Tchaikovsky Research - User contributions [en-gb]

Fyodor Maslov

2026-09-17T08:15:44Z

Brett: /* Notes and References */

__NOTOC__
{{picture|file=Maslov Family.jpg|size=400px|caption='''Fyodor Maslov''' (1840-1915) is seated at the table in the centre of the photograph, which shows him together with (from left to right) his sisters [[Varvara Maslova|Varvara]] and [[Anna Maslova|Anna]], the composer [[Sergey Taneyev]], and brother Nikolay Maslov}}
Russian lawyer and jurist (b. 15/27 July 1840; d. 15/28 March 1915), born '''''Fyodor Ivanovich Maslov''''' (Фёдор Иванович Маслов).

A contemporary of Tchaikovsky's at the Imperial School of Jurisprudence in [[Saint Petersburg]] during the 1850s, and a colleague of the composer's at the Ministry of Justice from 1860 to 1861, Fyodor Maslov moved to [[Moscow]] with his sisters in 1869. Despite his liberal views, he rose to become chairman of the judicial service for the [[Moscow]] region. Maslov was considered an outstanding expert in Russian and European law, and he was also a fine raconteur and amateur poet. Among his other hobbies were music, history, philosophy, genealogy, astronomy, numismatics, photography, book collecting, and travelling. The composer [[Sergey Taneyev]] became a very close friend of Maslov, to whose scrutiny he often submitted his works, as well as of Fyodor's sisters [[Anna Maslova|Anna]], [[Varvara Maslova|Varvara]], and [[Sofya Maslova|Sofya]], and his brother Nikolay (1853-1920). [[Taneyev]] spent many happy summers on the Maslovs' estate Selishche, in Oryol province. It was there that he worked on his opera ''Oresteia'' from 1882 to 1894, and on his book ''Convertible Counterpoint in the Strict Style'' from 1887 to 1906. [[Lev Tolstoy]]'s wife, the countess Sofya Andreyevna, was another frequent guest at Selishche in the 1890s, and her husband would later borrow books from Fyodor Maslov's extensive library when working on the novel ''Resurrection'' (1899) and the story ''Hadji Murad'' (1904).

Tchaikovsky was also on friendly terms with the Maslov family, and during his periodical visits to [[Moscow]] in later years he would sometimes dine at their house. He was invited to spend the summer with them at Selishche as well, but never got round to doing so.

==Memoirs of Tchaikovsky==
After the composer's death, Maslov recalled their time together at the Imperial School of Jurisprudence, and later the Ministry of Justice<ref name="note1"/>.

<blockquote>
Pyotr Ilyich was the favorite not only of his classmates, but also of his superiors. No one enjoyed more widespread sympathy than him. Owing to his fine outward appearance, everyone was attracted to him and placed him in the highest regard.

At his arrival in the seventh form, Pyotr Ilyich was particularly friendly with Belyavsky <ref name="note2"/>, but I soon replaced the latter. In the second half of the seventh and first half of the sixth form we were almost inseparable. In our last year, we were joined by Apukhtin, my fellow townsman <ref name="note3"/>. This arrangement continued until the end of 1853, when a conflict occurred. I had been ill for a while and stayed in the infirmary. Upon my return, I was very surprised to see that my deskmate was no longer Tchaikovsky. He was sitting with his new friend [[Apukhtin]]. A quarrel ensued. We former friends ceased to talk with one another. Tchaikovsky and I were reconciled in the fifth form before the end of the course, and after that remained friendly our whole lives, but our initial intimacy could no longer be restored. [[Apukhtin]] and I were never reconciled.

In the musical relations between students, Pyotr Ilyich, of course, held the primary position, but he did not find in the others a shared interest in his vocation. We were merely amused by the musical tricks he showed us, such as guessing keys and playing the piano with a towel covering the keys. From his earliest days at the school, he was a singer, and for the first three years stood with the second sopranos, for whom he was the precentor. This was necessary because the other sopranos there had weak voices and a poor sense of pitch. Being surrounded by singers who were out of tune caused him considerable distress. Nonetheless, Lomakin<ref name="note4"/> always noticed him. In the seventh and sixth forms, Pyotr Ilyich sang the trio "Many years to you, Master" on Catherine's day in the bishop's service. Later in the fifth form, he sang "Let my prayer arise", no longer as a soprano, but as an alto. The regent was always a pupil from the first form. This was because their responsibilities extended beyond music. They were responsible for gathering the students for singing, which required the authority of someone senior in age and position within the school. But in the year 1853/54, there was no sufficiently capable musician in the senior course to become regent, and so the role was assigned to a student of the junior course, Gamaley. In 1856/57, he was replaced by Christanovich (brother of the composer), [in] 1857/58 - Yurenev, and in the autumn of 1858, Tchaikovsky. He remained regent for a limited time, no longer than two months, because he demonstrated neither the ability nor inclination to command. Seletsky, former the assistant, replaced him.

Pyotr Ilyich began smoking very early, although his closest friends were not smokers.

In his everyday life he distinguished himself through his disorganization and negligence. He lent almost the entirety of his father's library to his classmates, even though he himself, using others' books, did not care to return them. In 1869 in [[Moscow]], I found in possession of the conservatory professor – with no connection to jurisprudence whatsoever - a legal work on "embezzlement", still the property of the school, and, amongst others, three copies of Stoyanovsky's manual on criminal procedure.

Pyotr Ilyich was forever without his textbooks and borrowed them from classmates, although his desk was practically communal property - anyone could rummage around it as they pleased. During examinations in the senior course, Pyotr Ilyich and I studied together. We chose the Summer Garden as our place to study, and, so as to not drag along our notes and textbooks, we hid them in the hollow of an old lime tree, covered with slates on top. At the end of exams, I retrieved my notes from there. Pyotr Ilyich constantly forgot to do this, and his schoolwork, perhaps, to this day, is rotting in one of Peter the Great's trees.

Pyotr Ilyich had an interest in literature and took an active role in the journal "School Herald" <ref name="note5"/>, published in the fifth form by the editors Apukhtin and Ertell. He wrote in the journal a remarkably light and acutely crafted essay on "The Literary History of Our Class" [[TH]] 367]] (1854).

In the final years of his school life, Tchaikovsky wrote a diary titled "Everything", where he poured all the secrets of his soul. But he was so trusting and naïve that he kept it not under a lock, but in a general pile on the same desk where he kept his and others' books and notes.
</blockquote>

==Correspondence with Tchaikovsky==
One letter from Tchaikovsky to Fyodor Maslov has survived, dating from 1882, and has been translated into English on this website:
* '''[[Letter 2074]]''' – 10/22 August 1882, from [[Moscow]] (addressed jointly to Fyodor and to [[Anna Maslova]], [[Sofya Maslova]] and [[Varvara Maslova]]).

One letter from Maslov to the composer, dating from 19 November/1 December 1887, is preserved in the {{RUS-KLč}} at [[Klin]] (a{{sup|4}}, No. 2386).

==Bibliography==
* {{bib|1962/62}} (1962)
* {{bib|1973/67}} (1973)
* {{bib|1979/74}} (1979)
* {{bib|1980/100}} (1980)
* {{bib|1993/151}} (1993)
* {{bib|1994/98}} (1994)
* {{bib|1999/70}} (1999)
* Slutskaya, T. {{und|«Очень хочется в Селище...» (Танеев и семья Масловых)}} in Fetisova, Ye. V. (ed.). {{und|Новое о Танееве}} (Moscow, 2007), p. 57–69.

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">First published in {{bib|1900/35}} (1900), p. 97–98. The English translation presented here is by Emily Liao.</ref>
<ref name="note2">Fyodor Fyodorovich Belyavsky (1839–1870), Tchaikovsky's fellow student at the School of Jurisprudence from 1852 to 1856.</ref>
<ref name="note3">Maslov's Selishche estate was situated not far from [[Aleksey Apukhtin]]'s estate at Rybnitsa.</ref>
<ref name="note4">Gavriil Yakimovich Lomakin (1812–1885), director of the choir at the Imperial School of Jurisprudence, and co-founder of the Free Music School in [[Saint Petersburg]] with [[Mily Balakirev]]. The student choir sang during services in the school chapel.</ref>
<ref name="note5">[[Modest Tchaikovsky]] recalled that "Copies [of the "School Herald"] were preserved throughout the years by [[Apukhtin]]. Shortly before his death, he recalled this to [[Vladimir Gerard|V. N. Gerard]]. Unfortunately, however, all attempts by the latter to search for them among the papers of the deceased poet remained unsuccessful" (see {{bib|1900/35}} (1900), p. 96).</ref>
</references>
[[Category:People|Maslov, Fyodor]]
[[Category:Correspondents|Maslov, Fyodor]]

Fyodor Maslov

2026-09-17T08:14:48Z

Brett:

__NOTOC__
{{picture|file=Maslov Family.jpg|size=400px|caption='''Fyodor Maslov''' (1840-1915) is seated at the table in the centre of the photograph, which shows him together with (from left to right) his sisters [[Varvara Maslova|Varvara]] and [[Anna Maslova|Anna]], the composer [[Sergey Taneyev]], and brother Nikolay Maslov}}
Russian lawyer and jurist (b. 15/27 July 1840; d. 15/28 March 1915), born '''''Fyodor Ivanovich Maslov''''' (Фёдор Иванович Маслов).

A contemporary of Tchaikovsky's at the Imperial School of Jurisprudence in [[Saint Petersburg]] during the 1850s, and a colleague of the composer's at the Ministry of Justice from 1860 to 1861, Fyodor Maslov moved to [[Moscow]] with his sisters in 1869. Despite his liberal views, he rose to become chairman of the judicial service for the [[Moscow]] region. Maslov was considered an outstanding expert in Russian and European law, and he was also a fine raconteur and amateur poet. Among his other hobbies were music, history, philosophy, genealogy, astronomy, numismatics, photography, book collecting, and travelling. The composer [[Sergey Taneyev]] became a very close friend of Maslov, to whose scrutiny he often submitted his works, as well as of Fyodor's sisters [[Anna Maslova|Anna]], [[Varvara Maslova|Varvara]], and [[Sofya Maslova|Sofya]], and his brother Nikolay (1853-1920). [[Taneyev]] spent many happy summers on the Maslovs' estate Selishche, in Oryol province. It was there that he worked on his opera ''Oresteia'' from 1882 to 1894, and on his book ''Convertible Counterpoint in the Strict Style'' from 1887 to 1906. [[Lev Tolstoy]]'s wife, the countess Sofya Andreyevna, was another frequent guest at Selishche in the 1890s, and her husband would later borrow books from Fyodor Maslov's extensive library when working on the novel ''Resurrection'' (1899) and the story ''Hadji Murad'' (1904).

Tchaikovsky was also on friendly terms with the Maslov family, and during his periodical visits to [[Moscow]] in later years he would sometimes dine at their house. He was invited to spend the summer with them at Selishche as well, but never got round to doing so.

==Memoirs of Tchaikovsky==
After the composer's death, Maslov recalled their time together at the Imperial School of Jurisprudence, and later the Ministry of Justice<ref name="note1"/>.

<blockquote>
Pyotr Ilyich was the favorite not only of his classmates, but also of his superiors. No one enjoyed more widespread sympathy than him. Owing to his fine outward appearance, everyone was attracted to him and placed him in the highest regard.

At his arrival in the seventh form, Pyotr Ilyich was particularly friendly with Belyavsky <ref name="note2"/>, but I soon replaced the latter. In the second half of the seventh and first half of the sixth form we were almost inseparable. In our last year, we were joined by Apukhtin, my fellow townsman <ref name="note3"/>. This arrangement continued until the end of 1853, when a conflict occurred. I had been ill for a while and stayed in the infirmary. Upon my return, I was very surprised to see that my deskmate was no longer Tchaikovsky. He was sitting with his new friend [[Apukhtin]]. A quarrel ensued. We former friends ceased to talk with one another. Tchaikovsky and I were reconciled in the fifth form before the end of the course, and after that remained friendly our whole lives, but our initial intimacy could no longer be restored. [[Apukhtin]] and I were never reconciled.

In the musical relations between students, Pyotr Ilyich, of course, held the primary position, but he did not find in the others a shared interest in his vocation. We were merely amused by the musical tricks he showed us, such as guessing keys and playing the piano with a towel covering the keys. From his earliest days at the school, he was a singer, and for the first three years stood with the second sopranos, for whom he was the precentor. This was necessary because the other sopranos there had weak voices and a poor sense of pitch. Being surrounded by singers who were out of tune caused him considerable distress. Nonetheless, Lomakin<ref name="note4"/> always noticed him. In the seventh and sixth forms, Pyotr Ilyich sang the trio "Many years to you, Master" on Catherine's day in the bishop's service. Later in the fifth form, he sang "Let my prayer arise", no longer as a soprano, but as an alto. The regent was always a pupil from the first form. This was because their responsibilities extended beyond music. They were responsible for gathering the students for singing, which required the authority of someone senior in age and position within the school. But in the year 1853/54, there was no sufficiently capable musician in the senior course to become regent, and so the role was assigned to a student of the junior course, Gamaley. In 1856/57, he was replaced by Christanovich (brother of the composer), [in] 1857/58 - Yurenev, and in the autumn of 1858, Tchaikovsky. He remained regent for a limited time, no longer than two months, because he demonstrated neither the ability nor inclination to command. Seletsky, former the assistant, replaced him.

Pyotr Ilyich began smoking very early, although his closest friends were not smokers.

In his everyday life he distinguished himself through his disorganization and negligence. He lent almost the entirety of his father's library to his classmates, even though he himself, using others' books, did not care to return them. In 1869 in [[Moscow]], I found in possession of the conservatory professor – with no connection to jurisprudence whatsoever - a legal work on "embezzlement", still the property of the school, and, amongst others, three copies of Stoyanovsky's manual on criminal procedure.

Pyotr Ilyich was forever without his textbooks and borrowed them from classmates, although his desk was practically communal property - anyone could rummage around it as they pleased. During examinations in the senior course, Pyotr Ilyich and I studied together. We chose the Summer Garden as our place to study, and, so as to not drag along our notes and textbooks, we hid them in the hollow of an old lime tree, covered with slates on top. At the end of exams, I retrieved my notes from there. Pyotr Ilyich constantly forgot to do this, and his schoolwork, perhaps, to this day, is rotting in one of Peter the Great's trees.

Pyotr Ilyich had an interest in literature and took an active role in the journal "School Herald" <ref name="note5"/>, published in the fifth form by the editors Apukhtin and Ertell. He wrote in the journal a remarkably light and acutely crafted essay on "The Literary History of Our Class" [[TH]] 367]] (1854).

In the final years of his school life, Tchaikovsky wrote a diary titled "Everything", where he poured all the secrets of his soul. But he was so trusting and naïve that he kept it not under a lock, but in a general pile on the same desk where he kept his and others' books and notes.
</blockquote>

==Correspondence with Tchaikovsky==
One letter from Tchaikovsky to Fyodor Maslov has survived, dating from 1882, and has been translated into English on this website:
* '''[[Letter 2074]]''' – 10/22 August 1882, from [[Moscow]] (addressed jointly to Fyodor and to [[Anna Maslova]], [[Sofya Maslova]] and [[Varvara Maslova]]).

One letter from Maslov to the composer, dating from 19 November/1 December 1887, is preserved in the {{RUS-KLč}} at [[Klin]] (a{{sup|4}}, No. 2386).

==Bibliography==
* {{bib|1962/62}} (1962)
* {{bib|1973/67}} (1973)
* {{bib|1979/74}} (1979)
* {{bib|1980/100}} (1980)
* {{bib|1993/151}} (1993)
* {{bib|1994/98}} (1994)
* {{bib|1999/70}} (1999)
* Slutskaya, T. {{und|«Очень хочется в Селище...» (Танеев и семья Масловых)}} in Fetisova, Ye. V. (ed.). {{und|Новое о Танееве}} (Moscow, 2007), p. 57–69.

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">First published in {{bib|1900/35}} (1900), p. 97–98.</ref>
<ref name="note2">Fyodor Fyodorovich Belyavsky (1839–1870), Tchaikovsky's fellow student at the School of Jurisprudence from 1852 to 1856.</ref>
<ref name="note3">Maslov's Selishche estate was situated not far from [[Aleksey Apukhtin]]'s estate at Rybnitsa.</ref>
<ref name="note4">Gavriil Yakimovich Lomakin (1812–1885), director of the choir at the Imperial School of Jurisprudence, and co-founder of the Free Music School in [[Saint Petersburg]] with [[Mily Balakirev]]. The student choir sang during services in the school chapel.</ref>
<ref name="note5">[[Modest Tchaikovsky]] recalled that "Copies [of the "School Herald"] were preserved throughout the years by [[Apukhtin]]. Shortly before his death, he recalled this to [[Vladimir Gerard|V. N. Gerard]]. Unfortunately, however, all attempts by the latter to search for them among the papers of the deceased poet remained unsuccessful" (see {{bib|1900/35}} (1900), p. 96).</ref>
</references>
[[Category:People|Maslov, Fyodor]]
[[Category:Correspondents|Maslov, Fyodor]]

Letter 538

2026-08-31T15:21:39Z

Brett:

{{letterhead
|Date=19/31 January 1877
|To=[[Modest Tchaikovsky]]
|Place=[[Moscow]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1470)
|Publication={{bib|1961/38|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VI}} (1961), p. 110–111 (abridged) {{bibx|1995/123| П. И. Чайковский. Забытое и новое}} (1995), p. 129–131 {{bibx|1998/70|Tchaikovsky and his World}} (1998), p. 66–69 (English translation)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Alexander Poznansky
|Original text={{right|''Москва'' 19 янв[аря] 1877}}
{{centre|Милый Модя!}}
Благодарю за прекрасное письмо, полученное на прошлой неделе. Сел тебе писать, ибо ощущаю потребность излить свои чувства в сочувственную душу. Кому как не тебе поведать сладкую тайну моего сердца!

Я ''влюблён'', — как давно уж не был влюблён. Догадайся в кого? Он среднего роста, белокур, имеет чудные, коричневые (с туманной поволокой, свойственной сильно близоруким людям) глаза. Он носит pince-nez, а иногда очки, чего я терпеть не могу. Одевается он очень тщательно и чисто, носит толстую золотую цепочку и всегда хорошенькие из благородного металла запонки. Рука у него небольшая {{*}}, но совершенно идеальная по форме. Она столь восхитительна, что я охотно прощаю ей некоторые искажения и некрасивые подробности, происходящие от частого соприкосновения кончика пальцев к струнам. Говорит он сильно в ''нос'', причём в тембре голоса звучит ласковость и сердечность. Акцент у него слегка южнорусский и даже польский, ибо он родился и провёл детство в Стороне польской. Но этот акцент в течение 6-летнего пребывания в Москве сильно ''омосквичился''. В сумме, т. е. сложивши этот акцент с ласковостью голосового тембра и прелестными губками, на которых начинают вырастать пушисто-белокурые усики, получается что-то восхитительное. Он очень неглуп, очень талантлив к музыке и одарён вообще натурой изящной, далёкой от всякой пошлости и сальности...

Я его знаю уже 6 лет. Он мне всегда нравился, и я уж несколько раз понемножку влюблялся в него. Это были разбеги моей любви. Теперь я разбежался и ''втюрился'' самым окончательным образом. Не могу сказать, чтоб моя любовь была совсем чиста. Когда он ласкает меня рукой, когда он лежит, склонивши голову на мою грудь, а я перебираю рукой его волосы и тайно целую их, когда по целым часам я держу его руку в своей и изнемогаю в борьбе с поползновением упасть к его ногам и поцеловать эти ножки {{**}} , — страсть бушует во мне с невообразимой силой, голос мой дрожит, как у юноши, и я говорю какую-то бессмыслицу. Однако же я далёк от желания телесной связи. Я чувствую, что если б ''это случилось'', я охладел бы к нему. Мне было ''бы'' противно, если б этот ''чудный юноша'' унизился до совокупления с состарившимся и толстобрюхим мужчиной. Как это было бы отвратительно и как сам себе сделался бы гадок! Этого не нужно.

Мне нужно одно: чтобы он знал, что я его люблю бесконечно, и чтоб он был добрым и снисходительным деспотом и кумиром. Мне невозможно было скрыть мои чувства к нему, хотя сначала я очень старался об этом. Я видел, что он все замечает и понимает меня. Впрочем, ты можешь себе представить, до чего я искусен в сокрытии своих чувств? Манера моя ''пожирать'' глазами любимый предмет всегда выдаёт меня. Вчера я себя окончательно выдал. Это случилось так. Я сидел у него. (Он живёт в нумерах, очень чисто, даже не без роскоши.) Он писал ''andante'' из своего концерта на своём хорейском месте; я рядом с ним, сбоку, притворялся, что читаю, между тем как я был занят рассматриванием разных подробностей лица и рук. Зачем-то понадобилось ему полезть в стол, и там он нашёл письмо одного своего товарища, писанное летом. Он стал его перечитывать, затем сел за пианино и сыграл какую-то минорную штучку, приложенную к письму.

— ''Я'': Что это такое? — ''Он'' (улыбаясь): Это письмо Порубиновского и песнь без слов его сочинения! — ''Я'': Не ожидал, что ''П.'' может так мило писать? — ''Он'': Ещё бы. Ведь это он воспевает свою любовь ко мне — ''Я'': Котек! Дайте мне, ради Бога, прочесть это письмо — ''Он'' (отдавая письмо и усаживаясь около меня): Читайте.

Я начал читать письмо. Оно наполнено подробностями о Консерватории и его сестре, приехавшей летом сюда, чтоб поступить в Консерваторию. В конце письма следующее место обратило особенное моё внимание. «''Когда ты наконец приедешь? я совсем стосковался по тебе. Всё свои амурные похождения с женщинами бросил, всё мне опротивело и надоело. Я думаю только об одном тебе. Я тебя люблю, как будто ты самая прелестная молодая девушка. Мою тоску и мою любовь я выразил в прилагаемой песне без слов. Ради Бога, пиши мне. Когда я читал твоё ласковое последнее письмо, то испытал самое большое счастье, какое до сих пор было в моей жизни''».

— ''Я''. Я и не знал, что Порубиновский Вас так любит — ''Он'', Да. Это такая бескорыстная и чистая любовь! (Хитро улыбаясь и гладя меня рукой по коленам ((''это его манера'')). ''Не то что Ваша любовь!!!'' — ''Я.'' (Восхищённый до небес тем, что он признает мою любовь.) Может быть, моя любовь и корыстная, но Вы можете быть уверены, что сто тысяч Порубиновских не могут Вас любить, как я!

Тут меня прорвало. Я сделал ''полное'' признание в любви, умоляя не сердиться, не стесняться, не гнать меня, если я на скучаю, и т. д. Всё эти признания были приняты с тысячью разных маленьких ласк, трепаний по плечу и ''щёк'', глажений по голове и т. п. Я не в состоянии тебе выразить всю полноту блаженства, которое я испытывал, выдавая себя с руками и ногами.

Нужно тебе сказать, что вчера был канун его отъезда в Киев, где он скоро даст концерт. После ''признания'' он предложил съездить за город поужинать. Была восхитительная лунная ночь. Я нанял тройку, и мы полетели. Я не могу рассказать тебе тысячи подробностей, причинявших мне неизъяснимое блаженство. Я его кутал, обнимал, оберегал. Он жаловался на холод в кончике носа. Я голой рукой придерживал все время воротник его шубы, чтобы согреть этот священный для меня кончик. Замерзание ''руки'' причиняло мне боль и вместе самое сладкое чувство сознания, что я страдаю для него. В ''Стрельне'', в зимнем саду, я встретил компанию Ленина, Риволя и ''tutti quanti''. Господи, до чего они показались мне жалки в своём циническом и прозаическом разврате! Оттуда мы поехали к ''Яру'' и ужинали в отдельной комнате. Ему после ужина захотелось спать, и он лёг на диван, употребив мои колени как подушки. Господи, какая это была полнота блаженства! Он ласково подсмеивался над моими нежностями и все повторял, что моя ''любовь'' не то, что любовь Порубиновского. Моя, дескать, корыстна и не чиста. Его любовь бескорыстна и чиста. Мы говорили о пиэсе, которую он ''велел'' мне написать для его великопостного концерта. Он повторял, что рассердится, если я не напишу этой пиэсы. В три часа мы уехали.

Я проснулся сегодня с ощущением испытанного счастья и с полным отсутствием того отрезвления чувств, которое по утрам заставляло меня прежде так часто раскаиваться в том, что накануне зашёл слишком далеко. Я чрезвычайно легко перенёс сегодня свои классы, был снисходителен и ласков с учениками, к их изумлению, все время острил и шутил так, что они катались со смеху. В 11 часов он вызвал меня из класса, чтоб проститься. Мы простились, но я кончил класс раньше и полетел на Курскую дорогу, чтобы ещё раз увидеть его. Он был очень ласков, весел и мил. В 1½ поезд умчал его. Я не недоволен, что он уехал. Во 1-х, он скоро вернётся. Во-2-х, мне необходимо собраться с мыслями и успокоиться. Все последнее время я ''ровно'' ничего не делал и решительно ни у кого не бывал, кроме тех, у кого и он бывает. Шиловский и Кондратьев оба на меня сердятся. В-3-х, я рад, что буду иметь случай писать ему и выразить все то, что не удалось высказать.

А между тем я затеял одно очень смелое предприятие. Хочу ехать в марте в Париж и дать там концерт. Я даже вступил в прямые сношения с Colonn'ом (президентом общества des jeunes artistes) и другими лицами. Но на какие деньги я сделаю все это! Денежные дела ужасны: в долгу как в шёлку. Впрочем, плевать на это. Модя, крепко тебя целую. Здесь был ''Коля'' с женой; они ''очень'' жаловались на тебя за то, что в последнее время ты избегал их, боясь, что они потребуют долг за портрет. Постарайся скорее заплатить.

Ради Бога, чтоб письмо это не попалось на глаза Алине. Колю прижимаю нежно к сердцу. Merci за его чудное письмо.
{{right|П. Чайковский}}
-----
{{*}} Я говорю: ''но'', потому что не люблю маленьких рук 
{{**}} Маленькие и изящные.

|Translated text={{right|''Moscow'' 19 January 1877}}
{{centre|Dear Modya!}}
Thank you for the wonderful letter that I received last week. I am sitting down to write to you because I feel a need to pour out my feelings to a sympathetic soul. To whom else but you can I entrust the sweet secret of my heart!

I am ''in love'', as I haven't been in love for a long time. Can you guess with whom? <ref name="note1"/> He is of middle height, fair, with wonderful, brown eyes (with a misty gleam characteristic of extremely nearsighted people). He wears a pince-nez, and sometimes spectacles, which I cannot stand. He dresses with great care and cleanliness, wears a thick golden chain and always pretty cuff-links of noble metal. His hands are not large{{*}}, but utterly ideal in form. They are so delightful that I readily forgive them certain distortions and ugly details arising from frequent contact of the fingertips with the strings. He speaks with a heavily ''nasal'' voice, moreover tenderness and sincerity resonate in the timbre of his voice. His accent is slightly southern-Russian and even Polish, for he was born and spent his childhood in Polish lands. But in the course of his six-year stay in Moscow this accent has been severely ''moscovized''. In sum, i.e., adding this accent to the tenderness of his vocal timbre and charming lips, on which downy-fair whiskers are beginning to grow, the result is something delightful. He is quite smart, very talented in music and in general blessed with a fine nature, far from any kind of vulgarity and greasiness…

I have known him for six years already. I always liked him, and on several occasions I have felt a little bit in love with him. That was like a trial run for my love. Now I have momentum and have ''run right into him'' in the most decisive fashion. I cannot say that my love is completely pure. When he caresses me with his hand, when he lies with his head on my chest and I play with his hair and secretly kiss it, when for hours on end I hold his hand in my own and tire in the battle against the urge to fall at his feet and kiss these little feet{{**}} , passion rages with me with unimaginable force, my voice shakes like that of a youth, and I speak some kind of nonsense. However, I am far from desiring physical consummation. I feel that if ''that occurred'' I would cool to him. I ''would'' feel disgusted if this ''wonderful youth'' stooped to sex with an aged and fat-bellied man. How horrible this would be and how disgusting I would become to myself! It is not called for.

My only need is for him to know that I love him endlessly and for him to be a kind and indulgent despot and idol. It is impossible for me to hide my feelings for him, although I tried hard to do so at first. I saw that he noticed everything and understood me. But then can you imagine how artful I am in hiding my feelings? My habit of ''devouring'' any beloved object always gives me away. Yesterday I gave myself away completely. It happened like this: I was sitting in his place (he takes rooms, very clean, even with some luxury). He was writing out the ''andante'' from his concerto at his podium. I was beside him, pretending to read, while scrutinising various details of his face and hands. For some reason he needed to reach into the desk where he found a letter from one of his friends, written last summer. He began to re-read it, then he sat at the piano and played some small piece in a minor key that was appended to the letter.

— ''I'': What's that? — ''He'' (smiling): It's a letter from Porubinovsky <ref name="note2"/> and an instrumental song of his composition! — ''I'': I did not think that Porubinovsky could write such dear things? — ''He'': Of course. But here he is singing of his love for me — ''I'': Kotek! For God's sake let me read that letter — ''He'' (giving me the letter and sitting near me): Go ahead.

I began to read the letter. It was filled with details about the Conservatory and about his sister, who last summer came here to enter the Conservatory. At the end of the letter my attention was especially attracted by the following passage: "''When will you finally arrive? I miss you terribly. I have given up all my amorous adventures with women, everything has become disgusting and unbearable for me. I think only of you. I love you as if you were the most charming young maiden. I have expressed my yearning and my love in the appended instrumental song. For God's sake write to me. When I read your last, tender letter I experienced the greatest happiness that has ever been in my life''".

— ''I'': I did not know that Porubinovsky loves you so — ''He'': Yes. His is such selfless and pure love! (Smiling slyly and stroking my knees with his hand (''that's his habit''): ''Not like your love!!!'' — ''I'' (thrilled to the skies by his recognition of my love): Perhaps my love is selfish, but you can be sure that one hundred thousand Porubinovskys could not love you as I do!

And here I burst. I made a ''total'' confession of love, begging him not to be angry, not to feel constrained if I bore him, etc. All of these confessions were met with a thousand various small caresses, strokes on the shoulder, ''cheeks'', and strokes across my head. I am incapable of expressing to you the full degree of bliss that I experienced by completely giving myself away.

I must tell you that yesterday was the eve of his departure for [[Kiev]], where he is soon to give a concert. After my ''confession'' he suggested we travel out of town for supper. It was a delightful, moonlit night. I hired a carriage and we flew off. I cannot tell you the thousand details that caused me ineluctable bliss. I wrapped him up, hugged him, guarded him. He complained of the frost on the tip of his nose. I held the collar of his fur coat the whole time with my bare hand in order to warm this nose tip, so holy for me. The freezing of my ''hand'' caused me pain and, at the same time, the sweet thought of knowing that I was suffering for him. In ''Strelna'', in the winter garden, I met the group of Lenin, Rivol and ''tutti quanti'' <ref name="note3"/>. Lord, how pitiful they all seemed to me in their cynical and ironic debauchery! From there we went to ''Yar'' <ref name="note4"/> and suppered in a private room. After dining he felt sleepy and lay down on the sofa, using my knees for a pillow. Lord, what utter bliss this was! He tenderly ridiculed my expressions of affection and kept repeating that my ''love'' is not the same as that of Porubinovsky. Mine is supposedly selfish and impure. His love is selfless and pure. We spoke of the piece he ''ordered'' me to write for his Lenten concert <ref name="note5"/>. He repeated over and over that he would become angry if didn't write this piece. We left at three o'clock.

I awoke today with a feeling of unknown happiness and with a complete absence of that emotional sobriety that used to make me repent in the morning for having gone too far the day before. I bore my classes today with extreme ease, was indulgent and tender with my pupils, and to their surprise made witticisms and jokes the whole time so that they were rolling with laughter. At eleven o'clock he summoned me out of the class so as to pay his farewell. We parted, but I ended class early and flew to the Kursk railway so as to see him once more. He was very tender, merry and dear. At half-past-one the train rushed him off. I am not upset that he left. Firstly, he shall soon return. Secondly, I need to gather my thoughts and calm down. I've done ''precisely'' nothing recently, and have seen absolutely nobody apart from those whom he visits. [[Vladimir Shilovsky|Shilovsky]] and [[Kondratyev]] are both angry at me. Thirdly, I am glad that I shall have occasion to write to him and express all that I have not been able to say.

And meanwhile I have begun one very bold enterprise. I want to travel to Paris in March and give a concert there. I have even entered into direct negotiations with [[Colonne]] (the president of the society of jeunes artistes) and other officials. But how will I pay for it all! My financial affairs are terrible: I am in debt up to my ears. But I don't care. [[Modya]], I kiss you sincerely. ''[[Nikolay Tchaikovsky|Kolya]]'' <ref name="note6"/> and his wife were here; they ''really'' complained about you for avoiding them recently in the fear that they will demand you pay your debt for the portrait. Try to pay as soon as possible.

For God's sake don't let [[Alina Bryullova|Alina]] <ref name="note7"/> catch sight of this letter. I hug [[Nikolay Konradi|Kolya]] tenderly and sincerely. Merci for his wonderful letter.

{{right|P. Tchaikovsky}}
-----
{{*}} I say ''but'' because I don't like small hands 
{{**}} Little and exquisite.
}}

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">This most revealing letter concerns Tchaikovsky's love affair with the twenty-one-year-old Conservatory student [[Iosif Kotek]] (1855-1885), who in time would develop into a moderately renowned violinist. Though primarily heterosexual, [[Kotek]] would play an important part in the composer's emotional attachments in the following years.</ref>
<ref name="note2">Porubinovsky was a student in the Moscow Conservatory.</ref>
<ref name="note3">"tutti quanti" (Italian) {{=}} "all the rest", i.e. in this case other homosexuals in [[Moscow]].</ref>
<ref name="note4">A fancy restaurant in [[Moscow]].</ref>
<ref name="note5">The ''[[Valse-Scherzo, Op. 34|Valse-Scherzo]]'' for violin and orchestra, Op. 34, which Tchaikovsky also allowed [[Kotek]] to orchestrate.</ref>
<ref name="note6">Tchaikovsky's older brother, [[Nikolay Tchaikovsky|Nikolay]].</ref>
<ref name="note7">[[Alina Bryullova]], mother of [[Modest]]'s pupil [[Nikolay Konradi|Nikolay ("Kolya") Konradi]].</ref>
</references>
{{DEFAULTSORT:Letter 0538}}

Letter 1448

2026-08-31T15:13:05Z

Brett:

{{letterhead
|Date=14/26 March 1880
|To=[[Nikolay Konradi]]
|Place=[[Saint Petersburg]]
|Language=Russian
|Autograph={{locunknown}}
|Publication={{bibx|1951/52|П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма}} (1951), p. 260–261 {{bib|1965/80|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том IX}} (1965), p. 80.
|Notes=Manuscript copy in [[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}}
}}
==Text and Translation==
Based on a handwritten copy in the {{RUS-KLč}} at [[Klin]], which may contain differences in formatting and content from Tchaikovsky's original letter.
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|Петербург 14 марта}}
Спасибо тебе, мой милый, дорогой мальчик, за письмо. Я так был рад увидеть твой почерк на письме, что несколько раз поцеловал его. Как бы мне хотелось тебя поцеловать в твою милую рожицу!

Модя тебе расскажет, что я здесь делаю и как живу. Сегодня я обедал с твоим папой в ресторане, и мы ели устрицы, Папе очень хочется, чтобы Модя и ты поехали на Кавказ, а уж потом в Гранкино. У мамы твоей я бываю довольно часто. Она здорова, а ''Вера'' стала очаровательной девочкой. ''Ваня'' не совсем ещё поправился. Вчера утром он был у меня, и я нашёл его очень бледным. У него была лихорадка, и я сейчас же послал его купить ''хинину''. Завтра утром он будет у меня, и мы пойдём с ним покупать ему рубашки и сапоги. Ваня ''очень'' милый мальчик, и все им очень довольны. «''Зайчик''» такой же милый, как и был, и очень ласкал меня. Скажи Алёше, что я ему очень благодарен за его письмо, что оно написано очень мило, но всё-таки есть несколько грубых ошибок, напр[имер]: «''въстретил''». Скажи ему также, что я очень им доволен за то, что он хорошо себя ведёт и радует Модеста. Я ему скоро буду писать отдельно.

Целую тебя, мой дорогой и милый Количка!
{{right|Твой Петя}}
Я встретил недавно ''Соню'' на улице. Она скучает, что Модест и ты ей не пишете.

|Translated text={{right|[[Petersburg]] 14 March}}
Thank you, my dear, sweet boy, for your letter. I was so happy to see your handwriting on the letter that I kissed it several times. How I should like to kiss your sweet face!

[[Modya]] will tell you what I am doing here and how I am living. Today I had dinner with your papa in a restaurant, and we ate oysters. Your papa very much wants [[Modest]] and you to go to the Caucasus, and from there to [[Grankino]]. I visit your mother quite often. She is well, and ''Vera'' has become a lovely young girl. ''Vanya'' has not altogether recovered yet. He was with me yesterday morning, and I found him very pale. He had a fever, and I immediately sent him off to buy ''quinine''. He will be with me tomorrow morning, and we will be going to buy him shirts and boots. Vanya is a ''very'' sweet boy, and everybody likes him. "''Bunny''" is just as sweet as ever, and he was very affectionate to me. Tell [[Alyosha]] that I am most grateful to him for his letter, that it is written very nicely, but there are still several sloppy mistakes, for example: "''met''". Tell him also that I am very pleased with him because he behaves well and pleases [[Modest]]. I shall write to him separately soon.

I kiss you, my dear and sweet [[Nikolay Konradi|Kolichka]]!
{{right|Yours Petya}}
I recently met ''Sonya'' on the street. She misses you and [[Modest]] writing to her.
}}

Letter 1400

2026-08-31T15:12:30Z

Brett:

{{letterhead
|Date=7/19 January–8/20 January 1880
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Rome]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 622)
|Publication={{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 294–295 {{bib|1965/80|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том IX}} (1965), p. 20–21
}}

==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Ivan Morozov
|Original text={{right|''Рим'' 7/19 янв[аря] 1880}}
Милый и дорогой мой друг! Провожу очень грустные дни; чувствую себя нехорошо и в физическом и в нравственном отношении. Во-первых, я, должно быть, порядком простудился, ибо вот уже несколько дней не могу поправиться. У меня несносная зубная боль, боль головы, ревматическая боль в ноге, бессонница и общее ненормальное состояние здоровья; во-вторых, я получил самые грустные известия из Петербурга. ''И Таня и сестра'' больны. Обе они до того слабы, что доктора не находят возможным, чтобы они могли поправиться в скором времени. Их посылают на юг, по всей вероятности, в Ниццу, как только состояние здоровья позволит им пуститься в путь. Лев Васильевич провожает их. Меня и Модеста они убедительно просят соединиться с ними, что мы, конечно, и сделаем. Теперь я жду телеграммы, которая должна меня известить о дне их выезда и о месте, в котором они будут жить. Я поеду приготовить им помещение. Разумеется, я буду рад их видеть, но при каких грустных обстоятельствах!
------
{{right|8/20 янв[аря] 1880}}
Боже мой! Что может быть справедливее той истины, что неприятные вести всегда приходят вереницей. Сейчас получил письмо от брата Анатолия, из коего узнаю, что мой отец очень болен. В течение 3-х дней он был безнадёжен, лежал в сильнейшем жару, метался, никого не узнавал, не мог говорить, и, по выражению брата, на лице его выражалось ''сильное страдание''. Его считали столь близким к концу, что даже решились не телеграфировать нам о болезни, так как рассчитывали, что мы все равно его не застанем. Но, по-видимому, его удивительно здоровая натура берет и на этот раз своё. В день письма Анатолия отцу было ''лучше'', а так как с тех пор никакой телеграммы мы не получили, то, значит, он выздоравливает. Но можно себе представить, какие следы оставит эта болезнь в его годы! А какие страдания испытывала бедная моя сестра с больной дочерью на руках и видя отца опасно больным. Анатолий пишет, что Тане лучше, но она до того слаба, что об отъезде ещё и думать нечего.

Теперь, милый друг, скажу Вам, что и я все ещё не могу поправиться, никуда не хожу, ничего не делаю и хандрю. Модест тоже нездоров и тоже простудился. Коля сильно кашляет, и завтра мы хотим посылать за доктором. Словом, переживаю невесёлые дни.

Дай Бог получить от Вас добрые вести, а главное, что Вы здоровы и твёрдо переносите предстоящую или уже совершившуюся разлуку с младшими детьми. Поступили ли они уже в Училище?

До свиданья, дорогой друг. Авось следующее моё письмо будет повеселее.
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Rome]]'' 7/19 January 1880}}
My dear and good friend! My days are spent very sadly; I feel unwell in both the physical and the mental sense. First of all, I must have caught a heavy cold, for I have not been able to recover for several days now. I have an unbearable toothache, a headache, rheumatic pain in the leg, insomnia and a generally ailing state of health; second of all, I received the most saddening news from Petersburg. ''Both [[Tanya]] and my sister'' are ill. Both are so frail that doctors consider it impossible for them to recover in the near future. They are going to be sent to the south, in all likelihood to [[Nice]], as soon as their state of health allows them to set off on their way. [[Lev Vasilyevich]] is chaperoning them. They have earnestly requested [[Modest]] and me to join them, which we, of course, shall do. Now I am awaiting a telegram that will inform me of the day of their leaving and where they will be living. I am going to prepare accommodation for them. Naturally, I shall be glad to see them, but in what sorry circumstances!
-------
{{right|8/20 January 1880}}
My God! How true it is that unpleasant news always arrives in a chain. I have just received a letter from my brother [[Anatoly]], from which I learned that my father is very ill. Over the course of 3 days, he has been lying hopelessly with the most severe fever, tossing and turning, recognising no one, unable to speak, and, as my brother put it, his face expressing ''tremendous suffering''. He was considered so close to the end that they decided not to telegraph to us about his illness, as they considered we would not reach him regardless. But, seemingly, his astonishingly healthy nature has prevailed again. On the day of [[Anatoly]]'s letter my father was ''better'', and because we have not received any telegrams since then, this means he is recovering. But I can imagine what vestiges this illness will leave behind! And what agonies my poor sister endured with a sick daughter on her hands, seeing her father severely ill. [[Anatoly]] writes that [[Tanya]] is better, but she is so weak, that there is no thought about departing yet.

Now, my dear friend, I shall tell you, that I still cannot recover either, I go nowhere, I do nothing, and I am melancholic. [[Modest]] is also unwell and has a cold as well. [[Kolya]] has a strong cough, and tomorrow we want to send for a doctor. In short, we are living through despondent days.

God grant that we receive good news from you, most importantly that you are well and steadfastly enduring the forthcoming or already accomplished parting from your younger children. Are they attending the School yet?

Until we meet, dear friend. Perhaps my next letter will be more cheerful.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Slavonic March

2026-08-31T15:11:53Z

Brett: /* Duration */

Tchaikovsky's '''''Slavonic March''''' (Славянский марш) in B-flat minor, [[Op.]] 31 ([[TH]] 45 ; [[ČW]] 42), sometimes known by the French title '''''Marche slave''''', was composed and orchestrated in late September/early October 1876 in [[Moscow]] for a charity concert in aid of victims of the war between Serbia and Turkey.

==Instrumentation==
The March is scored for an orchestra comprising 2 piccolos, 2 flutes, 2 oboes, 2 clarinets (in B-flat), 2 bassoons + 4 horns (in F), 2 cornets (in B-flat), 2 trumpets (in B-flat), 3 trombones, tuba + 3 timpani, military drum, cymbals, bass drum, tam tam + violins I, violins II, violas, cellos, and double basses.

==Duration==
There is one movement: Moderato in modo di Marcia funebre (B-flat minor)—Più mosso. Allegro (B-flat major, 247 bars), lasting around 10 to 12 minutes in performance.

==Composition==
The March was commissioned by the director of the Russian Musical Society, [[Nikolay Rubinstein]], for a concert in aid of victims of the conflict between Serbia and Turkey <ref name="note1"/>. Tchaikovsky received the request around 20 September/2 October 1876, and the completed full score is dated 25 September/7 October.

During its composition and up to the time of publication, the composer himself referred to the March as the ''Serbo-Russian'': the autograph inscription on the title page of the manuscript score reads: "Serbo-Russian March on Slavonic folk themes" <ref name="note2"/>.

==Arrangements==
Tchaikovsky arranged the March for solo piano simultaneously with the full score.

==Performances==
The first performance of the March took place on 5/17 November 1876 in [[Moscow]], conducted by [[Nikolay Rubinstein]] at the first symphony concert of the Russian Musical Society, in aid of the Slavonic Charitable Society. The March had great success and was repeated by popular demand. Tchaikovsky wrote about this concert on 8/20 November 1876 to [[Aleksandra Davydova]]: "Last Saturday my ''Serbo-Russian'' march was played here for the first time, which produced a whole storm of patriotic enthusiasm" <ref name="note3"/>.

Other notable early performances included:
* [[Saint Petersburg]], Mariinsky Theatre, charity concert, 26 December 1876/7 January 1877, conducted by [[Eduard Nápravník]]
* [[Moscow]], Bolshoi Theatre concert, 13/25 February 1877, conducted by Tchaikovsky
* Manchester, Hallé Orchestra concert, 19 February/3 March 1881, conducted by Charles Hallé
* Boston, Music Hall, 23 February/7 March 1883, conducted by [[George Henschel]]
* [[London]], 5th London Symphony Concert, 1/13 December 1887, conducted by [[George Henschel]]
* [[Paris]], 23rd [[Colonne]] symphony concert, 24 March/5 April 1891, conducted by Tchaikovsky
* [[Moscow]], [[Aleksandr Ziloti]]'s concert, 6/18 November 1891, conducted by Tchaikovsky
* [[Saint Petersburg]], Charity Concert, 1/13 December 1891, conducted by Tchaikovsky
* Amsterdam, Concertgebouw, matinee concert, 18/30 July 1893, conducted by Jean Renard.

==Publication==
In October 1876, the March was printed by [[Pyotr Jurgenson]] in the author's arrangement for piano under the title ''Slavonic March''. The same publisher also printed an arrangement for piano duet by [[Aleksandra Batalina]] in February 1879; the full score in February 1880; and the orchestral parts in December 1887.

In 1889, a new edition of the full score and parts was produced <ref name="note5"/>, and in May 1893 an arrangement for two pianos and eight hands by [[Eduard Langer]] was published.

The full score and Tchaikovsky's solo piano arrangement of the Slavonic March were published in volumes 24 (1961) and 50Б (1965) respectively of the composer's ''[[Complete Collected Works]]'', edited by Irina Iordan. The statements of the anthem 'God Save the Tsar' were replaced with other music, with the original text confined to footnotes and appendices.

==Autographs==
Tchaikovsky's manuscripts of the full score {{TOW2|slavyanskiy-marsh-na-narodno-slavyanskie-temy-2017-08-17|(ф. 88, No. 86)}} and solo piano arrangement {{TOW2|slavyanskiy-marsh-na-narodno-slavyanskie-temy|(ф. 88, No. 87)}} are preserved in the {{RUS-Mcm}} in [[Moscow]].

==Recordings==
{{reclink}}

==Related Works==
Tchaikovsky made use of authentic Serbian folksongs in his Slavonic March, which he marked on the manuscript of the piano arrangement:
* ''Sunce jarko, ne sijaš jednako'' [The bright sun doesn't shine everywhere], from bar 5
* ''Prag je ovo milog Srba'' [On the borders of our beloved Serbia], from bar 86
* ''Jer puščani prah ne zadaje njemu strah'' [Because he does not fear their guns], the fourth section of the song ''Радо иде Србин у војнике'' [The Serb is happy to go to war], from bar 104.

The central section and coda (bars 123–134, 205–219) quote from the Russian anthem ''God Save the Tsar'' (Боже Цапя храни) by Aleksey Lvov (1833).

In 1880, Tchaikovsky was asked by [[Karl Davydov]] to write music for one of a series of tableaux, depicting the principal events of the [[Alexander II]]'s reign, he was less than enthusiastic about the scene commissioned from him, described as "The moment at which news is received in Montenegro of Russia's declaration of war on Turkey (the Leader reading the manifesto to the Montenegrins)". "Montenegro? The reading of a manifest? I am discomfited by this, and so far my head is completely empty", he replied. "Would it be possible to slip my Serbo-Russian March into this performance? Perhaps this is a silly idea, but I still really do not understand what it is all about. If this question (regarding the march) could be settled by you in the affirmative, then, perhaps, you could even find it possible to have it illustrate the 7th scene" <ref name="note4"/>. However, this idea was rejected, and Tchaikovsky was required to devise [[Montenegro|new music]] instead.

==External Links==
* {{imslpscore|Slavonic_March,_Op.31_(Tchaikovsky,_Pyotr)|Slavonic March}}

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">See [[Letter 862]] to [[Nadezhda von Meck]], 24 June/6 August 1878.</ref>
<ref name="note2">See also [[Letter 862]] to [[Nadezhda von Meck]], 24 June/6 August 1878.</ref>
<ref name="note3">See [[Letter 1414]] to [[Karl Davydov]], 25 January/6 February 1880.</ref>
<ref name="note4">[[Letter 513]] to [[Aleksandra Davydova]], 8/20 November 1876.</ref>
<ref name="note5">See [[Letter 4361]] to [[Pyotr Jurgenson]], 30 March/11 April 1891.</ref>
</references>
[[Category:Orchestral Music]]

Letter 2778

2026-07-22T20:43:18Z

Brett:

{{letterhead
|Date=27 September/9 October 1885
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 949)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 74–75 (abridged) {{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 380–381 {{bib|1971/89|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIII}} (1971), p. 159–160
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''27 сент[ября] 1885 г[ода]'' ''с[ело] Майданово''}}
{{centre|Милый, дорогой друг!}}
Сейчас получил письмо Ваше, за которое премного благодарен Вам. Мне грустно было узнать из него, что Вы не поедете в Италию. Ведь, если не ошибаюсь, холера ослабевает, и, вероятно, зимой её вовсе не будет. Неужели Вы снова будете лишены наслаждения подышать воздухом Италии? Мне самому так хочется Италии, я ощущаю такую неотложную потребность в ней, что решил в конце зимы во что бы то ни стало отправиться месяца на 3 во Флоренцию, Рим и Неаполь. Теперь, когда я перестал быть бездомным скитальцем, путешествие будет иметь для меня двойную прелесть.

Я чрезвычайно доволен своим домиком, своим одиночеством и свободой, и беспрестанно благодарю Бога, ниспославшего мне, наконец, то, чего я так давно жаждал. Работу свою я, наконец, вполне окончил и сдал для гравировки. Покамест отдыхаю, но уже подумываю приняться за новый труд. Готовое первое действие оперы «''Чародейка''» лежит передо мной, и я уже начинаю увлекаться предстоящей задачей. Милый друг! Мне ''нравится'' высокомерное отношение, Ваше к опере. Вы правы, относясь к атому, в сущности, ''ложному роду искусства'' недоброжелательно. Но есть нечто неудержимое, влекущее всех композиторов к опере: это то, что только она одна даёт Вам средство сообщаться с ''массами'' публики. Мой «''Манфpeд''» будет сыгран раз другой и надолго скроется, и никто, кроме горсти знатоков, посещающих симфонические концерты, не узнает его. Тогда как опера, и именно только опера, сближает вас с людьми, роднит Вашу музыку с настоящей публикой, делает Вас достоянием не только отдельных маленьких кружков, но при благоприятных условиях всего народа. Я думаю, что в этом стремлении нет ничего предосудительного, т. е. что не тщеславие руководило Шуманом, когда он писал «''Геновефу''», или ''Бетховеном'', когда он сочинял своего «''Фиделио''», а естественное побуждение расширить круг своих слушателей, действовать на сердца по возможности большего числа людей. Не следует только при этом гоняться за внешними эффектами, а выбирать сюжеты, имеющие художественную цену, интересующие и задевающие за живое.

Я написал для училищного юбилея не ''кантату'', а просто хор, который на празднике должны петь воспитанники. Текст для этого хора также пришлось написать самому.

Милый друг! Перевод бюджетной суммы всего проще послать в заказном письме прямо сюда, т. е. в г. ''Клин''. Если же Вам почему-либо удобнее послать в Москву, то потрудитесь адресовать в магазин Юргенсона. Заранее бесконечно благодарю Вас.

Из письма Вл[адислава] Альб[ертовича] (которому прошу Вас передать поклон мой) вижу, что больная рука Ваша поправилась. Весьма радуюсь этому.

Желаю Вам, дорогая моя, всякого благополучия!

Беспредельно преданный,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''27 September 1885'' ''[[Maydanovo]] village''}}
{{centre|Dear, good friend!}}
I have just received your letter, for which I am most grateful. I was saddened to learn from it that you will not be going to Italy. After all, if I am not mistaken, the cholera is fading, and will probably disappear altogether this winter. Will you once again be deprived of the pleasure of breathing the Italian air? I myself am yearning for Italy so much, feeing such a pressing need for it, that I have decided at the end of winter to go to [[Florence]], [[Rome]] and [[Naples]] for 3 months at all costs. Now that I am no longer a homeless itinerant, travelling will have twice the charm for me.

I am incredibly content with my little house, my solitude and freedom, and I am constantly thanking God for having finally given me that which I have long desired. I have, at last, completely finished my work and handed it over for engraving. For the time being I am resting, but am already thinking about taking up a new work. The first act of the opera "''[[The Enchantress]]''" lies before me in draft, and I am already enthusiastic about the task ahead. Dear friend! I ''like'' your high-handed attitude towards opera. You are right to regard this essentially ''false form of art'' with suspicion. But there is something irresistible about opera that draws all composers to it; namely, the fact that it alone offers a means of communication with the ''masses'' of the public. My "''[[Manfred]]''" will be played once or twice and then disappear for ages, and no one besides a handful of connoisseurs who attend symphony concerts will know it. Whereas opera, and only opera, brings you closer to the people, introduces your music to a true audience, makes you the property not merely of individual small circles, but, under favourable circumstances, of a whole nation. I think that there is nothing reprehensible in this aspiration, i.e. that it was not vanity that guided [[Schumann]] when he wrote "''Genoveva''", or ''[[Beethoven]]'' when he composed his "''Fidelio''", but rather a natural urge to expand the circle of his listeners, to touch the hearts of the largest possible number of people. One ought not to chase external effects, however, but rather to choose subjects that have artistic merit, are interesting, and cut to the quick.

For the anniversary of the School, I have not written a ''cantata'', but rather a simple [[Jurists' Song|chorus]] for the alumni to sing at the celebrations. I was also obliged to write the text for this chorus myself.

Dear friend! The simplest way to transfer the budget amount is by registered post directly here, i.e. to ''[[Klin]]''. If for some reason it is more convenient for you to send it to [[Moscow]], then kindly address it to [[Jurgenson]]'s store. I am infinitely grateful to you in advance.

From [[Vladislav Albertovich]]'s letter (to whom I ask you to convey my regards), I see that your ailing hand has recovered. I am very happy about this.

I wish you every good fortune, my dear!

Boundlessly devoted,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 2380

2026-07-22T19:00:04Z

Brett:

{{letterhead
|Date=1/13 November 1883
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Kamenka]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 867)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 609 (abridged) {{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 234–235 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 271–272
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Каменка'' 1 ноября}}
{{centre|Дорогой, бесценный друг!}}
Прежде всего позвольте сказать несколько слов о перстне. Сегодня утром я получил письмо от Юргенсона, которое очень раздражило меня и обеспокоило. Отвечая на мой вопрос о выкупе перстня, он пишет, что будто этого нельзя теперь сделать, а нужно ждать ''двадцатых чисел ноября'', о чем, как он говорит, он уже ''прежде писал мне''. Но или я письма его не получил, или (что гораздо вероятнее), по свойственной ему рассеянности, он смешал ''октябрь'' с ''ноябрём''. Да и с какой стати нужно ждать ещё месяц, когда ''именно'' был назначен трёхмесячный срок, т. е. от 25 июля до 25 октября. Как бы то ни было, но я сейчас сам был на станции и отправил к Юргенсону телеграмму, прося его немедленно выкупить перстень и доставить по принадлежности, или дать мне объяснение, почему, теперь не выдают перстня. А Вы, ради Бога, простите, дорогая моя, если я невольно ввёл Вас в обман, т. е. доставлю перстень месяцем позже.

Я был бы совершенно доволен и счастлив здесь, если б не та болезненная суетливая потребность в ''спешной работе'', из-за которой без всякой надобности я страшно себя утомляю. Я, кажется, писал Вам, милый друг, что принялся за сочинение детских песенок. Это было бы приятным для меня отдохновением, если б тотчас же в пылу увлечения я не набросал множество эскизов, которые теперь жажду скорее выполнить. К чему эта торопливость? Чувствую, как это глупо, и не могу удержать своего бессмысленного рвения. Мало того. Вздумалось мне возобновить изучение английского языка; и это было бы хорошо, если б я делал свои, самим собой задаваемые уроки понемножку, на досуге. Нет! во мне загорелось неудержимое стремление поскорее выучиться настолько, чтобы свободно читать Диккенса, и вот я и этому занятию посвящаю несколько часов, так что буквально, за исключением обеда, завтрака и обязательной прогулки, я ни минуты не провожу иначе, как изо всей силы спеша что-то кончить. Это решительно болезненное явление. Но, к счастию, скоро моей лихорадочной деятельности будет положен поневоле предел, так как в скором времени предстоит вызов меня в Москву на постановку оперы.

Погода у нас стоит всё время удивительная. Вчера выпал порядочный дождь, а сегодня опять светло, тепло, чудно.

Жду с нетерпением известия о том, как Вы устроились и как себя чувствуете на новом месте. Откровенно должен признаться Вам, что, несмотря на все красоты местности и на климат, я не люблю ни Ниццы, ни Ментоны, ни Канны, и я не испытываю, думая о Вас, того радостного чувства, какие всегда имел, когда Вы жили в Италии, в настоящей Италии. Тем не менее рад, что Вам тепло. Будьте здоровы, дорогая, — это главное.

Ваш до гроба,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Kamenka]]'' 1 November}}
{{centre|Dear, invaluable friend!}}
First of al, allow me to say a few words about the ring. I received a letter from [[Jurgenson]] this morning which greatly irritated and disturbed me. In reply to my question about redeeming the ring, he writes as though this cannot be done now, but rather that it is necessary to wait until the ''twentieth of November'', about which, he says, he ''had already written to me before''. But either I did not receive his letter, or (which is far more likely), with his characteristic absent-mindedness he confused ''October'' with ''November''. And why on earth is it necessary to wait another month, when a term of ''exactly'' three months was stipulated, i.e. from 25 July until 25 October. Be that as it may, I was at the station just now and sent a telegram to [[Jurgenson]], asking him to buy back the ring immediately and deliver it to its rightful owner, or to give me an explanation as to why they are not giving me the ring now. But for God's sake, forgive me, my dear, if I unwittingly misled you, i.e. the ring is delivered a month later.

I would be thoroughly happy and content here, were it not for that deadly, frantic need for ''urgent work'', which takes an awful toll upon me without any necessity. I think I wrote to you, dear friend, that I had set about composing [[Sixteen Songs for Children|children's songs]]. This would have been a pleasant respite for me, had I not, in the heat of passion, immediately noted down a plethora of sketches, which I now feel the need to complete as soon as possible. Why such haste? I realise how foolish this is, and yet I cannot contain my senseless zeal. And that is not the least of it. I took it into my head to resume my studies of the English language; and this would have been a good thing, provided I undertook my own, self-assigned lessons little by little, in my free time. But no! I have been consumed by an irresistible urge to learn as quickly as possible, in order to read Dickens fluently, and so I devote several hours daily to this pastime, so that, literally with the exception of dinner, lunch and the obligatory walk, I cannot spend a moment without hurrying to finish something with all my might. This is a decidedly painful phenomenon. But, fortunately, my feverish activity will be forced to a halt, as I shall soon be summoned to [[Moscow]] for the production of the opera.

The weather here has been extraordinary the whole time. It rained heavily yesterday, but today it is bright, warm and wonderful again.

I look forward to news about how you are settling in and how you are feeling in your new location. I must frankly confess to you that, despite all the beauty of the area and the climate, I have no love for [[Nice]], Menton or Cannes, and when thinking about you I do not experience the joyful feeling that I always had when you lived in Italy — the real Italy. Nevertheless, I am glad that you are warm. Most importantly of all, keep well, my dear.

Yours unto the grave,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 2377

2026-07-22T16:48:17Z

Brett:

{{letterhead
|Date=25 October/6 November 1883
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Kamenka]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 866)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 608–609 (abridged) {{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 231–232 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 267–268
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''25 октября'' Каменка}}
{{centre|Милый, дорогой друг мой!}}
Думаю, что это письмо уже застанет Вас в ''Cannes''. Желаю от всей души, чтобы пребывание Ваше там было для Вас во всех отношениях благоприятно.

У нас здесь всё идёт благополучно. Погода стоит всё время чудная, солнечная, с лёгкие приморозком по утрам. К сожалению, воздух в Каменке в это время года бывает до того заражён миазмами из гниющего ''Тясмина'' (реки каменской), что нужно очень, очень далеко уходить, чтобы подышать чистым воздухом.

Вероятно, в прошлом моем письме по поводу окончания сюиты я писал Вам, что теперь я заслужил право отдыхать, и этим правом намерен широко воспользоваться. Я это всякий раз говорю, когда освобождаюсь от большой работы, и с наслаждением помышляю о временном безделье. Но всякий раз это оказывается пустыми словами. Как-только наступает отдых, я начинаю тяготиться бездельем, выдумываю новую работу, увлекаюсь ею и снова начинаю с излишнею и никому не нужною поспешностью стремиться к окончанию нового труда. Вероятно, мне суждено весь свой век торопиться ''что-то окончить''; знаю, что это вредно отзывается и на моих нервах и на самых моих работах, — но преодолеть себя не могу. Только в путешествии я поневоле настоящим образом отдыхаю, оттого то мне всегда так полезны и благоприятны для здоровья всякие поездки, и от этого то я, должно быть, никогда и нигде не буду жить оседло и кочевать буду до последнего своего дня. Я пишу теперь сборник ''детских песен'', о коем уже давно помышлял. Работа эта очень увлекает меня, и кажется, что песенки эти выходят удачно. Ещё ничего не слышно о постановке «Мазепы», и я был бы чрезвычайно рад, если бы мне подольше можно было здесь остаться. Не могу без содрогания думать о предстоящих мне мучениях при разучивании «Мазепы», особенно Петербург меня пугает невыразимо.

Дай Господи Вам здоровья и всяких благ, милый друг мой.

Ваш, беспредельно преданный Вам,
{{right|П. Чайковский}}
Многие мои письма стали пропадать; быть может, и Вы некоторых не получили.

Прошу Вас, дорогой друг, всем Вашим передать мои поклоны. Какая милая Софья Карловна, что пишет Анне; последняя ужасно тронута этим.

|Translated text={{right|''25 October'' [[Kamenka]]}}
{{centre|My dear, good friend!}}
I think that this letter will find you already in ''Cannes''. I wish with all my heart that your stay there will be beneficial for you in every respect.

Everything is going well here with us. The weather has been wonderful the whole time, sunny, with a slight frost in the mornings. Unfortunately, at this time of year the air in [[Kamenka]] is so polluted by miasmas from the putrid ''Tysamin'' ([[Kamenka]]'s river), that it is necessary to go a long, long way away in order to breathe fresh air.

Probably in my last letter I wrote to you about finishing the [[Suite No. 3|suite]], and that I have now earned the right to rest, and intend to make full use of this entitlement. I say this every time I am freed from heavy work, and it is very pleasant for me to ponder temporary idleness. But every time these turn out to be empty words. As soon as I start to rest, I start to feel burdened by idleness, conceive a new work, become carried away by it, and once again begin to strive too complete the new work with excessive and unnecessary haste. I am probably destined to spend my entire life rushing ''to finish something''; I know that this has a detrimental effect on my nerves and on my work itself, but I cannot overcome myself. Only when travelling am I truly forced to rest, which is why any trip abroad is always so beneficial and useful for my health, and because of this, I shall probably never lead a settled life anywhere, and shall wander until my last day. I am now writing a collection of ''[[Sixteen Songs for Children|children's songs]]'', something I have been considering for a while. I am very enthusiastic about this work, and I think the little songs are turning out successfully. I have still heard nothing about the staging of "[[Mazepa]]", and would be extremely glad if I could extend my stay here. I cannot think without shuddering about the torment that awaits me while they are rehearsing "[[Mazepa]]", and [[Petersburg]] in particularly frightens me beyond words.

May God grant you health and all the best, my dear friend.

Your infinitely devoted,
{{right|P. Tchaikovsky}}
Many of my letters have started to disappear; perhaps you have not received some of them either.

I ask you, dear friend, to convey my regards to all yours. How sweet of Sofya Karlovna to write to [[Anna]]; she was awfully touched by this.
}}

Letter 2896

2026-07-18T21:31:14Z

Brett:

{{letterhead
|Date=21 February/5 March–25 February/9 March 1886
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 963)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 408–409 {{bib|1971/89|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIII}} (1971), p. 285–286
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''21 февр[аля]'' 1886 г[ода] ''с[ело] Майданово''}}
{{centre|Милый, дорогой друг мой!}}
Получил сейчас Ваше последнее большое письмо из ''Bélair'' и прочёл его с величайшим интересом и с понятною радостью. Теперь только я уверен, что Вы по-прежнему пользуетесь большими средствами и не страдаете от необходимости стеснять свою свободу, что для Вас после многих лет широкого материального раздолья было бы чрезвычайно тягостно. Радуюсь за Вас, дорогая моя, и испытываю полнейшее успокоение от тревоживших меня мыслей.

Что касается Вашего заступничества за Владимира Карловича, то скажу Вам, что я смутно всегда сознавал, что к нему очень многие относятся несправедливо и что в нападках на него кроется ревность, зависть, пристрастность. Теперь, после Вашего письма, положение его среди семьи окончательно разъяснилось для меня. Что касается публичных толков о нем, то из всего слышанного, а также из всего, что Вы о нем говорите, я вывожу заключение, что Вл[адимир] Карл[ович] необычайно добрый человек. А так как больше всего в людях я ценю именно это качество, то моя симпатия к нему упрочилась раз навсегда.

Ещё раз благодарю Вас, милый друг, за то, что Вы дали себе труд написать мне столь подробное и, вероятно, сильно утомившее Вас письмо.

Я опять провёл несколько дней в Москве, присутствовал на последнем концерте Ант[она] Рубинштейна и на всех прощальных празднествах, устроенных в честь его. На этот раз программа его была посвящена русской музыке. Из моих сочинений он сыграл четыре пьесы, разумеется, бесподобно, но, признаюсь, выбор его мог бы быть удачнее и интереснее. Накануне концерта состоялся в Консерватории церковное музыкальный вечер, на котором один из лучших московских церковных хоров исполнил по программе, мной составленной, различные новейшие сочинения из области церковной музыки. В том числе и несколько моих новых вещей было очень хорошо спето. Вообще в последнее время наша духовная музыка начинает идти по хорошей дороге вперёд. Виновником этого движения сам государь, очень интересующийся совершенствованием её и указывающий, по какому пути нужно идти. Со мной он дважды беседовал об этом предмете, и все мои последние вещи написаны по его приглашению и в том духе, которого он желает.
-----
{{right|''25 февр[аля]''}}
Погода стоит удивительная. Начинается наша чудесная русская весна, и я с грустью помышляю о том, что скоро покину Майданово. Теперь только я понял, что поступил неосторожно, обещав брату Анатолию и его жене посетить их весной. Чем ближе срок отъезда, тем более сжимается моё сердце и тем сильнее хочется оставаться дома. Но меня ожидают с таким нетерпением, что отложить поездку невозможно. Приветствую Вас в Вене и желаю Вам, дорогой друг, хорошо и со всяким благополучием прожить в Вашем любимом городе.

Будьте здоровы.

Беспредельно преданный,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''21 February'' 1886 ''[[Maydanovo]] village''}}
{{centre|My dear, good friend!}}
I have just received your latest long letter from ''Bélair'' and read it with the greatest interest and understandable joy. Now I can be certain that you have still great means at your disposal, and do not suffer from the need to restrict your liberty, which after many years of wide material freedom would be extremely burdensome for you. I am glad for you, my dear, and feel the utmost relief from the thoughts that were troubling me. As for your intercession on behalf of Vladimir Karlovich, I must tell you that I have always been vaguely aware that many people treat him unfairly, and that the attacks upon him are founded on jealousy, envy and self-interest. Now, after your letter, his position amongst the family has finally become clear to me. As for public comments, and from everything I have heard about him, as well as from everything that you say about him, I have come to the conclusion that Vladimir Karlovich is an exceptionally good person. And since this is a virtue I rate most highly in people, my sympathy toward him has been strengthened once and for all.

Once again, thank you, dear friend, for taking the trouble to write me such a detailed letter, which probably took all your strength.

I have spent a few more days in [[Moscow]] again, attending [[Anton Rubinstein]]'s final concert, and all the valedictory celebrations held in his honour. His programme on this occasion was dedicated to Russian music. He played four of my works, superbly of course, but I confess that his choice could have been more successful and interesting. The evening before the concert, a performance of church music was given at the Conservatory, at which one of the finest church choirs in [[Moscow]] performed various recent compositions from the field of church music, according to a programme I had compiled. These included a few of my new pieces, which were also sung very well. Generally our church music has started coming along very well recently. The Sovereign himself is the instigator of this movement, being most interested in its improvement and pointing out the path it must take. He has spoken to me twice on this subject, and all my recent things have been written at his invitation, and in the spirit he desires.
-----
{{right|''25 February''}}
The weather is astounding. Our wonderful Russian spring has set in, and I am sad to be thinking about leaving [[Maydanovo]] soon. Only now do I realise that I was thoughtless in promising to visit my brother [[Anatoly]] and his wife in the spring. The closer the date of departure, the more my heart sinks and the more I long to stay at home. But I am so eagerly awaited that to postpone the trip is impossible. I welcome you to [[Vienna]], and wish you, dear friend, every happiness living in your beloved city.

Keep well.

Your boundlessly devoted,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 2689

2026-07-18T21:04:44Z

Brett:

{{letterhead
|Date=20 April/2 May 1885
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 933)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 42 (abridged) {{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 354–355 {{bib|1971/89|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIII}} (1971), p. 68–70
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Майданово'' 20 апр[еля] 1885}}
{{centre|Милый, дорогой друг!}}
Рад был очень получить письмо Ваше, но грустно узнать, что Вы неспокойны и что на душе тяжело у Вас. Догадываюсь о некоторых причинах Вашей грусти и, вместе, благодарен Вам за то, что Вы не входите в подробности о них. Мне в самом деле убийственно тяжело было бы читать их... Будучи бессилен и не властен помочь и поправить дело, я, конечно, предпочитаю не видеть и не знать. Много, много мог бы и я Вам сказать про горькие, разочарования мои, про отчаяние, которое овладевает мной, когда думаю о некоторых близких, но и мне не хочется смущать и расстраивать Вас. Боже мой! Боже мой! Мог ли я ожидать всего, что теперь происходит!..

Вы удивляетесь, дорогая моя, что я хочу избрать Клин своим местопребыванием. Но дело в том, что Клин, в сущности, есть та же деревня, и домик, на который я имею виды, стоит совершенно в стороне, так что, когда мне угодно, я могу выйти в лес и поле, миновав город. Близость же лавок, аптеки, почты, телеграфа и станции есть большое удобство для человека, который лошадей не имеет. Дело в том, что мне, как я писал Вам, необходимо иметь, наконец, ''pied-à-terre''. В Каменке я уже иначе не буду бывать, как гостем, а что касается приобретения собственной усадьбы, то благоразумие требует, чтобы я отложил это дело. А в своём клинском домике и садике я буду полновластным хозяином, как бы собственником.

Приехал брат Анатолий, и я должен отложить письмо до завтра.
-----
{{right|''20 апреля''}}
Оперу Серовой я знаю; она недавно принесла мне в дар экземпляр её. Опера эта престранное явление в мире искусства. Никак нельзя сказать, чтобы г[оспо]жа Серова была вовсе лишена таланта. Я внимательно проиграл оперу, и на каждом шагу встречал хорошо задуманные сцены и отдельные подробности, но или отсутствие знания, или коренной порок музыкальной натуры автора делают то, что она решительно не умеет не только развить вполне мысль, но хотя бы сколько нибудь сносно изложить её. Никогда ещё я не видал в печати более неуклюжих, безобразных гармоний, такого отсутствия связности, законченности, такого неизящного и неумелого письма. В беседе со мной она высказала недавно, что приписывает свои недостатки влиянию мужа, который из личной неприязни к Антону Рубинштейну, основавшему консерваторию, доказывал, что консерватории и вообще всякое учение не только излишни, но вредны и губительны. Г[оспо]жа Серова уверовала в эту ложь и ничему никогда не училась; она даже грамоты музыкальной не знает. И вот теперь она обратилась ко мне, прося давать ей уроки гармонии, контрапункта, инструментовки, и т. д. Я решительно уклонился от этой чести и рекомендовал ей г. ''Аренского'', с коим она собирается заниматься, начиная с будущей осени. Но, увы, ей уже за 40 лет, и трудно ожидать, чтобы она исправилась.

Относительно Пахульского будьте покойны, милый друг. Не знаю хорошенько, каково его положение в консерватории и как на него там смотрят, но только в ''обиду я его не дам ни в каком случае''. Игра его мне очень понравилась; надеюсь, что и в остальном он окажется хорош.

Ник[олай] Григ[орьевич] Руб[инштейн] похоронен в Даниловском монастыре, за Москвой рекой. Едут туда по ''Пятницкой'' всё прямо до какой-то площади, откуда влево виден монастырь. Это не особенно далеко. Что касается самой могилы, то она у самого собора, на очень видном месте.

Какова погода! Мне жаль Вас, дорогой друг, жаль, что Вы так страдаете от русской непогоды. Но знаете ли, что 2 года тому назад на 2-ой день пасхи, 18/30 апреля была совершенно такая же погода; я усматриваю это из дневника и утешаюсь мыслью, что не в одной России бывает столь поздняя весна. Будьте здоровы, дорогая моя!

Дай Бог Вам всякого благополучия!

Ваш до гроба,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Maydanovo]]'' 20 April 1885}}
{{centre|Dear, good friend!}}
I was very glad to receive your letter, but sad to learn that you are not at peace and have a heavy soul. I can surmise some of the reasons for your sadness, and, at the same time, I am grateful that you do not go into detail about them. It really would be deadly difficult for me to read them... Being powerless, and with no authority to assist and set matters right, of course I prefer to neither see nor know. There are many, many things I could tell you about my bitter disappointments, about the despair that overcomes me when I think of some of those close to me, but I do not want to confuse and distress you. My God! My God! Could I have expected everything that has now come to pass...?

You are surprised, my dear, that I want to choose [[Klin]] as my place of residence. But the fact is that [[Klin]] is, in essence, still in the country, and the house on which I have set my sights is situated on the far side, so that whenever I see fit I can go out into the woods and fields, away from the town. The proximity of shops, a pharmacy, post and telegraph offices, and a railway station is a great convenience for a person who lacks horses. The fact is that, as I wrote to you, I ultimately must have a ''pied-à-terre''. I can only ever visit [[Kamenka]] as a guest, and as for acquiring my own estate, then prudence demands that I postpone this. But in my little house and garden at [[Klin]], I shall be the absolute master, as if I were the owner.

Brother [[Anatoly]] has arrived, and I must put off this letter until tomorrow.
-----
{{right|''20 April''}}
I know [[Valentina Serova|Serova]]'s opera; she recently gave me a copy of it as a gift. This opera is a most peculiar phenomenon in the world of art. It cannot be said that Mrs [[Valentina Serova|Serova]] was completely devoid of talent. I played the opera through carefully, and at every step I encountered well-conceived scenes and individual details, but either a lack of knowledge or a fundamental flaw in the author's musical nature makes it such that she is decidedly incapable not only of fully developing an idea, but even of developing it in any tolerable manner. Never before I have seen in print such clumsy, ugly harmonies, such a lack of coherence, such incompleteness, such inelegant and ungainly writing. In a recent conversation, she told me that she attributes her shortcomings to the influence of her husband, who, out of personal hostility towards [[Anton Rubinstein]], the founder of the conservatory, argued that conservatories and all teaching in general are not merely superfluous, but harmful and destructive. Mrs [[Valentina Serova|Serova]] believed this falsehood, and never studied anything; she does not even know how to read music. And now she has turned to me, asking that I give her lessons in harmony, counterpoint, instrumentation, etc. I firmly declined this honour, and recommended Mr ''[[Arensky]]'', with whom she intends to study next autumn. But, alas, she is already in her forties, and it is difficult to expect her to improve.

Regarding [[Pachulski]], rest assured, dear friend. I do not know exactly what his position is at the conservatory, or how he is regarded there, but I shall not let ''anyone insult him under any circumstances''. I was very pleased with his playing; I hope that he will be just as good in everything else.

[[Nikolay Grigoryevich Rubinstein|Nikolay Rubinstein]] is buried at the Danilov Monastery, across the Moscow River. It can be reached via ''Pyatnitskata'' up to some square or other, from which the monastery is visible to the left. It is not particularly far. As for the grave itself, then it is immediately adjacent to the cathedral, in a most prominent place.

What weather! I feel so sorry for you, my dear friend, that you have to endure so much from the bad Russian weather. But do you know that 2 years ago, on the second day of Easter, 8/30 April, the weather was exactly the same? I see this from my diary, and am consoled by the thought that Russia is not alone in experiencing such a late spring. Keep well, my dear!

May God grant you every good fortune!

Yours unto the grave,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 1987

2026-07-17T20:01:41Z

Brett:

{{letterhead
|Date=7/19 March 1882
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Naples]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 776)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 524–526 (abridged) {{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 39–41 {{bib|1966/43|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XI}} (1966), p. 85–87
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Неаполь'' 7/19 марта 1882}}
Дорогой, милый друг! Доживаю теперь последние неапольские дни. В среду или четверг мы предполагаем съездить на Капри, оттуда в Сорренто на 2 дня, через Castellamare вернуться и тотчас же уехать во Флоренцию. Сегодня я окончил совершенно свою музыку к ''Всенощному бдению'', которую начинал было ещё летом, потом оставил и только здесь снова за неё взялся. Очень трудно работать в Неаполе. Не говоря уже о том, что красоты Неаполя рассеивают, отрывают от дела, есть ещё одно обстоятельство, препятствующее заниматься, — это несмолкаемые ни на минуту ''шарманки'', которые иногда доводят меня до отчаяния. Случается, что их две, даже три разом играют, да ещё где-нибудь поют, а там невдалеке ''берсальеры'' шагистикой занимаются и трубят неустанно от 8 ч[асов] утра до 12. Однако ж, несмотря на всё это, мне так хотелось поскорей окончить начатую работу, что в последние дни я занимался очень усердно и успел совершенно окончить свой труд.

В свободные от занятий и прогулок часы я прочёл очень интересную недавно вышедшую книгу о ''Bellini''. Книга эта написана его другом, восьмидесятилетним старцем ''Florimо'' Я всегда питал большую симпатию к Беллини. Ещё ребёнком я плакал от силы чувства, которое возбуждали во мне изящные, всегда проникнутые меланхолией мелодии его. И до сих пор, несмотря на многие его недостатки, на плоские его аккомпанементы, на площадные, банальные стретты его ансамблей, на грубость и пошлость речитативов, — у меня сохранилась симпатия к его музыке. О жизни его, кроме того, что умер он рано и был чувствительным, добрым человеком, — я ничего не знал. В книге ''Florimо'', кроме биографии Беллини, напечатана и его довольно обширная переписка. И вот я принялся читать с большим удовольствием описание жизни композитора, с давних пор окружённого в моем воображении ореолом Какой-то особенной поэтичности. Мне казалось, что ''Веllini'' должен был быть в жизни таким же детски-благодушным существом, каким был Моцарт. Увы! Пришлось вытерпеть разочарование. Оказывается, что, несмотря на всю свою талантливость, Беллини был очень дюжинная личность. Он весь поглощён в самообожание, восхищается каждым своим тактом, не переносит совершенно никаких осуждений своей музыки, повсюду видит врагов, интриганов и завистников, хотя успех не покидал его ни на один почти день от самого начала его карьеры до самого конца. Судя по письмам, он никого не любил, ни о ком никогда не заботился, и вообще для него вне того, что касалось его интересов, как бы ничего не существовало. Замечательно, что автор книги, по-видимому, вовсе и не заметил, какое неблагоприятное чувство к Беллини возбуждают его письма, — иначе он бы не напечатал их.

Другая книга, которую я читаю с величайшим удовольствием, — это «''На горах''», Мельникова. Какое удивительное знание быта русского и какое спокойное, объективное отношение у автора к огромному количеству изображаемых им лиц! Раскольники разных сект, купцы, мужики, монахи и монахини, дворяне, — все эти люди, как живые, проходят перед читателем, и каждый говорит и делает не то, что автор им навязывает, дабы оттенить и выразить собственный взгляд и убеждения, а то, что действительно эти люди должны говорить и делать. В наше время такая редкость подобные нетенденциозные произведения!
-----
{{right|''10 час[ов] веч[ера]''}}
Всё более и более знакомясь с Неаполем, я прихожу к заключению, что, несмотря на всю его красоту, долго жить в нем неудобно, и не только потому, что так много шума, но также и потому, что все прогулки требуют нескольких часов. Здесь нельзя, как в Риме, бродить по городу и вне города. На этой неделе мы не совершили никакой большой поездки, и когда приходилось ради моциона ходить, то я затруднялся, куда направить стопы свои. По городу ходить — беспокойно, а за город, кроме ''Pоsilippо'' (которое после истории с ''Postiglione'' мне неприятно), идти решительно некуда. Ещё что отравляет здешние прогулки, — это нищие, которые не только пристают, но показывают свои раны и уродства, — а это для меня очень тяжёлое и неприятное впечатление. Но зато сидеть у окна, у себя, и смотреть на море, на Везувий, особенно рано утром и перед закатом солнца, — это такое блаженство, ради которого все недостатки Неаполя, как города, можно простить и позабыть. В театрах здесь ничего интересного нет. На днях возобновили давно забытую оперу ''Mercadante'' «''Оraziiе Сuriazii''», и газеты с шумом и треском заговорили об этом возобновлении, как о какой-то новой эре в искусстве. Соблазнённый газетными отзывами, я пошёл в ''S[an] Cаrlо''. И что ж оказалось? Этот удивительнейший и притом, судя по газетам, превосходно исполненный ''chef-d'oeuvre'' не что иное, как самая пошлая и рутинная итальянская опера, в сравнении с которой «Травиата» и «Трубадур» — великие произведения! Исполнение ниже всякой посредственности.

Дорогая моя! Желаю Вам от всей души наслаждаться весной, которая во Флоренции должна быть восхитительна. Будьте здоровы!

Безмерно Вас любящий,
{{right|П. Чайковский}}
Р. S. Видели ли Вы Сарру Бернар?

|Translated text={{right|''[[Naples]]'' 7/19 March 1882}}
Good, dear friend! I am now spending my last few days in [[Naples]]. On Wednesday or Thursday we intend to go to Capri, then on to Sorrento for 2 days, returning via Castellamare, and then immediately set off for [[Florence]]. Today I completely finished my music for the ''[[All-Night Vigil]]'', which I started in the summer, then abandoned, before only taking it up again here. It is very difficult to work in [[Naples]]. Not only because the beauty of [[Naples]] beauty distracts me, interrupting my work, but there is another obstacle that hinders my activities — the incessant ''barrel organ'' music, which sometimes drives me to despair. It is not uncommon to have two, or even three of them playing simultaneously, with some singing also going on somewhere, while nearby the ''bersaglieri'' are busy marching and trumpeting tirelessly from 8 o'clock in the morning until 12. However, despite all this, I was so keen to finish the work I had already begun as quickly as possible, that for the last few days I worked very hard and managed to completely finish my task.

In my free time between working and walks, I read a most interesting book published recently about ''[[Bellini]]''. The book was written by his friend, the octogenarian ''Florimo''. Even as a child I wept from the intensity of feeling that his graceful, eternally melancholic melodies aroused in me. And to this day, despite his many shortcomings, his uninspired accompaniments, the vulgar, banal stretti of his ensembles, the roughness and vulgarity of his recitatives — I have retained a sympathy for his music. I knew nothing about his life, other that he died early, and he was a kind, sensitive person. Besides [[Bellini]]'s biography, ''Florimo's'' book includes his quite extensive correspondence. And so I began to read with great pleasure the description of the life of a composer who in my imagination had long been surrounded by an aura of some particularly poetic quality. It seemed to me that ''[[Bellini]]'' must have been as childishly good-natured a creature in life as [[Mozart]] had been. Alas! I had to endure disappointment. It turns out that, notwithstanding all his talent, [[Bellin]] was a most commonplace individual. He was wholly absorbed in self-adoration, worshipping his every bar, he could absolutely not stand any condemnation of his music, seeing enemies, intriguers and envious people everywhere, even though success did not desert him for even a single day from the very start of his career until the very end. Judging from his letters, he loved no one, never cared for anyone, and generally, it was as if nothing existed outside that which concerned his own interests. It is remarkable that the author of the book appears not to have noticed at all what an unfavourable impressions [[Bellini]]'s letters would arouse towards him, otherwise he would not have published them.

Another book I am reading with the greatest of pleasure is [[Melnikov]]'s "''On the Mountains''". What a remarkable knowledge of Russian life, and what a calm, objective approach the author takes to the vast number of characters he portrays! Raskolniks of various sects, merchants, peasants, monks and nun, nobles, — all of these people, large as life, pass before the reader, each saying and doing not what the author imposes upon them in order to shade and express his own views and convictions, but rather what these people should actually say and do. Such untendentious works are so rare in our time!
-----
{{right|''10 o'clock, evening''}}
As I become more and more acquainted with [[Naples]], I am coming to the conclusion that, despite all its beauty, it is inconvenient to live there for long — not only because there is so much noise, but also because all the walks take several hours. Here, as in [[Rome]], you cannot wander around the city or beyond. We have not accomplished any long journeys this week, and when we had to walk for the sake of exercise, I was at a loss as to where to direct my steps. Walking around the city is nerve-racking, and outside the city, besides ''Pоsilippо'' (which after the incident with the ''Postiglione'' is unpleasant for me) there is absolutely nowhere to go. Another thing spoiling the walks are the local beggars, who not only pester you, but also show off their wounds and deformities, which I find very difficult and unpleasant. But then to sit at home by the window, and to look out at the sea, at Vesuvius, particularly early in the morning and before sunset, is such bliss that all the shortcomings of [[Naples]] as a city can be forgiven and forgotten. There is nothing of interest in the theatres here. The other day they revived the long-forgotten opera "''Оraziiе Сuriazii''" by ''Mercadente'', and the newspapers started discussing it with great fanfare, as if this were some sort of new era in art. Enticed by the newspaper reviews, I went to the ''San Carlo''. And what happened? This most astounding and, judging from the newspapers, superbly performed ''chef d'oeuvre'' is nothing other than the most trite and commonplace Italian opera, compared to which "Traviata" and "Trovatore" are great works! The performance was beneath mediocrity.

My dear! I wish you with all my heart that you are enjoying the spring, which must be delightful in [[Florence]]. Keep well!

Your boundlessly loving,
{{right|P. Tchaikovsky}}
P. S. Did you see Sarah Bernhardt?
}}

Letter 843

2026-07-16T10:28:47Z

Brett:

{{letterhead
|Date=27 May/8 June 1878
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Brailov]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2937)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 175–176 (abridged) {{bib|1934/36|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 1}} (1934), p. 346–349 {{bib|1962/102|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VII}} (1962), p. 282–284 {{bib|1993/66|To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck}} (1993), p. 279–280 (English translation; abridged)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Браилов'' 27 мая}}
Начиная с вечера третьего дня погода несколько испортилась. Я ездил во Владимирский лес на пасеку. Едва мы туда приехали и я, осмотрев пчёл, отправился прогуливаться, как налетела грозная туча, полился ливень, засверкали молнии, и я спасся поспешным бегством в чистенькую хатку пасечника. Дождь не унимался так упорно, что пришлось уехать, не дождавшись перемены погоды. Весь вечер дождь не переставал лить, и сделалось холодно. Я легко утешился дома от этого contre-temps, ибо напал на книгу, очень завлёкшую меня. Это мемуары были ''Охотского'', изданные Крашевским и кем-то очень хорошо переведённые на русский язык. Вам известна, друг мой, моя ненасытная страсть ко всему, что касается XVIII века. Эти мемуары представили для меня много нового интереса, ибо я мало был сведущ насчёт ''быта'' польского общества прошлого столетия. Не знаю, читали ли Вы вполне эту книгу? Она написана необычайно бойко, каким-то наивно-правдивым и искренним тоном, придающим сообщаемым ею сведениям и фактам много реальности и вместе теплоты и живости. Между прочим, во 2-ой части есть страница, касающаяся истории ''Браилова'' и обманного способа приобретения его Юковским. На всякий случай отмечу Вам стр[аницы] 258-259, часть II-я.

Вчера было холодно и ветрено. Утром немного занимался и окончил эскизы нескольких номеров ''литургии'', которую я пишу. В моем портфеле теперь целая масса эскизов. Я написал, кроме скрипичных пьес, 6 романсов, около дюжины фортепианных пьес, альбом маленьких пьесок для детей числом 24, большую сонату, всю литургию Иоанна Златоуста. Нужно будет много времени, по крайней мере, месяца полтора усидчивой работы, чтобы все это привести в порядок и переписать.

Мне было немножко досадно, читая Ваше последнее письмо, на то, что я так ревностно заступился за 1-ую часть концерта. Я боюсь, что из-за нежелания задеть авторское самолюбие Вы впредь невполне откровенно будете мне высказывать Ваши впечатления в тех случаях, когда они будут невполне благоприятны. Умоляю Вас, дорогая моя, никогда не стесняться говорить мне правду. Не думайте, что Ваши замечания имеют мало ''весу'' для меня, потому что Вы ''не специалистка''. Знаете ли Вы, что суждения таких людей, как Вы, т. е. обладающих пониманием, вкусом и горячею любовью к музыке, для меня гораздо ценнее, чем отзывы рецензентов и критиков, всегда односторонних, всегда смущаемых предвзятыми принципами и теориями, всегда находящихся под влиянием своих личных отношений к музыкантам. Затем могу Вам положительно сказать, что у меня нет того болезненно-щепетильного авторского самолюбия, которое обижается малейшим замечанием. А могу ли я обижаться на Вас? Неужели я не знаю, что Вы горячо сочувствуете мне и что если Вам что-нибудь и не понравится, то это ещё не доказывает, что Вы недостаточно цените мои способности! Если я так заступился за 1-ую часть концерта, то это потому, что это мой Вениамин. К младшим детищам всегда относишься как-то более нежно. Пора объективного отношения к предмету ещё не наступила. Есть некоторые из моих старых вещей, к которым в своё время я питал такое же пристрастие, но, боже! как я теперь охладел к ним! К некоторым я даже питаю положительное отвращение. Сюда относится опера «''Опричник''», очень слабое, очень спешно и местами совершенно холодно написанное сочинение. Итак, чтобы покончить с этим предметом, прошу Вас, друг мой, никогда не опасаться задеть мою авторскую амбицию. От Вас мне нужна только правда, и если она подчас и не будет лестна для меня, она будет мне всё-таки дорога как отзыв моего лучшего и безгранично любимого друга. А всё-таки я ужасно рад, что теперь 1-я часть концерта Вам нравится больше.

После обеда укрывался от ветра в прелестном ''Mapиeнгай''. До какой тонкости я изучил теперь этот чудный уголок! Без преувеличения могу сказать, что каждое дерево мне известно. Потом ездил гулять и пить чай во Владимирский лес, близ фольварка. Я боялся, что ветер помешает удовольствию, но как бы по мановению какого-то волшебного жезла вдруг стало тихо, небо прояснилось, и вечер сделался удивительным. Вдоль и поперёк исходил я весь этот лес до того угла, где дорога поворачивает на пасеку. Моя грибная страсть сообщилась всем сопровождавшим меня. Мой Алексей, Леон, кучер Ефим, другой кучер, привёзший принадлежности чаепития, — все вчера до пота лица трудились искать грибы и друг перед другом старались отличиться. Кучер Ефим (отличный кучер и очень симпатичный малый, как и все в Вашем доме) перещеголял всех. Чаепитие происходило на полянке, под берёзами. Ну, как Вам описать невыразимую прелесть этого вечера, этого ясного неба, освещаемого заходящим солнцем, этого благоуханного лесного воздуха и это ощущение отдыха среди зелени и деревьев после долгой прогулки в виду дымящегося самовара!

Ничего я не смыслю в хозяйстве, и замечание, которое я сейчас выскажу, не имеет никакой цены для Вас, но всё-таки я сообщу его Вам. Когда я еду среди Ваших полей и гуляю по Вашим лесам, я не могу не удивляться, каким образом именье, находящееся в таком удивительном порядке, может быть так мало доходно. Бурачные плантации ''великолепны'': в этом я всё-таки немножко толк знаю. Мне кажется, что в этом году доход у Вас будет.

Брат Анатолий, получивший отпуск, находится в Москве. Я телеграфировал ему, чтобы ждал меня. Около 1-го июня думаю, что нужно ехать мне в Москву. Присутствие Анатоля много облегчит меня. Потом вместе с ним уеду в Каменку. До свиданья, дорогой друг.
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Brailov]]'' 27 May}}
Since the evening before yesterday, the weather has worsened somewhat. I went to the Vladimirsky woods to visit the apiary. Hardly had we arrived there, and I went for a walk after inspecting the bees, when a menacing cloud swooped in, a downpour began, lightning flashed, and I saved myself by hastily fleeing to the beekeeper's nice clean hut. The rain was so doggedly persistent that I was obliged to leave without waiting for a break in the weather. It rained incessantly all evening, and became cold. I was easily consoled from this contre-temps at home, because I happened across a book that captivated me very much. This was ''Okhotsky's'' memoirs, published by Krashevsky, which someone has translated very well into Russian. You are aware, my friend, of my insatiable passion for everything relating to the 18th century. These memoirs presented a great deal of new interesting things to me, since I knew little regarding the ''everyday life'' of Polish society in the last century. I do not know whether you have read this book in its entirety? It is written with exceptional directness, in a naively truthful and sincere tone, which instils the information and facts it presents with a great deal of realism, and at the same time, warmth and liveliness. Incidentally, the 2nd part has a page concerning the history of ''[[Brailov]]'' and Yukovsky's fraudulent acquisition of it. Just in case, I shall point out to you pages 258-259 of part II.

Yesterday was cold and windy. I worked a little this morning, and finished the sketches for a few numbers from the ''[[Liturgy]]'' that I am writing. I now have a whole mass of sketches in my case. I have written, besides the [[Souvenir d'un lieu cher|violin pieces]], [[Six Romances, Op. 38|6 romances]], around a [[12 Pieces, Op. 40|dozen piano pieces]], an [[Children's Album|album]] of 24 little pieces for children, a [[Grand Sonata]], and the entire [[Liturgy of Saint John Chrysostom]]. It will require a great deal of time, a month and a half of intense work at least, to put all these in order and to write them out.

I was somewhat annoyed, reading your last letter, that I so fervently defended the 1st movement of the [[Violin Concerto|concerto]]. I fear that, due to your reluctance to hurt my authorial pride, you may henceforth be less candid in expressing your impressions to me in those instances where they are not entirely favourable. I beg you, my dear, to never hesitate to tell me the truth. Do not think that your comments carry little ''weight'' with me, because you are ''not an expert''. Do you know that the opinions of people you, i.e. those who have an understanding, taste and a passionate love for music, are far more valuable to me than the views of reviewers and critics, which are invariably one-sided, always muddied by preconceived principles and theories, and always influenced by their personal relationships with musicians. There, I can absolutely say to you that I do not have a painfully sensitive authorial pride offended by the slightest remark. But can I be offended by you? Do I not truly know that you sympathise with be deeply, and that even if something displeases you, this is not proof that you do not sufficiently rate my abilities! If I am so protective of the concerto's 1st movement, that is because it is my Benjamin. One always treats one's youngest offspring with more tenderness. It is too soon to take an objective approach to the matter. I once had the same passion for several of my old things, but, God, how I have cooled towards them now! I even have a positive aversion to some of them. This includes the opera "''[[The Oprichnik]]''", a very feeble, very hastily written, and in places altogether cold work. Thus, to conclude this matter, I ask you, my friend, never to be afraid of offending my authorial ambition. All I need from you is the truth, and even if this is not always flattering, it will still be dear to me as the view of my best and endlessly beloved friend. But all the same, I am awfully glad that you like the concerto's 1st movement more.

After dinner, I took shelter from the wind in the charming ''Mariengay''. How familiar I have become with this wonderful corner! I can say without exaggeration that I know every tree. Then I went for a stroll and tea in the Vladimirsky woods, near the manor. I was afraid that the wind would spoil my enjoyment, but as if by magic, it suddenly became quiet, the sky cleared, and the evening became wonderful. I walked the length of this entire woodland to the corner where the road turns into the apiary. My passion for mushrooms infected everyone who accompanied me. My [[Aleksey]], Leon, the coachman Yefim, and the other coachman who brought the tea supplies — all of them worked themselves to the bone yesterday, searching for mushrooms and attempting to outdo one another. Coachman Yefim (a splendid coachman and a very likeable fellow, like everyone else in your house) outdid them all. The tea party took place in a clearing, under the bushes. well, how can I describe to you the inexpressible charm of this evening, the clear sky illuminated by the setting sun, the fragrant woodland air, and the sense of relaxation amongst the greenery and trees after a long walk, and the steaming samovar!

I have no idea about estate management, and the remark I am about to make is of no value to you, but I shall mention it to you all the same. When riding through your fields and walk through your woodlands, I cannot help but wonder how such a remarkably orderly estate can be so unprofitable. The beetroot plantations are ''magnificent''; this is something I happen to know a little about. I think that you will have a decent income this year.

Brother [[Anatoly]], who is on leave, is in [[Moscow]]. I have telegraphed him to wait for me there. I think I shall need to go to [[Moscow]] around 1st June. [[Anatoly]]'s presence will make this much easier for me. Afterwards I shall go with him to [[Kamenka]]. Until we meet, dear friend.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}
{{DEFAULTSORT:Letter 0843}}

Letter 820

2026-07-15T21:41:49Z

Brett:

{{letterhead
|Date=30 April/12 May 1878
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Kamenka]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2927)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 163–164 (abridged) {{bib|1934/36|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 1}} (1934), p. 314–315 {{bib|1962/102|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VII}} (1962), p. 238–239 {{bib|1993/66|To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck}} (1993), p. 254–256 (English translation)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langstn
|Original text={{right|''Каменка'' 30 апр[еля] 1878 г[ода]}}
Дни проходят однообразной и ровной чередой. Очень благотворно и успокоительно влияет на меня этот образ жизни. Занимаюсь я очень достаточно. Соната уже вполне готова. Готовы также 12 пьес средней трудности для фортепиано соло, — разумеется, все это только вчерне. Завтра примусь я за сборник миниатюрных пьес для детей. Я давно уже подумывал о том, что не мешало бы содействовать по мере сил к обогащению детской музыкальной литературы, которая очень небогата. Я хочу сделать целый ряд маленьких отрывков безусловной лёгкости и с заманчивыми для детей заглавиями, как у Шумана. Затем примусь за романсы, скрипичные пьесы и, если будет продолжаться благоприятное расположение духа, хочу попытаться сделать что-нибудь для церковной музыки. В этом отношении у композитора огромное и ещё едва тронутое поле деятельности. Я признаю некоторые достоинства за Бортнянским, Березовским и проч., но до какой степени их музыка мало гармонирует с византийским стилем архитектуры и икон, со всем строем православной службы! Известно ли Вам, что музыкально-церковное композиторство составляет монополию Придворной певческой капеллы, что запрещено печатать и петь в церквах все, что не принадлежит к числу сочинений, напечатанных в изданиях капеллы, которая ревниво оберегает эту монополию и решительно не хочет допустить новых попыток писать на священные тексты? Издатель мой, Юргенсон, нашёл средство обойти этот странный закон, и если я напишу что-нибудь для церкви, то он напечатает мою музыку за границей. Очень может быть, что я решусь положить на музыку всю литургию Иоанна Златоустого. Затем все это приведу в порядок к июлю. Весь июль я посвящу безусловному отдыху, а в августе примусь за что-нибудь крупное. Хочется мне написать оперу. Роясь в библиотеке сестры, я напал на «''Ундину''» Жуковского и перечёл эту сказку, которую ужасно любил в детстве. Нужно Вам сказать, что в 1869 г. я уже написал на этот сюжет оперу и представил её в дирекцию театров. Дирекция ''забраковала'' её. Тогда мне это показалось очень обидно и несправедливо, но впоследствии я разочаровался в своей опере и очень радовался, что ей не удалось попасть на казённые подмостки. Года 3 тому назад я сжёг партитуру. Теперь я опять начинаю увлекаться этим сюжетом и поручил брату Модесту составить мне сценариум. Одобрили ли бы Вы, милый друг мой, этот выбор? Была ли «''Ундина''» любимым Вашим чтением в детстве, и находите ли Вы теперь в ней какую-нибудь прелесть? Я рад был бы, принявшись за оперу, знать, что Вы симпатизируете моему выбору сюжета!

Я получил ещё покамест только одно письмо от брата Анатолия. В день своего приезда он не нашёл ''известную особу''. На другой день он должен был получить её визит и писал мне в ожидании этого визита, причём обещался из Петербурга уведомить меня о результате разговора с ней. До сих пор ещё ничего нет. Я все ждал его письма, чтобы сообщить Вам что-нибудь решительное. Но сегодня мне так захотелось побеседовать с Вами, что я принялся за это письмо, не дождавшись известий от брата. Очень может быть, что я получу их сегодня вечером. Я немножко беспокоюсь, что не получаю от Вас письма! Здоровы ли Вы? Все ли благополучно?

Какое счастье быть артистом! В грустную эпоху, которую мы теперь переживаем, только искусство одно в состоянии отвлечь внимание от тяжёлой действительности. Сидя за фортепиано в своей хатке, я совершенно изолируюсь от всех мучительных вопросов, тяготеющих над нами. Это, может быть, эгоистично? Но ведь всякий по-своему служит общему благу, — а ведь искусство есть, по-моему, необходимая потребность для человечества. Вне же своей музыкальной сферы я неспособен служить для блага своего ближнего.

С нетерпением ожидаю известий от Вас, добрая и дорогая моя. До свиданья.
{{right|Ваш П. Чайковский}}
Милочке нежный поцелуй в щёчки.

|Translated text={{right|''[[Kamenka]]'' 30 April 1878}}
The days pass monotonously and routinely. This way of live has had a most beneficial and calming effect on me. I have been sufficiently busy. The [[Grand Sonata|sonata]] is now completely ready. I also have ready [[Twelve Pieces, Op. 40|twelve pieces of moderate difficulty]] for solo piano — all just in draft, of course. Tomorrow I shall set about a collection of [[Children's Album|miniature pieces for children]]. For some time I have thought that it would not hurt if I were to make whatever contribution I can to the enrichment of musical literature for children, which is very sparse. I want to come up with a whole series of small fragments of exceptional simplicity, and with titles appealing to children, like [[Schumann]]'s. Then I shall start on romances, violin pieces, and, provided my mood continues to be favourable, I want to do some music for the church. In this regard, there is a vast and still barely touched field of activity at a composer's disposal. I admit that [[Bortnyansky]], Berezovsky, et al, have some merits, but how little their music is in harmony with the Byzantine style of architecture and icons, with the whole structure of the Orthodox service! Did you know that the composition of music for the church is a monopoly of the Court Chapel, that it is forbidden to print and to sing in churches anything that is not amongst the works published by the Chapel, which jealously guards this monopoly, and resolutely opposes new attempts to write on sacred texts? My publisher, [[Jurgenson]], has found a way around this peculiar law, and if I write anything for the church, then he will have my music printed abroad. It may very well be that I shall decide to set the whole [[Liturgy of Saint John Chrysostom]] to music. Then I shall have all of these in order by July. I shall dedicate the whole that month to absolute rest, and in August I shall set about something major. I want to write an opera. While rummaging through my sister's library, I happened across [[Zhukovsky]]'s "''[[Undina]]''", and re-read that story, which I had loved dearly in my childhood. I must tell you that, in 1869, I wrote an opera on this subject, and submitted it to the theatre directorate. The directorate ''rejected'' it. At the time, this seemed to me most offensive and unfair, but I subsequently became disillusioned with my opera, and was very glad that it did not manage to make it to the official stage. Three years ago I burned the score. Now once again I am starting to be captivated by this subject, and have commissioned my brother [[Modest]] to compile a scenario for me. Is this a choice that you, my dear friend, would approve of? Was "''Undina''" a favourite book of yours from childhood, and do you still take any delight in it? I should be glad, on taking up the opera, to know that you sympathise with my choice of subject!

Thus far I have only received one letter from my brother [[Anatoly]]. On the day of his arrival, he did not find the ''certain person''. He was due to receive a visit from her the next day, and wrote to me in anticipation of this visit, promising to inform me from [[Petersburg]] of the result of his conversation with her. Thus fer thhere has been nothing I have been waiting for his letter in order that I could tell you something definitive. But I was so eager to talk to you today that I set about writing this letter without waiting for news from my brother. It may very well be that I receive it this evening. I am somewhat concerned not to have received a letter from you! Are you well? Is everything fine?

How fortunate I am to be an artist! In the sad times we are currently living through, art alone I capable of distracting us from harsh reality. Sitting at the piano in my little cottage, I am thoroughly isolated from all the painful questions that weigh upon us. Perhaps this is selfish? But everyone serves the common good in their own way — and art, in my opinion, is an essential requirement for humanity. Outside my musical sphere, I am incapable of performing good services for those around me.

I am impatiently awaiting news from you, my good, dear one. Until we meet.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
A gentle kiss on the cheek for Milochka.
}}
{{DEFAULTSORT:Letter 0820}}

Letter 2209

2026-07-14T11:54:14Z

Brett:

{{letterhead
|Date=26 January/7 February 1883
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Paris]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 826)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 144–145 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 42–43
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|{{datestyle|''Париж''|7 февр[аля]|26 янв[аря]|1883 г[ода]}}}}
Дорогой друг! Я третьего дня послал Вам письмо и, не зная, в каком отеле Вы жили в Риме, адресовал его на ''poste restante''. Дойдёт ли оно до Вас? Если да, то из него Вы узнаете, что рассеянность моя — причиной тому, что письмо моё, написанное неделю тому назад, я догадался отправить только третьего дня. В письме этом я уведомляю Вас о том, что Модест наконец приехал, но не один, а с больной племянницей Таней, которую он решился во что бы то ни стало везти в Париж и показать доктору Шарко, ибо в последнее время она была так плоха в Петербурге, что, казалось, неминуемо должно последовать или сумасшествие или смерть. Поступок этот достоин величайшего одобрения, так как бедный Модест вместо двухмесячного отдыха принял на себя необыкновенно трудную и тяжёлую заботу. Но зато есть надежда вылечить бедную Таню. Шарко положительно берётся за её исцеление. Так как я должен разделить с Модестом его заботы о Тане, то в Италию уже не поеду, а останусь здесь до тех пор, пока окажется нужно. Вчера Париж был очень оживлён по случаю Mardi gras. На бульварах шумела и неистовствовала громадная толпа народа. Но что это за карнавал в сравнении с римским! Уже одно то, что вчера было так холодно, что следовало бы ходить в шубе, тогда как в Риме в это время уже даже весна даёт себя чувствовать. И веселье далеко не то бесшабашное, увлекающее, симпатичное, какое в Риме. По газетам вижу, что римская публика недовольна отменой ''corso dei barberi''. И действительно, этот остаток старины следовало бы удержать, ибо если бы только принимались должные меры, несчастий (как в прошлом году) не случалось бы.

Как я завидую Вам, дорогая моя! Как здесь сегодня грустно! Целый день льёт холодный дождь с ветром, грязью на улице, со свинцово серым небом. Когда подумаешь о неаполитанском солнце, об красоте всего открывающегося теперь перед Вами вида, — просто до слез жалко, что роковые обстоятельства удерживают в Париже. Впрочем, грешно жаловаться. Есть и в Париже много хорошего, а главное, хорошо, что есть всегда возможность развлечься от грустных мыслей, мучительного страха за будущее и вообще того безотрадного настроения, которым проникаешься дома, рядом с Таней. Ах, милый друг, если бы Вы знали, как много было дано природой этой девушке, чтобы быть образцом женской прелести, нравственной и физической, — и как тяжело видеть её в этом положении. К счастию, в Каменке не подозревают серьёзности её положения и, видимо, рады и покойны, зная, что она с нами в Париже, куда ей всегда очень хотелось.

Я не совсем хорошо понимаю: с Вами Саша или уже уехал в Петербург? Если он. с Вами, то потрудитесь сказать ему, чтобы он простил мне, что я до сих пор не отвечал на его последнее письмо. Письмо это требовало ответа, а на какие именно вопросы — не помню, ибо оставил его в России. Не напишет ли он мне ещё раз?

Ваш до гроба,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|{{datestyle|''[[Paris]]''|7 February|26 January|1883}}}}
Dear friend! The day before yesterday I sent you a letter, and, not knowing which hotel you were staying at in [[Rome]], addressed it ''poste restante''. Has it reached you? If so, then you will have learned from it that my absent-mindedness is the reason why only I thought to send my letter, written last week, three days ago. In this letter I inform you that [[Modest]] has finally arrived — not alone, but with our poorly niece [[Tanya]], whom he decided at all costs to bring to [[Paris]] and present to Doctor Charcot, because she had recently been so ill in [[Petersburg]] that it seemed either madness or death would inevitably follow. This act deserves the utmost praise, since poor [[Modest]], instead of two months of rest, has taken upon himself an exceptionally difficult and burdensome task. But then again there is hope of a cure for poor [[Tanya]]. Charcot is determined to take on her treatment. Since I must share [[Modest]]'s concern over [[Tanya]], then I shall no longer go to Italy, but rather remain here as long as necessary. [[Paris]] was very lively yesterday for Mardi gras. An enormous crowd of people roared and stormed along the boulevards. But how different this carnival is compared to the one in [[Rome]]! It was so cold yesterday that one ought to have worn a fur coat ought, while in [[Rome]] at this time of year spring is even making its presence felt. And the gaiety is nowhere near as reckless, captivating and charming as in [[Rome]]. I see from the newspapers that the Roman public is unhappy with the closure of the ''corso dei barberi''. And indeed, this remnant of antiquity ought to be preserved, for had proper measures been taken, misfortunes (like last year) would not have occurred.

How I envy you, my dear! How miserable it is here today! It has been cold with pouring rain and wind all day, the streets are muddy, and the sky is a leaden grey. When thinking about the Neapolitan sun, the beauty of the whole view now unfolding before you, it is simply a crying shame that circumstances detain me in [[Paris]]. However, it would be a sin to complain. There are many good things in [[Paris]], and most importantly there is always the opportunity to distract oneself from sad thoughts, agonising fears for the future, and generally the joyless mood that prevails at home with [[Tanya]]. Ah, dear friend, if only you knew how much nature has endowed this girl to be a model of feminine charm, both morally and physically, and how hard it is to see her in this situation. Fortunately, in [[Kamenka]] they do not suspect the seriousness of her condition, and are seemingly happy and at peace in the knowledge that she is with us in [[Paris]], where she has always wanted to go.

I am not altogether sure whether Sasha is with you or if he has already left for [[Petersburg]]? If he is with you, please tell him to forgive me for not replying to his last letter. A response was required to this letter, but I do not remember exactly what the questions were, because I left it in Russia. Will he not write to me again?

Yours unto the grave,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Moscow (cantata)

2026-07-14T09:54:39Z

Brett: /* Notes and References */

'''''Moscow''''' (Москва) <ref name="note1"/> is a cantata for soloists, chorus and orchestra ([[TH]] 69 ; [[ČW]] 64), written by Tchaikovsky between 5/17 March and 24 March/5 April 1883 for the coronation celebrations of the Russian Emperor [[Alexander III]].

==Instrumentation==
The cantata is scored for solo mezzo-soprano and baritone voices, with mixed chorus (SATB) and an orchestra consisting of 3 flutes, 2 oboes, 2 clarinets (in A), 2 bassoons + 4 horns (in F), 2 trumpets (in D), 3 trombones, tuba + 3 timpani + harp, violins I, violins II, violas, cellos, and double basses.

==Movements and Duration==
There are six movements:
<ol style="list-style-type: upper-roman;">
<li>Introduction and Chorus («С мала ключика...»). Andante religioso (A major)</li>
<li>Arioso («То не звездочка...»). Moderato con moto (D major)</li>
<li>Chorus («Час ударил жданный...»). Allegro (D major)</li>
<li>Monologue and Chorus («Уж как из лесу...»). Moderato—Largo (B minor)</li>
<li>Arioso («Мне ли, господи...»). Andante molto sostenuto (E-flat minor)</li>
<li>Finale («По Руси пошёл сиук и гром большой...»). Moderato con moto (D major)</li>
</ol>
A complete performance lasts 20 to 25 minutes.

==Text==
The Russian text was specially written for the cantata by [[Apollon Maykov]] (1821-1897). Soviet editions of the score used a revised version of the text by Aleksey Mashistov.

==Composition==
As early as December 1882, one of the members of the [[Moscow]] City Coronation Committee—a certain Korganov—had discussions with Tchaikovsky about commissioning him to write a cantata. Tchaikovsky agreed in principle, and suggested the poets [[Yakov Polonsky]] or [[Apollon Maykov]] as possible authors of the text. But then no official commission followed.

In February 1883, while staying in [[Paris]], Tchaikovsky received an inquiry from the director Anton Bartsal as to whether the cantata was ready <ref name="note2"/>. Concerned by this question, Tchaikovsky asked [[Pyotr Jurgenson]] to find out more about this, and just in case, to send him the manuscript of the [[Cantata for the Opening of the Polytechnic Exhibition]]: "If the worst comes to the worst I might fall back on that for the music, but—words, words? And when should all this be ready? Is it already too late?" <ref name="note3"/>.

It was only in early/mid-March that Tchaikovsky received the official commission to compose the cantata from the coronation committee. With the letter came the text by [[Apollon Maykov]]. The explanation given for the delay was that the committee members had initially approached [[Anton Rubinstein]] with the commission, and he "declined, in view of the short time-scale, and suggested my name", Tchaikovsky told [[Nadezhda von Meck]] <ref name="note4"/>. The time available was exceptionally short—by 17/29 April the completed manuscript would have to be in [[Saint Petersburg]] <ref name="note5"/>. Completing the commission would be a formidable task, since at the same time the composer was also writing a [[Coronation March|march]] to be performed at the coronation. The urgency with which both works were required meant that Tchaikovsky had to interrupt the composition of his opera ''[[Mazepa]]'', which displeased him greatly.

Tchaikovsky worked with remarkable application in order to deliver both works on time <ref name="note6"/>. The first themes for the cantata are dated 5/17 March <ref name="note7"/>, and on 21 March/2 April he informed [[Nadezhda von Meck]] that he had set about the orchestration <ref name="note8"/>. On 24 March/5 April the full score was completed (according to the date on the manuscript), and on 26 March/7 April the cantata, together with the manuscript of the [[Coronation March]] also commissioned by the city of [[Moscow]], was on its way to [[Osip Jurgenson]] in [[Saint Petersburg]], as well as a message announcing their imminent arrival to the chairman of the Coronation Committee, [[Pyotr Richter]] <ref name="note9"/>.

The cantata was written, in his own words, expediently: "My obligations for the impending coronation festivities are coming along so successfully that soon I will be completely free of them. My circumstances were certainly helped by the fact that the words of the cantata, written by [[Maykov]], are very beautiful and poetic... the whole piece is so deeply profound and so originally written, and there is a freshness and sincerity of tone that made it possible for me not merely to dash off something stolid and formal, but to invest in my music something of the warmth of [[Maykov]]'s wonderful verses" <ref name="note10"/>. Tchaikovsky also wrote to [[Pyotr Jurgenson]] that he was very pleased with the cantata, and while he hoped that it might be performed in the next season of Russian Musical Society concerts, he did not recommend that it should be published <ref name="note11"/>.

In 1890, in a letter to the [[Grand Duke Konstantin Konstantinovich]], Tchaikovsky wrote: "Regarding ''[[Maykov]]'', I remember how it fell to me to write a ''Coronation Cantata'' on his text. At the time I was staying in [[Paris]]... Suddenly I received a proposal, already declined by [[A. G. Rubinstein]], to write a ''Coronation Cantata'' in two weeks... I considered that to carry out such a proposition was impossible within such an outrageously short time scale, and gave vent to my feelings to my brother [[Modest]], who at that time happened to have to hand a book of [[Maykov]]'s verses; my admiration for these was such that they involuntarily stirred my inspiration, and so that I would not forget, I wrote on the book in pencil the musical ideas that had come into my head. Had this not happened then there probably have been no Coronation Cantata, but under the spell of this magic the cantata was ready and dispatched in time, and I consider it to be among the best of my compositions" <ref name="note12"/>.

==Arrangements==
Tchaikovsky arranged the vocal-piano reduction himself. His piano reduction of the orchestral parts appears at the bottom of each page in the manuscript score, and was either made simultaneously with his orchestration of the cantata, or shortly after its completion.

==Performances==
The first performance of the cantata took place in [[Moscow]] at a dinner on the evening of [[Alexander III]]'s coronation, 15/27 May 1883, at the Palace of the Facets (Грановитая Палата) in the Kremlin. The soloists were [[Yelizaveta Lavrovskaya]] and [[Ivan Melnikov]], with chorus and orchestra conducted by [[Eduard Nápravník]].

On 8/20 January 1884, the cantata was performed at a Patriotic Society charity concert in [[Saint Petersburg]], by the Russian Opera orchestra with [[Yelizaveta Lavrovskaya]] (mezzo-soprano) and [[Ippolit Pryanishnikov]] (baritone), conducted by [[Anton Rubinstein]].

==Publication==
The cantata was published by [[Pyotr Jurgenson]] in Moscow:
* Vocal score, 41 pages. Plate 5686 — May 1883 <ref name="note13"/>
* Choral parts — December 1885
* Full score — June 1888
In 1960, the full and vocal-piano reductions of the cantata were published in volumes 27 and 33 respectively of Tchaikovsky's ''[[Complete Collected Works]]'' using a revised version of the text by Aleksey Mashistov.

==Autographs==
Tchaikovsky's autograph score is preserved in the {{RUS-Mcm}} in [[Moscow]] {{TOW2|moskva-kantata-v-6-ti-chastyah|(ф. 88, No. 122)}}.

The composer's notebook for 1883-85 in the [[Klin]] House-Museum (ref. a{{sup|2}}, No. 9) contains rough drafts of each movement (including two which were unused), and work on the text.

==Recordings==
{{reclink}}

==Related Works==
See also the [[Coronation March]] (1883).

==External Links==
* {{imslpscore|Moscow_(Tchaikovsky,_Pyotr)|Moscow}}

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">The title on the manuscript score reads: "Cantata for chorus and orchestra (mezzo-soprano and baritone soloists), written for the occasion of the coronation of His Imperial Majesty [[Alexander III]]" (Кантата для хора и оркестра (меццо-сопрано и баритон-соло), написанная по случай коронации Зго Императорского Величества Александра III). The title ''Moscow'' was added when the cantata was first published.</ref>
<ref name="note2">See telegram from Anton Bartsal, 5/17 February 1883 — [[Klin]] House-Museum Archive.</ref>
<ref name="note3">[[Letter 2219]] to [[Pyotr Jurgenson]], 6/18 February 1883.</ref>
<ref name="note4">[[Letter 2209]] to [[Nadezhda von Meck]], 26 January/7 February 1883. See also [[Letter 2291]] to the editor of the newspaper ''Le Gaulois'', 10/22 May 1883.</ref>
<ref name="note5">See [[Letter 2239]] to [[Pyotr Jurgenson]], 12/24 March 1883.</ref>
<ref name="note6">See [[Letter 2237]] to [[Aleksey Sofronov]], 11/23 March 1883.</ref>
<ref name="note7">Notebook No. 9 — [[Klin]] House-Museum Archive.</ref>
<ref name="note8">[[Letter 2244]] to [[Nadezhda von Meck]], 21 March/2 April 1883.</ref>
<ref name="note9">See [[Letter 2248]] and [[Letter 2250]] to [[Pyotr Jurgenson]], 25 March/6 April and 26 March/7 April 1883.</ref>
<ref name="note10">[[Letter 2249]] to [[Nadezhda von Meck]], 26 March/7 April 1883.</ref>
<ref name="note11">[[Letter 2245]] to [[Pyotr Jurgenson]], 23 March/4 April 1883.</ref>
<ref name="note12">[[Letter 4114]] to [[Grand Duke Konstantin Konstantinovich]], 18/30 May 1890.</ref>
<ref name="note13">Passed for publication by the censor on 7/19 May 1883.</ref>
</references>
[[Category:Cantatas]]

Letter 2290

2026-07-14T09:51:11Z

Brett:

{{letterhead
|Date=9/21 May 1883
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Paris]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 841)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 183–184 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 162
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Париж'' 9-го мая}}
Не приищешь слов, чтобы благодарить Вас, дорогой друг! Вам я обязан уже в течение многих лет всем тем, что делает человека свободным, здоровым, обеспеченным от тех помех, которые и более сильным художникам мешали достигать своих целей! Вам я обязан тем, что во всякие тяжёлые минуты жизни я имею перед глазами пример человека, воплотившего в себе высшую христианскую добродетель, т. е. вечно жертвующего своим благом для блага других, — а мысль эта постоянно ободряет меня и мирит с жизнью! Теперь Вам же я обязан тем, что удалось принести услугу в высшей степени дорогим и близким мне людям. Быть может, только впоследствии Вы узнаете всю ''великость'' услуги, которую только благодаря Вам я мог принести. ''Таня'' вернётся в семейство ''физически'' здоровая. И этого достаточно, чтобы возвратилось хотя подобие счастия и мира в это несчастное семейство. Как Вы видите из вчерашнего письма моего, — я смотрю на ''Таню'' как на человека, в нравственном отношении жалкого. Нередко бывали минуты в течение этой зимы, когда я мирился даже с мыслью о смерти её. Для ''неё'' лучше было бы ''не жить''. Но что мне она! Нужно, чтобы отец и мать её, люди, которые по своим достоинствам стоят высоко, очень высоко, могли ''жить и благоденствовать''. А для этого нужно, чтобы ''она'', Таня, ''жила''. В своём родительском ослеплении (недостаток, за который нельзя их порицать, ибо в основе его лежит естественное влечение) они никогда не узнают ''сущность'' её душевных качеств. Для них прежде всего нужно, чтобы она была здорова. И этого мы, кажется, достигнем. Если же главы семейства будут благоденствовать, то и вся эта чудная (за одним исключением) семья будет счастлива и благополучна.

Я еду завтра. Быть может, я остановлюсь в ''Кёльне'' для отдыха, ибо в последние дни я очень устал ''нравственно''. Уже давно мечтал я посмотреть на ''Кёльнский собор'', который всегда привлекал меня в высшей степени. Остановлюсь также в Берлине. Из Кельна или из Берлина буду писать Вам.

Простите, милый, бесконечно любимый друг, если во вчерашнем письме я чем-нибудь затронул Вашу душу ''не от мира сего'' своими арифметическими расчётами. Знаю, что Вы не любите этого. Но чем Вы добрее и великодушнее, чем менее Вы способны в чем бы то ни было отказать, тем менее хочется прибегать к Вам, которая и без того уже одарила меня столькими благами!

Простите меня.

Люблю Вас всеми силами души.
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Paris]]'' 9th May}}
I cannot find the words to thank you, dear friend! Over the course of many years now I have been indebted to you for everything that makes a person free, healthy, and secure from the obstacles that have prevented more powerful artists from achieving their goals! I owe it to you for the fact that at every difficult moment of my life I have before my eyes an example of a person who embodied the highest Christian virtue, i.e. eternally sacrificing one's own good for the sake of others — and this thought constantly encourages me and reconciles me with life! Now I am indebted to you for being able to render a service to those who are extremely dear and close to me. Perhaps only later will you realise the full ''greatness'' of the service that, thanks only to you, I was able to provide. ''[[Tanya]]'' will now return to her family, ''physically'' healthy. And this is sufficient to bring at least a semblance of happiness and peace back to this unfortunate family. As you can see from my letter yesterday, I regard ''[[Tanya]]'' as a morally pitiful person. There were often moments during that winter when I even resigned myself to the thought of her death. For ''her'' it would have been better ''not to live''. But what is she to me? It is necessary that her father and mother, the people who stand high, very high, in their worthiness, to be able to ''live and prosper''. And for this to happen, it is essential that ''she'', [[Tanya]], should ''live''. In their parental blindness (a shortcoming for which they cannot be blamed, because it is founded upon a natural inclination), they will never recognise the ''essence'' of her spiritual qualities. What they need above all is for her to be healthy. And it seems, we shall achieve this. Provided the heads of the family prosper, then this entirely wonderful family (save for one exception) will be happy and prosperous.

I am going tomorrow. Perhaps I shall stop off in ''[[Cologne]]'' for a rest, because I have been very weary ''mentally'' in recent days. I have long dreamed of seeing ''[[Cologne]] Cathedral'', which has always fascinated me to the utmost. I shall also be stopping in [[Berlin]]. I shall write to you from either [[Cologne]] or [[Berlin]].

Forgive me, my dear, infinitely loving friend, if in yesterday's letter I somehow moved your soul ''out of thus world'' with my arithmetic calculations. I know that you do not like this. But the kinder and more generous you area, and the less you are able to refuse anything, then the less I want to resort to you, who has already bestowed so many blessings upon me!

Forgive me.

Loving you with all my soul.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 2249

2026-07-14T09:08:09Z

Brett:

{{letterhead
|Date=26 March/7 April 1883
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Paris]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 834)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 166–167 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 97–98
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Париж'' 26 марта 1883}}
{{centre|Дорогой, бесценный друг!}}
Вчера я получил письмо от Наталии Андреевны Плеской, в коем она пишет, между прочим, что, по известиям от Коли, Мише лучше. Как это меня обрадовало! Дай Бог, чтобы он поскорей поправился и чтобы у Вас просветлело на душе.

Про себя могу сообщить Вам то утешительное известие, что работы мои, вызванные предстоящими торжествами коронации, идут столь успешно, что скоро я от них совсем буду свободен. Мне очень помогло то обстоятельство, что слова кантаты, написанные Майковым, очень красивы и поэтичны. Есть маленькая патриотическая хвастливость, — но вместе с тем вся пьеса глубоко прочувствована и написана оригинально. В ней есть свежесть и искренность тона, давшая и мне возможность не только отделаться от трудной задачи кое как, лишь бы было соблюдено приличие, но и вложить в мою музыку долю чувства, согретого чудесными стихами Майкова. Полагая, что, быть может, Вам будет небезынтересно прочесть это стихотворение, я прилагаю его к настоящему письму.

Здоровье нашей больной всё это последнее время нехорошо. Пришлось остановиться в постепенном уменьшении приёмов морфина и ждать, чтобы силы её хоть несколько восстановились. Мне это в особенности потому обидно и грустно, что Модест, который страшно истосковался по своём воспитаннике, не может уехать, а, между тем, ему не только хочется, но и нужно уехать, ибо отсутствие его начинает давать себя чувствовать, и в Петербурге его ожидают с величайшим нетерпением. Одного меня он ни за что не хочет оставить с Таней, пока ей не будет гораздо лучше, хоть я и уговариваю его ехать. Вообще эта неизвестность о том, когда мы получим свободу и возможность с спокойным сердцем Оставить здесь нашу племянницу с её компаньонкой и девушкой, — чрезвычайно тягостна. Что делать! Нужно ждать и надеяться, что наконец она несколько укрепится и в состоянии будет без нас продолжать своё лечение.

Несколько дней здесь было превосходных, совсем весенних, а теперь опять стало холодно.

Позвольте мне Вас горячо поблагодарить за много приятных минут, проведённых здесь иногда за чтением присланных Вами книг и в особенности за «Русский архив», в котором я нашёл много весьма интересных статей. Эти же книги послужили и для развлечения Тани, которая, впрочем, имеет обыкновение не читать, а как-то непостижимо скоро ''пожирать'' книги, и притом исключительно повести и романы. Часто мы с Модестом решительно теряемся, когда она поручает нам купить ей роман. За исключением вновь выходящих, она все их читала, а между тем постоянно нуждается в чтении. Кстати о книгах; прикажете переслать Вам в Ниццу находящиеся у меня журналы Ваши или отвезти их в Россию и доставить в Плещеево?

Теперь я скоро буду иметь возможность пересмотреть все сочинения Влад[ислава] Альберт[овича], имеющиеся у меня, и прислать ему свой отзыв о них.

Будьте здоровы, драгоценный друг мой!

Ваш до гроба,
{{right|П. Чайковский}}
Потрудитесь, милый друг, передать мой сердечный привет Юлье Карловне, Саше, Пахульскому, Милочке (которая, должно быть, очень выросла) и всем Вашим.

|Translated text={{right|''[[Paris]]'' 26 March 1883}}
{{centre|Dear, invaluable friend!}}
I received a letter yesterday from [[Natalya Pleskaya|Natalya Andreyevna Pleskaya]], in which she writes that, amongst other things, according to [[Nikolay von Meck|Kolya]], Misha is feeling better. How overjoyed I was! May God grant him a swift recovery, and may your soul be filled with light.

As for myself, I can tell you the comforting news that my work, commissioned for the forthcoming coronation festivities, is going so successfully that I shall soon be free from it altogether. I was greatly assisted by the fact that the words of the [[Moscow (cantata)|cantata]], written by [[Maykov]], are very beautiful and poetic. There is a little patriotic boasting, but at the same time the whole piece is deeply felt and singularly written. It has a freshness and sincerity of tone that afforded me the opportunity not only to somehow rid myself of a difficult task, within the bounds of propriety, but also to instil an element of feeling into my music, warmed by [[Maykov]]'s wonderful verses. Assuming you might be interested in reading this poem, I am enclosing it with this letter.

Our patient's health has not been good lately. We had to stop gradually reducing her intake of morphine, and wait for her strength to recover somewhat. This is particularly upsetting and objectionable for me because [[Modest]], who is missing his pupil terribly, cannot leave, and meanwhile, he not only wants but needs to leave, because his absence is starting to make itself felt, and they are awaiting him with the greatest impatience in [[Petersburg]]. He does not want to leave me on my own with [[Tanya]] at any cost, until she is much better, even though I am urging him to go. In general, this uncertainty about when we shall receive our freedom and the opportunity to leave our niece here contentedly with her companion and friend weighs heavily upon us. What is to be done? We must wait and hope that she will eventually regain her strength and be in a position to continue her treatment without us.

The last few days here have been delightful, altogether spring like, but now it has turned cold again.

Let me thank you warmly for the many pleasant moments I have sometimes spent here reading the books that you sent me, and particularly for the "Russian Archive", in which I have found many very interesting articles. These same books have also served to entertain [[Tanya]], who, however, has customarily not only read, but rather ''devoured'' books, and moreover, exclusively stories and novels. [[Modest]] and I are decidedly at a loss when she asks us to by her a novel. With the exceptions of the newest ones, she has read them all, and yet she constantly needs to read. Speaking of books: would you like me to send your journals from here to [[Nice]] or to take them to Russia and bring them to [[Pleshcheyevo]]?

Now I shall soon have the opportunity to review all of [[Vladislav Albertovich]]'s compositions that I have with me, and to send him my opinion of them.

Keep well, my precious friend!

Yours unto the grave,
{{right|P. Tchaikovsky}}
Be so kind, my dear friend, as to convey my heartfelt greetings to Yuliya Karlovna, Sasha, [[Pachulski]], Milochka (who must be very grown up), and all of yours.
}}

Letter 2635

2026-07-12T18:19:22Z

Brett:

{{letterhead
|Date=1/13 January 1885
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Moscow]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 923)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 16–17 (abridged) {{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 331–332 {{bib|1971/89|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIII}} (1971), p. 13–14
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Москва'' 1-го января 1885}}
Как давно не писал я Вам, мой бесценный, милый друг! Две причины препятствовали мне беседовать письменно с Вами. В самый сочельник утром я получил телеграмму о смерти Котека. Кроме того, что это известие поразило и сильно опечалило меня, — на меня ещё легла тягостная обязанность уведомить несчастных родителей о потере любимейшего старшего сына, бывшего уже и в материальном отношении поддержкой бедной семьи. Три дня целых я не решался на нанесение им страшного удара!.. Судя по ответной телеграмме, они в совершенном отчаянии... На меня всё это произвело бы подавляющее впечатление, если бы не случилось, что вследствие спешной потребности и неимения хороших корректоров, я не принуждён был в течение нескольких дней сам делать труднейшую корректуру моей новой сюиты. Бюлов будет исполнять её на днях в Петербурге в симфоническом концерте, и нужно, чтобы к 5-тому числу всё было готово. Оказалось, что за моё пребывание в Петербурге и за границей дело без меня ни на шаг не подвинулось, и вот пришлось засесть за мучительную, утомительнейшую работу. Я сердился, негодовал на гг. гравёров, на Юргенсона, утомлялся до чрезвычайности, — но зато не имел времени постоянно думать и сокрушаться о смерти бедного Котека.

Несколько дней я провёл у Вас в доме один, так как Коля с Анной ездили в Петербург. Я не могу не доложить Вам, что Ваш старый слуга Иван Васильев оказывает мне самую бдительную заботливость и что я очень тронут его старанием, дабы в Вашем доме я был окружён всевозможным комфортом и удобствами.

Об Анне и Коле скажу покамест одно. Они живут душа в душу... Даже позволю себе заметить, что ''слишком'' душа в душу. Не без удивления заметил я с первого дня моего у них пребывания, что умственный и нравственный облик одного из супругов потерял свою индивидуальность, что супруг этот поёт до такой степени в унисон с голосом другого, — что нет такой подробности, на которой их взгляд, чувство, мнение разнилось бы хоть на волос. Отмечаю это явление, не анализируя и не обсуждая его. Конечно, хорошо, когда муж и жена составляют как бы две половины одного существа, но... мне и немножко жаль чего-то и немножко страшно, а главное, нужно ещё подождать, чтобы высказаться на их счёт безошибочно верно. И то, что я сейчас написал, и то, что, быть может, напишу о них впоследствии, должно остаться между нами. Прошу Вас, дорогая моя, не давать им чувствовать, что я писал о них. Ко мне ''лично'' и тот и другой чрезвычайно милы и ласковы; и того и другого я очень люблю, хотел бы, чтобы можно было только радоваться, глядя на их единение и взаимную любовь, — но если мои радости иногда будут омрачены некоторыми тенями, если о тенях этих я буду иногда говорить с Вами, — то простите, что некоторым образом насильственно врываюсь в Вашу семейную сферу. Мне так трудно быть неоткровенным с Вами!

В Каменку я решил покамест не ехать. Хочу попробовать поискать вблизи Москвы какую-нибудь маленькую усадебку для найма. Сегодня в полицейской газете вышла публикация от меня. Если удастся найти что-нибудь подходящее, устроюсь в деревне и опытом узнаю, может ли одинокая деревенская жизнь удовлетворить меня настолько, чтобы раз навсегда я устроился таким образом. Если да, то с будущего года начну подыскивать маленькое имение для приобретения в собственность.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг, молю Бога, чтобы Он ниспослал Вам на предстоящий год всякого благополучия.

Ваш навсегда,
{{right|П. Чайковский}}
Благодарю Вас за тёплые сочувственные слова о моей музыке в последнем письме Вашем.

|Translated text={{right|''[[Moscow]]'' 1st January 1885}}
How long it has been since I wrote to you, my precious, dear friend! Two reasons have prevented me from communicating with you in writing. On the morning of Christmas Eve, I received a telegram about the death of [[Kotek]]. Besides being shocked and deeply upset by this news, I was also faced with the heavy burden of informing the unfortunate parents about the loss of their beloved eldest son, who had hitherto provided material support to their impoverished family. I did not dare to deal them the terrible blow for three whole days! Judging by their telegram in reply, they are in utter despair... All this would have overwhelmed me, had it not so happened that, due to an urgent need and the lack of good proofreaders, I was obliged to undertake the most difficult proofreading of my new [[Suite No. 3|suite]] myself over the course of several days. [[Bülow]] will be performing it at a symphony concert in [[Petersburg]] in a few days, and everything must be ready by the 5th. It turned out that during my stay in [[Petersburg]] and abroad, the matter had not moved forward a single step without me, and so I had to sit down to this painful, exhausting work. I was furious and indignant at the engravers, and at [[Jurgenson]], and extraordinarily tired — but at least I did not have time to think and grieve about the death of poor [[Kotek]].

I spent several days alone in your house, since [[Nikolay von Meck|Kolya]] and [[Anna]] had gone to [[Petersburg]]. I cannot help but report to you that your old servant Ivan Vasilyev shows me the most diligent care, and I am most touched by his efforts to ensure that in your home I am surrounded by every possible comfort and convenience.

For the time being, I shall say only one thing about [[Anna]] and [[Nikolay von Meck|Kolya]]. They live as kindred souls... Allow me to say, they are perhaps even ''too'' kindred. It was not without surprise that I noticed from the first day of my stay with them that the mental and moral character of each of the spouses had lost their individuality — that one spouse sang to such an extent in unison with the other's voice, that there was no detail on which their view, feeling or opinion would differ by even a hair. I mention this phenomenon without analysing or discussing it. Of course, it is a good thing when a husband and wife are, as it were, two halves of a single being, but for some reason I lament and fear this somewhat, although most importantly, I need to wait a little longer in order to be able to express my opinion on them accurately. That which I have just written, and whatever I might write about them subsequently, must remain between us. I ask you, my dear, not to let them feel that I have been writing about them. Towards me ''personally'', both of them are exceptionally sweet and affectionate; I love both of them very much, and would like to be able only to rejoice in the face of their unity and mutual love — but if certain shadows are cast over my joys, and if sometimes I speak to you about these shadows, then forgive me for somehow forcibly intruding into your family sphere. It is so difficult for me not to be candid with you!

I have decided not to go to [[Kamenka]] for the time being. I want to try looking for a small estate to rent near [[Moscow]]. A notice from me has been published in today's Police Gazette. If I can find something suitable, I shall settle in the country and ascertain through experience whether the solitude of rural life can satisfy me enough to settle down in this manner for good. If so, then next year I shall start looking for a small estate to purchase as my own.

Keep well, my dear, precious friend. I pray to God that he will grant you every good fortune in the coming year.

Yours forever,
{{right|P. Tchaikovsky}}
Thank you for your warm, sympathetic words about my music in your last letter.
}}

Letter 2562

2026-07-12T11:57:16Z

Brett:

{{letterhead
|Date=1/13 October–3/15 October 1884
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Pleshcheyevo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 913)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 665–666 (abridged) {{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 316–317 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 453–454
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Плещеево'' 1 окт[ября] 1884 г[ода]}}
{{centre|Милый, дорогой друг!}}
Наступили последние дни моего пребывания в Плещееве; меня зовут в Петербург и Дирекция театров и Модест, который по поводу своей пьесы нуждается в свидании со мной. Я уезжаю отсюда в четверг 4-го числа, прямо в Петербург. Я не только ни разу не ездил в Москву с тех пор, как был там ещё во время Вашего пребывания, не только никто у меня не был, но даже, вследствие какого-то непонятного недоразумения или неисправности почты, не имею оттуда никаких известий, а издатель мой, Юргенсон, ещё две недели тому назад возвестивший, что высылает мне корректуру моей сюиты, — не присылает ровно ничего, а на мои запросы, почему это, не отвечает. Не знаю, что это означает, но так как все свои работы я кончил, а новых начинать не хочется, то в последние дни; я предаюсь полному отдохновению. Очень много читаю, очень много играю, брожу по окрестностям (которые мне всё более и более нравятся) или по дому, более, чем когда-либо, наслаждаюсь одиночеством и тишиной и более, чем когда-либо, мечтаю поселиться навсегда в деревне. Погода испортилась; уже два дня сряду идёт дождь. Признаться, я не особенно сокрушаюсь об этом. С тех пор, как себя помню, у меня всегда была какая-то болезненная любовь к осенней хмурой погоде, к пожелтелым и обнажённым деревьям, к своеобразно прелестному осеннему пейзажу.

Я прочёл у Вас огромное число книг, особенно перечёл много из старых русских беллетристов, причём я заметил в себе, что насколько окрепла во мне склонность к Льву Толстому, настолько я заметно охладел к Тургеневу. Почему это? — не могу отдать себе отчёта. Я прочёл здесь также «''Вильгельма Мейстера''» Гёте, которого прежде не знал.

Величайшее наслаждение доставляет мне Ваша фисгармония. Ничего лучшего в этом роде я не видывал. Случается, что я засяду и до того увлекусь красотой некоторых регистров и разными их комбинациями, что не имею силы оторваться, по[ка] Алексей не позовёт меня обедать или ужинать.
------
{{right|''3 октября''}}
Последний вечер провожу я в Плещееве и ощущаю грусть вместе с страхом. После месяца полного уединения не так то легко очутиться в омуте петербургской жизни. Сегодня я привёл в порядок все книжные и нотные шкалы, т. е. возвратил и поставил на своё место всё, что брал из них. Вообще совесть моя совершенно спокойна относительно полнейшей целости всех вещей Ваших, за исключением одного проступка, в коем каюсь. Однажды ночью я хотел завести большие часы, висящие в моей спальне (они остановились, а я ужасно люблю ночью ''тик-так'' в часах), и так усердно вертел ключом, что гиря с треском свалилась, и часы требуют основательной починки. Алексей, которого я сейчас призывал, утверждает, что он с своей стороны тоже никакой ломки и порчи не произвёл.

Я очень благодарен Ромашкину за его услуги и усердие.

Приношу Вам, бесценный, дорогой друг, самую горячую благодарность за то, что приютили меня в Плещееве, о котором я сохраню самое приятное воспоминание. Как часто в Петербурге я буду мысленно переноситься в этот тихий, милый дом. Благодарю ещё и ещё раз.

Адресую в ''Poste restante''. Будьте здоровы, дорогая моя, дай Бог Вам всякого благополучия.
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Pleshcheyevo]]'' 1 October 1884}}
{{centre|Dear, good friend!}}
My stay in [[Plescheyevo]] is nearing its end; I am being summoned to [[Petersburg]] by both the Directorate of Theatres, and by [[Modest]], who needs to see me regarding his play. I am leaving here on Thursday 4th, directly for [[Petersburg]]. Not only I have I not been to [[Moscow]] at all since I was there during your stay, not only has no one from there visited me, but due to some incomprehensible misunderstanding or mishap with the post, I have had no news from there whatsoever, and my publisher, [[Jurgenson]], who announced two weeks ago that he was sending me the proofs of my [[Suite No. 3|suite]], has sent precisely nothing, while not answering my enquiries as to why this is so. I do not know what to make of this, but as I have finished all my work, and do not want to start anything new, these last few days I have indulging in complete idleness. I have been reading and playing a great deal, exploring the grounds (which I appreciate more and more) or the house itself, enjoying the solitude and silence more than ever, and dreaming more than ever of settling permanently in the country. The weather has taken a turn for the worse: it has rained incessantly for the last two days. I confess that I am not particularly upset by this. Ever since I can remember, I have always had a sort of morbid fondness for gloomy autumnal weather, for the yellowed and bare trees, for the peculiar charm of the autumnal landscape.

I have been reading an enormous number of your books, in particular re-reading many of the old Russian novelists, and have observed in myself that insofar as my inclination toward [[Lev Tolstoy]] has grown stronger, I have also noticeably cooled towards [[Turgenev]]. Why is this? I cannot explain it to myself. I have also read [[Goethe]]'s "''Wilhelm Meister''" here, which I had never read before.

Your harmonium affords me the greatest pleasure. I have never heard anything better of its ilk. I find myself sitting down and becoming so carried away by the beauty of certain registers and their various combinations, that I do not have the strength to tear myself away, until [[Aleksey]] calls me to dinner or supper.
------
{{right|''3 October''}}
My last evening in [[Plescheyevo]] was spent with a mixture of sadness and trepidation. After a month of complete solitude, it is not easy to find myself back in the maelstrom of life in [[Petersburg]]. Today I put all the books and music back in order, i.e. returned everything I took back to their place. In general, my conscience is completely at peace regarding the complete integrity of all your things, with the exception of one misdemeanour, for which I am repentant. One night I wanted to wind up the large clock hanging in my bedroom (it had stopped, and I am awfully fond of the ''tick-tock'' at night), and I turned the key so hard that the weight fell off with a crash, and the clock requires a thorough repair. [[Aleksey]], whom I have just sent for, claims that he, on his part, also did not cause any loss or damage.

I am most grateful to Romashkin for his services and diligence.

I offer you, dear, invaluable friend, my warmest gratitude for affording me shelter in [[Pleshcheyevo]], of which I shall retain the most pleasant memories. How often in [[Petersburg]] my mind will be transported to this dear, quiet home. Thank you again and again.

My address is ''Poste restante''. Keep well, my dear, and may God grant you every good fortune.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 2537

2026-07-12T10:23:03Z

Brett:

{{letterhead
|Date=30 August/11 September 1884
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Skabeyevo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 907)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 307 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 427
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''30 августа'' утром}}
{{centre|Милый, дорогой друг!}}
Обстоятельства сложились так, что мне удобнее всего будет приехать в Плещееве в ''понедельник''. Повар просит меня отпустить его на субботу и воскресенье в Москву, где у него жена и дети. С другой стороны, я получил от Танеева письмо, касающееся дела, требующего моего присутствия в Москве (я должен сыграть ему готовый уже вчерне концерт мой, который он будет играть в Муз[ыкальном] общ[естве] и сейчас же начнёт учить). Таким образом, проводивши брата и жену его, в субботу я поеду в Москву, проведу там 2 дня и приеду в понедельник в Плещееве ''с почтовым поездом'', т. е. выеду из Москвы в 3 часа. Алексей в это утро перевезёт (в понедельник) мои вещи; повар отправится туда тоже с утра, так что когда я явлюсь в Плещееве, — то буду иметь наслаждение сразу начать правильный образ жизни. Меня беспокоит только мысль, что Влад[иславу] Альбертовичу неудобно будет в это время быть в Плещееве, — но, если не ошибаюсь, есть вечерний поезд, с которым ему можно будет возвратиться в Москву. Если же почему-нибудь ему нельзя будет приехать ко времени моего приезда, — то покорнейше прошу написать мне два слова, когда ему [будет] удобнее, чтобы я совершил свой переезд. ''Очень бы хотелось'' в понедельник окончательно устроиться в Плещееве, — но если нельзя, то я, конечно, подожду, сколько угодно.

Простите за беспорядочность писания; я тороплюсь, так как сейчас отправляюсь в Подольск к почтовому поезду на свидание с Митей и Володей ''Давыдовыми''.

Будьте здоровы, дорогая моя, и дай Бог Вам благополучно перебраться.
{{right|Ваш П. Чайковский}}
Мне совестно, что я затрудняю Вас ответом. Не поручите ли Влад[иславу] Альб[ертовичу] написать словечко в ответ.

|Translated text={{right|''30 August'' Morning}}
{{centre|Dear, good friend!}}
Circumstances have developed in such a way that it would be most convenient for me to come to [[Pleshcheyevo]] on ''Monday''. The cook has asked me to let him go to [[Moscow]] for Saturday and Sunday, where he has a wife and children. On the other hand, I have received a letter from [[Taneyev]] regarding a matter requiring my presence in [[Moscow]] (I have to play through the draft of my concerto for him, which he will be playing at the Musical Society, and will immediately begin to learn). Therefore, after seeing off my brother and his wife, I shall go to [[Moscow]] on Saturday, spend two days there, and arrive in [[Pleshcheyevo]] on Monday ''by the post train'', i.e. leaving [[Moscow]] at 3 o'clock. [[Aleksey]] will bring my things that morning (i.e. Monday); the cook will also be going there in the morning, so that when I arrive in [[Plescheyevo]], I will have the pleasure of immediately beginning an orderly way of life. My only worry is the thought that it will be inconvenient for [[Vladislav Albertovich]] to be in [[Plescheyevo]] for this time — but if I am not mistaken, there is an evening train on which he can return to [[Moscow]]. If for some reason he cannot be there for my arrival, then I humbly request him to write me a couple of words as to when it is more convenient for him, in order that I can accomplish my move. ''I should like very much'' to finally settle in [[Pleshcheyevo]] on Monday — but if I cannot then, of course, I shall wait as long as is required.

Please forgive my scrappy writing; I am in a hurry, since I am just setting off for Podolsk to catch the post train and meet with [[Mitya]] and [[Vladimir Davydov|Volodya]] ''Davydov''.

Keep well, my dear, and may God grant you safe passage.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
I feel awkward pestering you for an answer. Could you not instruct [[Vladislav Albertovich]] write a word in response?
}}

Letter 2533

2026-07-12T10:07:29Z

Brett:

{{letterhead
|Date=21 August/2 September 1884
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Skabeyevo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 904)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 299 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 421–422
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''21 августа 1884'' ''Скабеево''}}
{{centre|Милый, дорогой друг мой!}}
Обращаюсь к Вам с нижеследующей просьбой. В прошлом письме я, кажется, уже писал Вам, что не знаю, что с собой делать в предстоящие осенние месяцы. Одно только знаю: смертельно не хочется жить в городе. В Каменку мне неудобно теперь ехать, во 1-х, потому, что мне хотелось бы поскорее сдать издателю мой концерт, — а там мне теперь работать неудобно, ввиду большого обилия приезжих. Во 2-х), мне просто там места нет. Вследствие приезда Тани, ожидаемого там гощения брата Анатолия, — всё у них будет переполнено; да, наконец, мне очень не хочется вытеснять Анну с Колей из моих комнат, которые они занимают.

И вот ввиду всего этого я решаюсь просить у Вас позволения после Вашего отъезда пожить, хотя бы недолго, у Вас в Плещееве. Возможно ли это? В случае, если да, то не позволите ли Вы мне нанять кухарку и самому заботиться о своём продовольствии? Мне хотелось бы, чтобы Вы только назначили, какие комнаты в Вашем доме я могу занять, а затем не давали бы себе труда ни о чем заботиться. Так как сущность этого письма исключительно деловая, то не позволите ли Вы, чтобы вместо Вас ответил мне на вышеизложенные вопросы Владислав Альбертович? Теперь Вам скоро предстоят приготовления к отъезду, и Вам не до писем. Ещё попрошу Вас не говорить о содержании этого письма Коле. Вообще, если мой проект погостить у Вас осуществится, то я напишу о том в Каменку, когда всё будет решено. Я сначала думал по отъезде брата остаться здесь, но это очень неудобно оказалось.

Простите за бесцеремонность. Будьте здоровы, дорогая моя!
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''21 August 1884'' ''[[Skabeyevo]]''}}
{{centre|My dear, good friend!}}
I approach you with the following request. I think I wrote to you in my last letter that I do not know what to do with myself in the forthcoming autumn months. One thing I do know: I am deadly afraid of living in the city. It is inconvenient for me to go to [[Kamenka]] now: firstly, because I should like to deliver my [[Concert Fantasia|concerto]] for publication as soon as possible, and it is inconvenient for me to work there at present, in view of the large number of visitors. Secondly, there is simply no room for me there. With [[Tanya]] arriving and my brother [[Anatoly]] expected, everywhere will be crowded, and, to top it all, my rooms are occupied by [[Anna]] and [[Nikolay von Meck|Kolya]], and I really do not want to displace them.

And so, in view of all this, might I be so bold as to ask your permission to stay with you at [[Pleshcheyevo]] after your departure, even if only for a little while. Is this possible? If so, then would you allow me to engage a cook and to take care of my own provisions? I should like you merely to designate which rooms in the house I can occupy, and then not to trouble yourself about anything else. Since the essence of this letter is exclusively business, then would you allow [[Vladislav Albertovich]] to answer the above questions for me in your stead? I know you are now preparing for your imminent departure, and have no time for letters. I also ask you not to tell [[Nikolay von Meck|Kolya]] about the contents of this letter. In general, if my plan to visit you is realised, I shall write about it to [[Kamenka]] once everything is settled. My first thought was to stay here after my brother leaves, but it turned out to be very awkward.

Pardon my unceremoniousness. Keep well, my dear!
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 2529

2026-07-11T20:25:37Z

Brett:

{{letterhead
|Date=11/23 August–15/27 August 1884
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Skabeyevo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 903)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 297–299 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 418–420
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''11 августа'' 1884 г[ода] Скабеевка}}
Получил письмо Ваше, милый, дорогой друг! Очень, очень благодарен Вам за него. Мне весьма понятен страх и беспокойство, испытанные Вами по поводу покупки Колей именья. Подобно Вам, я нахожу, что Коля поторопился, но, кажется, это вообще недостаток Коли — слишком скоро переходить от задуманного дела к исполнению его. Нужно надеяться, что с годами эта юношеская прыть поуляжется. Что касается собственно нового имения его, то меня успокаивает то, что Лев Вас[ильевич], которого я считаю большим авторитетом в сельскохозяйственной специальности, нашёл имение выгодным. Во всяком случае, жаль, что Льву Вас[ильевичу] пришлось содействовать делу, которое Вам было нежелательно. Но я жил в Каменке, когда он ездил осматривать Копылово и решать вопрос о покупке его, и могу засвидетельствовать, что ему не было известно Ваше неодобрение Колиных проектов насчёт покупки имения. Иначе он, конечно бы, не взял на себя это дело. Я надеюсь также, что Лев Вас[ильевич] будет руководить Колей, пока он ещё молод и неопытен, и вообще примет живое участие в хозяйстве Копылова. Только из Вашего письма я узнал хоть что-нибудь о Каменке, а то я в самом деле начинал беспокоиться, не имея оттуда никаких известий.
-----
{{right|''15 августа''}}
Как Вы добры, дорогая моя! Вчера, возвратившись из Москвы, куда я ездил на 2 суток, я нашёл Ваше письмо с известиями о Каменке. Благодарю Вас от глубины души. Мне совестно, что я побеспокоил Вас напрасно, ибо, действительно, едва отправив к Вам моё письмо с вопросом о Каменке, я получил Ваше, а вслед затем возвратился из Москвы брат, видевшийся с Колей и узнавший от него, что там делается. Как мне досадно, что я не был в Каменке, когда Лев Вас[ильевич] уезжал в Париж! Я бы самым убедительным образом доказал ему, что Таню необходимо оставить за границей, — только, разумеется, не в Париже, где жизнь обходится слишком дорого. Никому так хорошо, ''как мне'', не известно, до какой степени Таню от семьи разделяет теперь бездонная пропасть, которую перешагнуть невозможно. И для её, и для общего благоденствия необходимо, чтобы они жили врознь. Я не сочувствую также и житью Тани у Коли и Анны. ''Я заранее знаю'', что для них всех это будет одна нестерпимая тягость. Но прошу Вас, дорогая моя, не говорить этого Коле; если дело уже решено, зачем я заранее буду пугать его и Анну?

Дай Бог, чтобы поступление Макса в Училище устроилось. Позвольте мне откровенно сказать, что я не радуюсь Вашему проекту жить в Вене так долго. Я очень люблю, когда Вы в ''Италии'' или когда Вы у ''себя'' в Плещееве или ''Веlair'', — но Вена мне, несмотря на все её блестящие качества, очень антипатична и притом она для Вас слишком холодна. Больше всего я радуюсь за Вас, когда Вы проживаете в милой Италии.

Я видел в Москве моего приятеля Губерта, возвратившегося из Карлсбада. Он очень поправился. Я хлопочу о приискании для него какого-нибудь определенного занятия при Муз[ыкальном] общ[естве], — но покамест встречаю много затруднений как с его стороны, так и со стороны дирекции Общества. Но не теряю надежды.

Я кончил свой концерт вчерне и принимаюсь за инструментовку. Как идут занятия Влад[ислава] Альбертовича? Не хочет ли он показать мне что-нибудь? Я был бы очень рад назначить ему для этой цели свидание в Москве. Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг!
{{right|Ваш П. Ч.}}
Сейчас узнал, что у нас будет сегодня Коля. Очень рад этому.

|Translated text={{right|''11 August'' 1884 [[Skabeyevka]]}}
I have received your letter, good, dear friend, for which I am very, very grateful to you! I can fully understand the fear and anxiety you are experiencing regarding [[Nikolay von Meck|Kolya]]'s purchase of the estate. Like you, I consider that [[Nikolay von Meck|Kolya]] acted hastily — but this seems to be a shortcoming of [[Nikolay von Meck|Kolya]]'s in general — moving too quickly from making plans to executing them. We can only hope that this youthful zeal will subside with age. As for his new estate itself, I am reassured by the fact that [[Lev Vasilyevich]], whom I consider a great authority in the speciality of agriculture, found the estate to be profitable. In any case, it is a pity that [[Lev Vasilyevich]] was obliged to act in the matter against your wishes. But I was living at [[Kamenka]] when he went to inspect [[Kopylovo]], and I can testify that he was unaware that you disapproved of [[Nikolay von Meck|Kolya]]'s plan to purchase the estate. Otherwise he would not have involved himself in this matter. I also hope that [[Lev Vasilyevich]] will guide [[Nikolay von Meck|Kolya]] while he is still young and inexperienced, and will generally take an active part in managing [[Kopylovo]]. It was only from your letter that I learned something about [[Kamenka]]; otherwise I was becoming rather concerned at not having had any news from there whatsoever.
-----
{{right|''15 August''}}
How good you are, my dear! Yesterday, upon returning from [[Moscow]], where I went for 2 days, I found your letter with news about [[Kamenka]]. I thank you from the depths of my heart. I am embarrassed for having troubled you unnecessarily, because, no sooner had I sent you my letter with the question about [[Kamenka]], I received yours, and then my brother returned from [[Moscow]], where he saw [[Nikolay von Meck|Kolya]] and learned from him what was happening there. How frustrating it is that I was not at [[Kamenka]] when [[Lev Vasilyevich]] left for [[Paris]]! I would have persuaded him most convincingly that [[Tanya]] must remain abroad — but not, of course, in [[Paris]], where the cost of living is much too expensive. No one knows better ''than I'', the extent to which a bottomless, unbridgeable abyss now separates [[Tanya]] from her family. For the sake of her and everyone's well-being, it is essential that they live separately. I am not sympathetic to the idea of [[Tanya]] living with [[Nikolay von Meck|Kolya]] and [[Anna]]. ''I know in advance'' that this will be a singularly unbearable burden for all of them. But I ask you, my dear, not to tell [[Nikolay von Meck|Kolya]] of this; if the matter is already settled, then why should I alarm him and [[Anna]] beforehand?

God willing, Max will be safely enrolled in the School. Permit me to say frankly that I am not happy about your intention to live in [[Vienna]] for so long. I am very happy when you are in ''Italy'' or ''at home'' in [[Plescheyevo]] or ''Belair'' — but [[Vienna]], despite all its brilliant qualities, is most antipathetic to me, and moreover, it is too cold for you. I am most happy for you when you are living in sweet Italy.

In [[Moscow]], I saw my friend [[Hubert]], who has returned from Carlsbad. He is much better. I am trying to find some specific duties for him with the Musical Society — but for the time being I am encountering numerous difficulties both on his part, and on the part of the Society's directorate. But I have not lost hope.

I have finished the draft of my concerto, and am starting the instrumentation. How are [[Vladislav Albertovich]]'s studies going? Is there anything he would like to show me? I should be very glad to arrange a meeting with him in [[Moscow]] to this end. Keep well, my good, precious friend!
{{right|Yours P. T.}}
I have just learned that [[Nikolay von Meck|Kolya]] will be with us today, which makes me very glad.
}}

Letter 2528

2026-07-11T17:28:29Z

Brett:

{{letterhead
|Date=8/20 August 1884
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Skabeyevo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 902)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 294–295 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 417–418
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''8 августа 1884 r[ода]'' ''Скабеевка''}}
{{centre|Милый, бесценный друг!}}
С сокрушением думаю о том, как Вам тяжело живётся при этом холоде. Вчера выглянуло солнце, — сегодня опять серо и мрачно. Что касается меня, то мне до того нравится вся здешняя местность, что, несмотря на неблагоприятную погоду, я очень доволен здешним моим местопребыванием. К тому же, и работа моя идёт очень хорошо. Фортепианный концерт вчерне почти готов, и в скором времени примусь за инструментовку. Вообще моя вера в свои авторские силы, поколебавшаяся было, теперь снова упрочилась. Если Бог пошлёт мне здоровья, надеюсь ещё сделать что-нибудь хорошее.

Не будете ли Вы так добры, дорогая моя, в следующий раз, когда вздумаете писать мне, сообщить какие-нибудь хотя самые краткие сведения о том, что делается в Каменке. Мне никто ничего не пишет. Лев Васильевич не ответил на моё последнее письмо, всегдашняя моя корреспондентка Нат[алья] Анд[реевна] Плеская тоже почему-то не пишет, так что я ровно ничего не знаю и немножко беспокоюсь по поводу этого молчания.

Здоровье моё настолько хорошо, что я отложил покамест проект поездки в Виши.

То чувство неловкости и недовольства, которым я страдал прошлой зимой при мысли, что у меня нет своего собственного угла, начинает по временам овладевать мною опять. Но я стараюсь доказать себе, что настоящей причины недовольства нет, что весьма может быть, что, имея что-нибудь своё и основавшись на оседлое житье, я бы стал тяготиться им и искать перемены. Привычка вести кочевую жизнь так упрочилась во мне,— что едва ли не самым благоразумным будет продолжать вести её до конца жизни. Решительно ещё не знаю, где буду кочевать в ближайшем будущем. Брат Анатолий с женой отправляются в конце этого месяца в Крым. Вероятнее всего, что я вместе с ними поеду до Каменки и там некоторое время останусь, — а там, что дальше будет, — не знаю. Но, во всяком случае, нужно будет присутствовать в Петербурге на постановке «''Евгения Онегина''». Я с обычным сжиманием сердца и страхом думаю об этом. Очень бы хотелось узнать, какие Ваши планы, милый друг, и когда Вы покидаете Плещеево?

Будьте здоровы, дорогая моя, и дай Бог Вам всякого счастия и благополучия.

Ваш, беспредельно Вам преданный,
{{right|П. Чайковский}}
Позвольте Вам рекомендовать книгу, которую я читаю теперь с увлечением : «''Муравьи, пчелы и осы''», ''Леббока''.

|Translated text={{right|''8 August 1884'' ''[[Skabeyevka]]''}}
{{centre|Dear, invaluable friend!}}
How sorry I am to think how difficult it is for you to live in this cold. The sun came out yesterday, but today it is grey and gloomy again. As for me, I like the whole area so much that, despite the unfavourable weather, I am most contented with my surroundings here. Furthermore, my work is going very well. The [[Concert Fantasia|piano concerto]] is almost completely ready in draft, and I shall set about the instrumentation shortly. In general, my faith my powers as an author, which for a while had wavered, has now been strengthened again. If God grants me good health, I hope to do more good things again.

Would you be so kind, my dear, in the next time you think of writing to me, to tell me even the briefest news about what is happening in [[Kamenka]]. No one writes to me. [[Lev Vasilyevich]] has not answered my last letter, my usual correspondent [[Natalya Pleskaya|Natalya Andreyevna Pleskaya]] also does not write for some reason, and so I know precisely nothing, and am somewhat worried about this silence.

My health has improved to such an extent that I have postponed my intended trip to [[Vichy]] for the time being.

Those feelings of awkwardness and discontent which I endured last winter at the thought of not having my own corner, are beginning to overcome me now and again. But I am trying to prove to myself that there is no real reason to be discontented, and it may very well be that, having somewhere of my own and having established myself in a settled life, I would become weighed down by it, and seek change. My habit of leading a nomadic life has become so ingrained in me that it would be prudent to continue it for the rest of my life. I still have no absolutely no idea where I shall be wandering off to in the near future. Brother [[Anatoly]] and his wife are setting off for Crimea at the end of this month. In all likelihood I shall travel to [[Kamenka]] with them and stay there for a while — after which, I do not know what will happen. But, in any event, I have to attend the production of "''[[Yevgeny Onegin]]''" in [[Petersburg]]. I am thinking of this with the usual trepidation and dread. I should be vey interested to know what your plans are, dear friend, and when you will be leaving [[Pleshcheyevo]]?

Keep well, my dear, and may God grant you every happiness and good fortune.

Your boundlessly devoted,
{{right|P. Tchaikovsky}}
Permit me to recommend to you a book that I am now reading with great interest: "''Ants, Bees and Wasps''", by ''Lubbock''.
}}

Letter 2519

2026-07-08T20:02:49Z

Brett:

{{letterhead
|Date=23 July/4 August 1884
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Skabeyevo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 899)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 652–653 ("25 Jul") (abridged) {{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 291–292 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 403–405
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Скабеево'' ''23 июля 1884''}}
{{centre|Дорогой, милый друг!}}
В последнем письме Вы спрашивали, каково моё мнение о «''Saphо''» ''Daudet''. Я эту книгу прочёл только теперь в дороге и могу тотчас же высказать мнение о ней. Я давно уже охладел к ''Доде'', а теперь, несмотря на его несомненный и сильный талант, он окончательно упал в моем мнении. Если бы ''Daudet'' не поставил во главе книги посвящения сыновьям, давая тем чувствовать, что она должна чему то научить и от чего то предостеречь их, — то, прочтя «''Saphо''», я бы просто сказал, что ''Daudet'' очень бойко и картинно, а вдобавок и с большим сочувствием к герою и героине романа, описал их чувственность и развращённость. Но теперь, помня, кому посвящена книга, я возмущаюсь фарисейством, притворной добродетельностью автора. В сущности, угождая развращённому вкусу своей публики, он цинически откровенно рассказывает, как в Париже занимаются развратом, — а притворяется, что пишет ''урок'' для своих сыновей, и хочет, чтобы думали, что им руководили нравственные цели и высокие побуждения оттолкнуть молодых людей от разврата. Побуждение было одно: написать книгу, заманчивую для развращённой французской публики и нажить как можно больше денег. И надо признаться, цель достигнута. Книга будет иметь громадный успех, подобно «''Pot-bouille''» ''Zola'', романам {{sic|Gui|Guy}} de ''Maupassant'' и произведениям всех вообще адептов новой французской школы. Если хорошенько вникнуть в изображенный автором круг людей и быт их, — то окажется, что под прикрытием внешней правдивости и реализма — сущность романа ''ложь''. ''Sapho'' — существо невозможное; по крайней мере, я такого дикого смешения честности с низостью, благородства чувств — с подлостью не встречал. Но всё же автор, видимо, сочувствовал героине своей, и хотя, судя по посвящению, она должна, в конце концов, оттолкнуть и привести в ужас сыновей г. ''Доде'', — но, в действительности, она будет для них привлекательна. Зато ни для сыновей ''Daudet'' и ни для кого в мире не могут быть симпатичны ''добродетельные персонажи романа'': скучная и дикая ''Divonne'', невозможные сестры ''героя'', их ''мать'' и др[угих]. От всех этих персонажей веет деланностью, искусственностью. ''Sapho'' — преувеличенное изображение парижской кокотки, — но всё-таки кое-что в ней списано с действительности. В тех же лицах — нет ничего живого. Бесцветнее всего вышла ''Irène''. Каждый молодой человек, читая роман Доде, поймет, что, в конце концов, ''Sapho'' победила в сердце ''Jean'' его невесту. Ничем ''Daudet'' не выдал своего фарисейства с такой очевидностью, как тем, что ''Irène'', которой мы должны сочувствовать столь же сильно, как ненавидеть ''Sapho'', написана, между тем, так, что невольно мы склоняемся на сторону развратной ''Sapho''.

А засим, большого таланта и мастерства отнять у ''Доде'' невозможно, и, конечно, в «''Saphо''» найдётся десятка 3 превосходно написанных страниц.

Вчера я приехал в Скабеево. Переезд совершился довольно благополучно, но, вследствие царствующей на наших жел[езных] дор[огах] безурядицы, багаж мой, сданный на одной станции Харьково-Азовской линии в Курск, где-то запропал. Начальник ст[анции] в Курске обещался мне всё это устроить, но так как в одном из сундуков находится моя партитура сюиты и эскизы фортеп[ианного] концерта, — то я всё-таки беспокоюсь. Потерянные вещи могут быть заменены, по мере возможности, другими, но как вознаградить и утешить себя, если пропадёт большой многомесячный труд!

Буду, однако ж, верить, что на днях сундуки мои придут в целости. Перед самым моим отъездом из Гранкина я писал Вам, дорогая моя, и надеюсь, что письмо моё дошло до Вас.

Будьте здоровы, бесценный, дорогой друг!! Дай Бог Вам всякого благополучия!

Безгранично любящий Вас,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Skabeyevo]]'' ''23 July 1884''}}
{{centre|Good, dear friend!}}
In your last letter you enquired what I thought of "''Sapho''" by ''Daudet''. I have just read this book on the way here, and can express my opinion of it immediately. I had long since cooled towards ''Daudet'', and now, despite his undoubted and strong talent, he has finally fallen in my estimation. Had ''Daudet'' not placed a dedication to his sons at the head of the book, making them feel that they had something to learn and something to guard against, then, having read "''Sapho''", I would simply say that ''Daudet'', while affording great sympathy for the novel's hero and heroine, described their sensuality and depravity most curtly and descriptively. But now, recalling to whom the book is dedicated, I am outraged by the author's hypocrisy and feigned virtue. In essence, catering to the depraved taste of his audience, he cynically and frankly describes how debauchery is practiced in [[Paris]] — under the pretence of writing a ''lesson'' for his sons, and wishes people to think that he was guided by moral aims and lofty motives to steer young people away from debauchery. There was only one motive: to write a book that would appeal to the depraved French public and make as much money as possible. And it must be conceded that this aim has been achieved. The book will be a resounding success, like ''Zola's'' "''Pot-bouille''", the novels of {{sic|Gui|Guy}} de ''Maupassant'', and the works of all the adherents of the New French School. If one delves deeply into the circle of people and their way of life as depicted by the author, it turns out that, under the pretence of objective truthfulness and realism — the novel is essentially a ''lie''. ''Sapho'' is an impossible creature; at least, I have never encountered such a wild combination of honesty with baseness, nobility of feelings with meanness. But still, the author seemingly sympathised with his heroine, and, although judging by the dedication, she should, ultimately, repel and horrify the sons of Monsieur ''Daudet'', in actuality, they will find her alluring. But then neither ''Daudet's'' sons, nor anyone in the world can have sympathy for the ''novel's virtuous characters''; the tedious and wild ''Divonne'', the impossible sisters of the ''hero'', their ''mother'', et al. All these personages exude feelings of artificiality and pretence. ''Sapho'' is an exaggerated portrayal of a Parisian coquette, but all the same some elements of her are founded in reality. None of these characters has any life. ''Irène'' was the most colourless of all. Every young man reading Daudet's novel will realise that, ultimately, ''Sapho'' won the heart of ''Jean'', her fiancée. Nowhere is ''Daudet's'' hypocrisy belied more clearly than in the fact that Irène, with whom we should sympathise as much as we should despise ''Sapho'', is written in such a way that one cannot help be inclined toward the side of the depraved ''Sapho''.

But then, it is impossible to deny ''Daudet's'' great talent and skill, and, of course, "''Sapho''" has around 3 dozen superbly written pages.

I arrived in [[Skabeyevo]] yesterday. The journey went quite well, but as a result of the chaos that reigns on our railways, my luggage, which I had checked in at a station on the [[Kharkov]]-Azov line to Kursk, was lost somewhere. The stationmaster in Kursk promised to attend to all this for me, but since one of the trunks contains my score for the [[Suite No. 3|suite]] and sketches for the [[Concert Fantasia|piano concerto]], I am still worried. Lost items can be replaced with others, so far as possible, but what consolation and compensation can there be for the loss of many months' worth of hard work!

Still, I must have faith that my trunks will arrive safe and sound in a few days. Just before I left [[Grankino]], I wrote to you, my dear, and I hope that my letter reached you.

Keep well, my priceless, dear friend!! May God grant you every good fortune!

Your boundlessly devoted,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 2454

2026-07-07T18:39:21Z

Brett:

{{letterhead
|Date=13/25 March 1884
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Saint Petersburg]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 885)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 630–631 (abridged) {{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 265–266 {{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 335–336
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''13 марта'' С[анкт] Петербург}}
{{centre|Милый, бесценный и дорогой друг!}}
Теперь я вполне успокоился и могу настоящим образом вести беседу с Вами. Какой я сумасшедший человек! Как всякое подобие невзгоды преувеличенно сильно на меня действует! Как мне совестно вспомнить отчаянье, которому я предавался в Париже только потому, что из газетных отзывов о петербургском представлении «Мазепы» я усмотрел несоответствие действительного успеха с моими ожиданиями! Теперь я вижу, что, несмотря на глухое недоброжелательство очень многих здешних музыкантов, несмотря на очень плохое исполнение, «Мазепа» здесь всё-таки понравился и никакого позора (как мне это казалось издали) не было. Не подлежит также сомнению, что здешняя критика (которая единодушно втоптала в грязь мою бедную оперу) не есть отражение общего мнения и что всё-таки есть и здесь немало людей, очень мне сочувственных. А что для меня в высшей степени приятно, так это то, что во главе этих сочувствующих людей сам государь. Оказывается вообще, что роптать мне не на что, а что, напротив, нужно только благодарить Бога, изливающего на меня столько милостей.

Я остался в несимпатичном Петербурге гораздо более, чем думал, вследствие настояний ближайших родственников. Думаю пробыть здесь ещё дней пять, после чего поеду в Москву на неделю и потом в Каменку. Грустно только то, что так долго останусь без известий о Вас, дорогая моя, ибо только в Каменке получу письма от Вас.

Государь велел в будущем сезоне поставить «''Онегина''». Роли уже розданы и хоры уже разучиваются.

Я чувствую в себе прилив энергии и горю нетерпением приняться за какой-нибудь новый большой труд. Разумеется, только в Каменке можно будет приводить в исполнение эти намерения.

Читали ли Вы, дорогой друг, «''Исповедь''» Графа Льва Толстого, которая несколько времени тому назад должна была быть напечатанной в журнале «Русская мысль» но вследствие требований цензуры не сделалась публичным достоянием? Она ходит в рукописи и мне только здесь удалось, наконец, прочесть её. Она произвела на меня тем более сильное впечатление, что муки сомнения и трагического недоумения, через которые прошёл Толстой и которые он так удивительно хорошо высказал в «''Исповеди''», и мне известны. Но у меня ''просветление'' пришло гораздо раньше, чем у Толстого, вероятно, потому, что голова моя проще устроена, чем у пего, и ещё постоянной потребности ''в труде'' я обязан тем, что страдал и мучился менее Толстого! Ежечасно и ежеминутно благодарю Бога за то, что он дал мне веру в него. При моем малодушии и способности от ничтожного толчка падать духом до стремления к ''небытию'', — что бы я был, если б не верил в Бога и не предавался воле его?

Застанет ли Вас письмо это в Cannes? Думаю, что Вы скоро уже будете в ''Belair''. Дай Вам Бог здоровья и всякого благополучия, милый, дорогой друг!

Сестру я нашёл в отличном состоянии. Вообще у моих близких всё было бы благополучно, если бы не Таня.

Всем Вашим посылаю свои приветствия.

Ваш до гроба,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''13 March'' [[Saint Petersburg]]}}
{{centre|Dear, invaluable and good friend!}}
Now I am completely at peace and can talk with you properly. What a madman I am! How every semblance of adversity affects me so intensely! How ashamed I am to recall the despair which overcame me in [[Paris]], simply because, from the newspaper reviews of the [[Petersburg]] production of "[[Mazepa]]", I noted discrepancy between the actual success and my expectations! Now I see that, despite the tacit ill will of many local musicians, and notwithstanding a very bad performance, "[[Mazepa]]" still pleased here, and was not a disgrace at all (as it had seemed to me from afar). There is also no doubt that the criticism here (which unanimously trampled my poor opera into the dirt) does not reflect the general opinion and that, nevertheless, there are more than a few people here who are very sympathetic to me. And most pleasant to me of all is that at the head of these sympathetic persons is the Sovereign himself. It turns out that generally I have nothing to complain about, but rather, on the contrary, I need only to thank God for bestowing so many mercies upon me.

I have stayed in unsympathetic [[Petersburg]] much longer than I thought, due to the insistence of my closest relatives. I am thinking of spending another five days here, after which I shall go to [[Moscow]] for a week, and then to [[Kamenka]]. The only sad thing is that I shall be without news of you for so long, my dear, because I shall only receive your letters in [[Kamenka]].

The Sovereign has ordered that "''[[Onegin]]''" be staged next season. The roles are already cast, and the choruses are already rehearsing.

In myself, I am feeling a surge of energy, and am eager to take up some new, large project. Naturally, it will only be possible to realise this ambition in [[Kamenka]].

Have you read, dear friend, Count [[Lev Tolstoy]]'s "''Confession''", which some time ago ought to have been published in the journal "Russian Thought", but did not appear due to difficulties with the censor? It is circulating in manuscript, and it was only here that I finally managed to read it. It made an even stronger impression on me because I too am familiar with the torments of doubt and tragic bewilderment that [[Tolstoy]] endured, and which he expressed so remarkably well in "''Confession''". But my ''enlightenment'' came much sooner than [[Tolstoy]]'s, probably because my mind is more ordinary than his, and I also attribute my constant need ''to work'' to the fact that I suffered and tormented myself less than [[Tolstoy]]! I thank God every hour and every minute for giving me faith in Him. With my faintheartedness and my tendency to be crushed by the slightest impulse and to yearn ''not to be'', what would I be if I did not believe in God and surrender to His will?

Will this letter catch you in Cannes? I think you will soon be at ''Belair''. May God grant you health and every good fortune, my dear, good friend!

I found my sister in a splendid state. Generally everything would be fine in my family, were it not for [[Tanya]].

I send greetings to you all.

Yours unto the grave,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 1561

2026-07-07T14:08:16Z

Brett:

{{letterhead
|Date=9/21 August–18/30 August 1880
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Kamenka]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 669)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 415–416 (abridged) {{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 396–399 {{bib|1965/80|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том IX}} (1965), p. 232–235
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Каменка'' 9 августа}}
Анатолий приехал. Он очень доволен Москвой и московской жизнью. Не знаю, надолго ли это будет так. Рассказывал очень много интересного для меня про Рубинштейна и всех моих московских приятелей. Ларош, который в последнее время все глубже и глубже падал в пучину ничегонеделания и самой пустой жизни, в настоящее время попал в Париж вместе с той женщиной, которая явилась жалкой героиней его последнего романа. Они уехали навсегда. Очень интересно теперь знать, будет ли Ларош погрязать все больше и больше в праздности или воспрянет духом и займёт подобающее ему место между музыкантами вообще и рецензентами в особенности?

У нас здесь погода стоит хотя недурная, но осенняя. Я очень много хожу и начинаю примиряться с обиженной здешней природой. Спектакль наш подвигается туго. Племянница Таня уже несколько дней больна, а без неё ничего не клеится. Здоровье сестры как будто несколько лучше, чем до поездки в Франценсбад, но его нельзя назвать вполне хорошим, и мне кажется, что оно никогда не восстановится в полной мере.
-------
{{right|''10 августа''}}
Быть может, Вам интересно будет узнать, в каком положении дело по сватовству племянницы Тани. Родители кн[язя] Трубецкого весьма сочувствуют его матримониальным намерениям и очень симпатично относятся к этому браку, но ничего не могут прибавить к тому, что давали сыну до сих пор, а так как давали они очень мало, — то сам претендент согласился, что нужно подождать, пока определится его служебное положение; весьма возможно, что при его родственных связях ему удастся сделать карьеру по службе. Кроме того, у него какие-то неопределённые надежды на каких-то богатых тётушек. Таня очень благоразумно подчинилась необходимости дожидаться. Поведение кн[язя] Трубецкого в отношении её, его такт, искренность, прямота, — все доказывает, что брак этот будет счастливый, если только в материальном отношении они будут обеспечены от лишений. А на это можно надеяться.
-------
{{right|''13-го августа''}}
Сегодня получил Ваше письмо. Боюсь, что если сегодня отправлю к Вам своё, то до 18-го оно не поспеет в Париж, а потому придётся адресовать через несколько дней в Рим. Как я рад, что Вы будете в Риме! Я убеждён, что Вы найдёте там отдых и успокоение. Ах, Надежда Филаретовна, как бы, мне хотелось, чтобы Вы жили там в ''Hôtel Costanzi''! Ваш Hôtel de Rome великолепен, но шумен и слишком централен. В случае, если Вы решитесь поселиться в Hôtel Costanzi, я очень рекомендую Пахульскому № 105. Там великолепный вид на Рим. Правда, что этот № на солнечной стороне, а теперь в Риме ещё очень жарко, но зато вечером какая красота во время захода солнца и в лунную ночь!

Письмо Ваше проникнуто грустью, милый друг мой. Оно и на меня навеяло грусть! Бог свидетель, что я готов бы был принести всякие жертвы, дабы ограждать Вас от всяких невзгод и огорчений, — но в моей власти только одно и есть: я могу только просить Вас помнить, что сердце беспредельно преданного и благодарного Вам друга преисполнено сочувствия к Вам и что ему сладко разделять и Ваши радости и Ваши горести. Вовсе без последних, увы, обойтись нельзя. Но, дай Бог, чтобы первых было гораздо больше.

Вы спрашиваете меня, разделяю ли я Ваше чувство по поводу предположения о возможности ''памятника''? Само собой разумеется, что я смотрю на это так же, как Вы. ''Слава''! Какие противоположные чувства она заставляет переживать меня! С одной стороны, я её желаю, я к ней стремлюсь, добиваюсь её, — с другой, она мне ненавистна. Если весь смысл моей жизни заключается в моем авторстве, — то я не могу не желать славы. Ведь если я постоянно нахожу нужным говорить музыкальным языком, то, разумеется, нужно, чтобы меня слушали, и чем больше, чем сочувственнее круг моих слушателей, тем лучше. Я желал бы всеми силами души, чтобы музыка моя распространялась, чтобы увеличивалось число людей, любящих её, находящих в ней утешение и подпору. В этом смысле я не только люблю ''славу'', но она составляет цель всей серьёзной стороны моей деятельности. Но, увы! стоит мне подумать, что параллельно с увеличением моей авторской известности увеличивается и интерес к моей личности в приватном смысле, что я на виду у публики, что найдутся всегда праздно-любопытствующие люди, готовые приподнять завесу, которой я стараюсь заслонить свою интимную жизнь, — и меня тотчас берет тоска, отвращение и желание даже замолчать навсегда или надолго, чтобы меня оставили в покое. Мысль, что когда-нибудь я и в самом деле добьюсь частички славы и что интерес к моей музыке возбудит и интерес к моей персоне, — очень тягостна для меня. Не оттого, что я боялся бы света. Я могу, положа руку на сердце, сказать, что совесть моя чиста и что мне нечего стыдиться. Но думать, что когда-нибудь будут стараться проникнуть в интимный мир моих чувств, мыслей, во все то, что в течение жизни я так бережливо таил от соприкосновения с толпой, — очень тяжело и грустно. Если хотите, милый друг, в этой борьбе между стремлением к славе и отвращением к её последствиям заключается даже трагический элемент. Подобно бабочке, я стремлюсь в огонь и беспрестанно обжигаю себе крылья. Иногда меня охватывает безумное желание навсегда куда-нибудь скрыться, заживо умереть, дабы не видеть всего, что делается, и дабы другие, чуждые мне люди, забыли обо мне... Но, увы! является порыв к творчеству... и я опять лечу на огонь и снова обжигаю крылья. А знаете, крыльям моим придутся порядочно пострадать по поводу постановки оперы. Придётся по горло окунуться в море театральных и чиновнических дрязг, до тошноты надышаться этой гнилой атмосферы мелких интрижек, микроскопических, но ядовитых амбиций, всякого рода каверз и проявлений грубого самодурства. Что делать! Или не пиши опер или будь готов ко всему этому. Но я и в самом деле думаю, что никогда не напишу больше оперы и останусь исключительно в сфере камерной и симфонической музыки. Право, когда я вспомню все, что я выстрадал нынче весной, когда, ''хлопотал'' о постановке оперы, у меня проходит всякая охота писать для театра. ''Хлопотать'' это ужасно.

Мне очень жаль, что Вы так мало отдохнули в Аркашоне, но зато в высшей степени приятно будет воображать Вас в милой Италии, в милом Риме!

Я все эти дни усиленно занимался корректурой концерта и Италиянского каприччио. И то и другое будет напечатано хорошо и, надеюсь, без ошибок. «Каприччио» играется без труда.
-------
{{right|''18 августа''}}
Получил сегодня Ваше парижское письмо. Не могу удержаться, чтобы не сделать Вам следующего вопроса. Скажите, милый друг, отчего, если Париж в настоящую минуту Вам приятен, если Вы в Вашем помещении чувствуете себя привольно, если погода хороша, — отчего Вы тем не менее как бы по обязанности спешите уехать в Неаполь? Отчего вообще Вы слишком строго придерживаетесь раз составленного плана путешествия? Мне кажется, что отчасти от этого Вы в Ваших путешествиях часто терпите разочарования и неприятности. По-моему, раз что Вам в Париже на этот раз совсем хорошо, следовало бы в нем остаться подольше. Ведь Неаполь можно было бы отложить до более холодной погоды. Простите, ради Бога, за это замечание. Мне бы хотелось хоть немножко содействовать предупреждению всех тех маленьких невзгод, которые Вы часто переносили и которые в сумме портили для Вас прелесть путешествия.

У меня забилось сердце, когда я прочитал, что Вы будете, может быть, в вилле ''Oppenheim''. А меня у ''Bonciani'' не будет! Ужасно как хотелось бы, — но тысяча препятствий.

Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Безгранично преданный,
{{right|П. Чайковский}}
Кланяюсь Юлье Карловне и всем Вашим.

Наш спектакль состоится 21 числа.

|Translated text={{right|''[[Kamenka]]'' 9 August}}
[[Anatoly]] has arrived. He is very pleased with [[Moscow]] and Muscovite life. How long this will last, I do not know. He has told me many interesting things about [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]] and all my [[Moscow]] friends. [[Laroche]], who had been falling ever deeper into the abyss of idleness and the most vacuous existence, now finds himself in [[Paris]], with the woman who had been the poor heroine of his latest novel. They have left for good. It will be very interesting to see whether [[Laroche]] will now lapse more and more into idleness, or whether his spirits will be lifted and he will take his rightful place amongst musicians in general, and reviewers in particular?

Our weather here is not bad, but it is autumnal. I am walking a great deal and starting to come to terms with the affronted nature here. Our production is slowly coming along. My niece [[Tanya]] has been ill for several days, and without her it will not come off. My sister's health seems to be somewhat better than before the trip to Franzendbad, but it cannot be called entirely good, and it seems to me that it will never be fully restored.
-------
{{right|''10 August''}}
Perhaps you would be interested to know the position regarding my niece [[Tanya]]'s courtship? Prince Trubetskoy's parents are well disposed to his matrimonial intentions, and are most sympathetic to this marriage, but they cannot add anything to that which they have already given their son — and since they have given very little, then the suitor himself agreed that it was necessary to wait until his official position had been determined; it is quite possible that, given his family connections, he shall be able to make a career for himself in the service. Besides, he has some rich aunts offering vague hopes. [[Tanya]] has very wisely acquiesced to the necessity of waiting. Prince Trubetskoy's behaviour towards her, his tact, sincerity, straightforwardness, all goes to show that this marriage will be a happy one, provided that they are financially secure from hardship. And we can only hope so.
-------
{{right|''13th August''}}
I received your letter today. I am afraid that if I send mine to you today, it will not reach [[Paris]] before the 18th, and therefore I must address it to [[Rome]] in a few days. How glad I am that you will be in [[Rome]]! I am certain that you will find rest and peace there. Ah, [[Nadezhda Filaretovna]], how I wish you could live at the ''Hôtel Costanzi'' there! Your Hôtel de Rome is magnificent, but noisy and too central. If you decide to stay at the Hôtel Costanzi, then I highly recommend room 105 to [[Pachulski]]. It has a magnificent view of [[Rome]]. It is true that this room is on the sunny side, and it is still very hot in [[Rome]] now, but how beautiful it is in the evenings at sunset, and on a moonlit night!

Your letter is shot through with sadness, my dear friend. It caused me to feel sad too! As God is my witness, I would be ready to make any sacrifice to spare you from all manner of adversity and grief — but there is only one thing within my power: I can only ask you to remember that the heart of a friend who is infinitely devoted and grateful to you is filled with sympathy for you, and that it is sweet for him to share both your joys and your sorrows. Alas, we cannot do without the latter entirely. But, God willing, there will be far more of the former.

You ask me if I share your feelings regarding the idea of a possible ''monument''? It goes without saying that I view it the same was as you do. ''Fame''! What contradictory feelings it rouses in me! On the one hand, I want it, I strive for it — on the other, I detest it. If the whole essence of my life lies in my being an author — then I cannot help but desire fame. After all, if I constantly find it necessary to speak in the language of music, then, naturally, I need to be heard, and the larger my sympathetic audience, the better. I should like with all the power of my soul for my music to be disseminated, and for the number of people who love it, and find comfort and support in it, to increase. In this sense, I not only love ''fame'', but it represents the epitome of the whole serious aspect of my activities. But, alas! When I think that, in parallel with my increasing fame as an author, interest in my personality in a private sense also increases, that I am in the public gaze, that there will always be idle and curious people ready to lift the curtain with which I try to conceal my intimate life — then I am immediately overcome with sadness, revulsion and a desire to remain silent forever, or for a good while, so that they will leave me in peace. The idea that I might one day actually achieve a modicum of fame, and that interest in my music might also arouse interest in me personally, weighs heavily upon me. Not because I fear the limelight. I can say, hand on heart, that my conscience is clear, and that I have nothing to be ashamed of. But to think that one day they will try to penetrate the intimate world of my feelings, thoughts, everything that throughout my life I have so carefully kept from contact with the crowd, is most difficult and grievous. If you will, dear friend, there is even an element of tragedy in this struggle between the desire for fame and the loathing for its consequences. Like a butterfly, I rush into the fire and continually burn my wings. Sometimes I am overcome with a frenzied desire to hide myself somewhere once and for all, to have a living death, so as not to see everything that happens, and so that other people, strangers, forget about me... But, alas! The creative impulse strikes... and once again I fly into the fire and burn my wings again. You know, my wings will have to suffer quite a lot so far as the staging of the opera is concerned. I will have to plunge up to my neck into a sea of theatrical and official squabbles, breathe in to the point of nausea the putrid atmosphere of petty intrigues, microscopic but poisonous ambitions, all manner of dirty tricks and manifestations of gross tyranny. What I am to do? Either not write operas, or be prepared to endure all this. But I really think that I shall never write another opera, and will remain exclusively in the sphere of chamber and symphonic music. When I recall everything I endured last spring, with all the ''commotion'' about staging the opera, then honestly, I lose any desire to write for the theatre. The ''commotion'' is awful.

I am very sorry that you had such little rest in Arcachon, but it will be extremely pleasant to think of you in dear Italy, in dear [[Rome]]!

These last few days I have been diligently correcting the proofs of the [[Piano Concerto No. 2|concerto]] and the [[Italian Capriccio]]. Both will be printed well and, hopefully, without mistakes. The "Capriccio" can be played without difficulty.
-------
{{right|''18 August''}}
Today I received your letter from [[Paris]]. I cannot resist asking you the following question. Tell me, dear friend, why, if [[Paris]] is so agreeable to you at the present moment, if you feel at ease in your accommodation, if the weather is fine — then why are you nevertheless in a rush to leave for [[Naples]], as if you were under an obligation? Why do you adhere so strictly to your travel plans? It seems to me that this is partly why you often experience disappointments and unpleasantness during your travels. In my opinion, since you are having a wonderful time in [[Paris]] this time, you ought to have stayed there longer. [[Naples]] could really have been postponed until the weather was colder. Forgive me, for God's sake, for this observation. I would have liked to have contributed at least a little to forestalling all those minor irritations you often endure, which, when taken together, spoil the joy of travelling for you.

My heart leapt when I read that you might be at the Villa ''Oppenheim''. And I shall not be at the ''Bonciani''! I would terribly liked to have been, but there are a thousand obstacles.

Keep well, my dear friend!

Your infinitely devoted
{{right|P. Tchaikovsky}}
My regards to Yuliya Karlovna and all yours.

Our production will take place on the 21st.
}}

Letter 1444

2026-07-07T11:56:36Z

Brett:

{{letterhead
|Date=10/22 March 1880
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Saint Petersburg]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 638)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 382 (abridged) {{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 325–326 {{bib|1965/80|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том IX}} (1965), p. 76
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''С[анкт] Петербург'' 10 марта}}
Меня глубоко трогает призрение, которое Вы оказали бедному умирающему Венявскому. Последние дни его будут скрашены Вашими заботами о нем. Очень жаль его. Мы потеряем в нем неподражаемого в своём роде скрипача и очень даровитого композитора. В этом последнем отношении я считаю Венявского очень богато одарённым, и, если б судьба продлила его жизнь, он мог бы сделаться для скрипки тем же, чем был Вьетан. Его прелестная «''Легенда''» и некоторые части ''d-moll'-ного'' концерта свидетельствуют о серьёзном творческом таланте.

Вчера я был в первый раз на могиле отца. Покамест на ней только скромный деревянный крест. В скором времени мы поставим на ней уже заказанный памятник. Погода была светлая и солнечная, — но мороз очень сильный. Я никак не ожидал, что могу так сильно страдать от холода, — три зимы, проведённые в тёплых странах, избаловали меня. В общем Петербург производит на меня убийственно тяжёлое и мрачное впечатление. Бедная Россия!

Завтра хочу попытаться поработать здесь. Мне бы хотелось перед окончательным отъездом в Каменку кончить концерт, т. е. оркестровать его. По всей вероятности, 22-го марта (к репетиции концерта с сюитой) я съезжу в Москву и потом опять вернусь сюда. Как я буду счастлив, когда попаду в Каменку, и с каким нетерпением меня там ожидают!

Вы спрашиваете, друг мой, будет ли Ник[олай] Григ[орьевич] играть концерт. Нет, ибо он ещё не готов и не снабжён оркестровкой. Но зато он будет играть мою сонату и две фантазии на темы из «Онегина»: одну Листа, другую — Пабста. То же самое исполнит он и в своём петербургском концерте, и я во всяком случае там или здесь услышу его.

Имею известия от Модеста. Красоты Неаполя произвели на него поразительное впечатление. Но он жалуется, что не может заниматься, да и, в самом деле, какая возможность отвлечь своё внимание от Везувия, от моря, от синего неба, от всей этой роскоши, которая видится в его открытое окно. Счастливый Модест!

Коля ещё ничего не знает о драме, разыгравшейся в его семействе, и Модест сильно обеспокоен вопросом, как это сообщить ему так, чтобы ослабить подавляющее впечатление, которое неминуемо он должен будет пережить.

Брат Анатолий наводит на меня уныние, тоску и убийственное сознание моего бессилия помочь ему вырваться из столь опротивевшей ему служебной сферы.

Будьте здоровы, мой милый и бесконечно дорогой друг!
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Saint Petersburg]]'' 10 March}}
I am deeply touched by the kindness you have showed to poor, dying Wieniawski. His final days will be eased by your care. I feel so very sorry for him. In him, we will lose an inimitable violinist and a most gifted composer. In this latter respect, I consider Wieniawski to be most richly gifted, and if fate had prolonged his life, he could have become what Vieuxtemps was for the violin. His delightful "''Legend''" and some parts of the D-minor concerto are a testament to his serious creative talent.

Yesterday I visited my father's grave for the first time. For the time being there is only a modest wooden cross. Soon we shall erect a monument, which has already been ordered. The weather was bright and sunny, but with a very severe frost. I never expected to suffer so strongly from the cold — three winters spent in warm countries have spoiled me. In general, [[Petersburg]] leaves me with a deadly oppressive and gloomy impression. Poor Russia!

I want to try to work here tomorrow. I should like to finish the [[Piano Concerto No. 2|concerto]], i.e. to orchestrate it, before I finally leave for [[Kamenka]]. In all likelihood I shall go to [[Moscow]] on 22nd March (for the rehearsal of the concert with the [[Suite No. 1|suite]]) and then return here again. How happy I shall be to make it to [[Kamenka]], and how eagerly they are awaiting me there!

You ask, my friend, whether [[Nikolay Grigoryevich]] will be playing my concerto. No, because it is not yet ready, and has not been orchestrated. But then he will be playing my [[Grand Sonata|Sonata]] and two fantasias on themes from "[[Onegin]]": one by [[Liszt]], the other by [[Pabst]]. He will be giving the same performance at his concert in [[Petersburg]], so I shall hear him either there or here in any case.

I have had news from [[Modest]]. The beauty of [[Naples]] made an astonishing impression on him. But he complains that he cannot study, and, really, what opportunity is there to divert his attention from Vesuvius, the sea, the blue sky , and all the splendour visible through his open window. Lucky Modest!

[[Nikolay Konradi|Kolya]] still knows nothing about the drama that has unfolded in his family, and [[Modest]] is deeply troubled as to the question of how to inform him of this in such a way that will lessen the overwhelming feelings that he must inevitably endure.

Brother [[Anatoly]] drives me to despair, melancholy, and the deadly awareness that I am powerless to help him escape from the world of service that has become so loathsome to him.

Keep well, my dear and infinitely dear friend!
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 1419

2026-07-07T10:12:58Z

Brett:

{{letterhead
|Date=31 January/12 February–2/14 February 1880
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Rome]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 629)
|Publication={{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 307–308 {{bib|1965/80|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том IX}} (1965), p. 42–44
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|{{datestyle|''Рим''|31 янв[аря]|12 февр[аля]|1880}}}}
Слава Богу, карнавал кончился. В последний день беснование превзошло всякие границы. Общее впечатление карнавала самое для меня неблагоприятное. На меня вся эта суета производила впечатление удручающее, утомляющее и раздражающее. Но я не мог не оценить искреннюю весёлость, которая проявляется во всём туземном населении во время карнавала. Заметьте, что я не видел ни одного ''пьяного'', вообще никаких скандалов, ссор, драк. Шутки бывают иногда сопряжены с болью или с порчею вещей, — но я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь рассердился. Во всем этом, как я замечал всегда и прежде, даёт себя чувствовать необыкновенно добродушная, кроткая натура итальянца. Погода стояла все время чудная. Весна положительно даёт себя чувствовать. Я могу сказать без преувеличения, что каждый светлый согревающий луч солнца напоминает мне Вас, друг мой. Я постоянно переношусь мысленно к Вам и сожалею, что обстоятельства мешают Вам пользоваться благорастворением итальянского климата.

Здоровье моё опять отлично, но только сплю я ещё не хорошо. Последнее происходит от утомлённых и напряжённых нервов. Я так упорно сидел за работой, чтобы успеть к сроку кончить обещанную Давыдову музыку, что устал невообразимо.

От Анатолия получил письмо. Он просит меня приехать к 1 марта. Я так и сделаю, т. е. останусь пока в Риме, а если получу вовремя известие от ''Colonn'a'' о вторичном исполнении симфонии (которое он имеет в виду), то съезжу в Париж. В Неаполь вряд ли придётся съездить. Во время карнавала Модест запустил свои занятия с Колей, и теперь ему нужно засадить Колю за тетради, а в Неаполе это было бы невозможно. Весьма может статься, что они съездят в Неаполь уже после моего отъезда.

Сестра с мужем, с Верой и Тасей уже уехала в Каменку. Сведения об её здоровье ''очень, очень'' неутешительны. Мне пишут, что она так страшно слаба, худа и бледна, что её едва узнать можно. Тасю она взяла до осени домой, так как в её классе ей делать нечего — она перегнала своих подруг. ''Таня'', ещё далеко не оправившаяся, осталась лечиться в Петербурге, и сестра рассчитывает, что к началу апреля я отвезу её в Каменку. Так я и сделаю.
------
{{right|''2 февраля'' 1880}}
Удивительнейшая погода, совершенно такая, как у нас бывает в мае. Мы ходили сегодня гулять в виллу кн[язи] Волконского, пользующуюся большой известностью. Сад разбит на развалинах древних водопроводов; из него открываются чудные виды на окрестности. Завтра собираюсь в Тиволи.

Сегодня утром находился в большом затруднении. Дело в том, что я собираюсь купить для всего женского персонала семейства сестры подарки. Вам известно, мой друг, что я живу около полугода у них с человеком, что они не настолько богаты, чтобы это им ничего не стоило. Платы с меня брать за содержание они не хотят, следовательно, я могу только ограничиваться хорошенькими подарками. В Риме чудесные ювелирные вещи, вот я и решился выбрать что-нибудь из них. Но так как пришлось мне едва ли не в первый раз в жизни покупать вещи этого рода, то затруднение было бесконечное. Что выбрать? Дорого или дёшево просят за такую или другую вещь? Глаза разбегались, но так как вкусу своему не доверяюсь, то ни на что не решился. Послезавтра пойду вместе с Модестом.

Бедный Венявский! Как меня тронуло Ваше внимание к нему, и как Вы добры, мой милый друг! Потрудитесь поблагодарить от меня Пахульского за милое письмо.

Безгранично преданный Вам,
{{right|П. Чайковский}}
Я начал переписывать начисто свой новый ф[орте]п[ианный] концерт.

|Translated text={{right|{{datestyle|''[[Rome]]''|31 January|12 February|1880}}}}
Thank God, the carnival is over. On the last day the frenzy exceeded all bounds. In general the carnival made the most unfavourable impression on me. All this hustle and bustle left me feeling so exceedingly oppressed, exhausted and irritable. Yet I could not help but appreciate the genuine gaiety which manifests itself throughout the native population throughout the carnival. Note that I did not see a single ''drunkard'', nor any scandals, quarrels or fights. The high spirits are sometimes associated with injury or damage to things, but I never saw anyone lose their temper. In all this, as I have always noted before, the Italians' exceptionally good nature is palpable. The weather has been wonderful the whole time. Spring is positively making itself felt. I can say without exaggeration that every bright, warming ray of sunshine reminds me of you, my friend. I am constantly transported to you in my thoughts, and regret that circumstances prevent you from enjoying the favourable Italian climate.

Once again my health is splendid, although I am still not sleeping well. The latter is due to my tired and strained nerves. I worked so hard to complete the music I promised [[Karl Davydov|Davydov]] in time, that I have been incredibly tired.

I received a letter from [[Anatoly]], in which he asks me to come by 1 March. And so I shall, i.e. remain in [[Rome]] for now, and if I receive news from ''[[Colonne]]'' about a second performance of the symphony (which he has in mind) in time, then I shall visit [[Paris]]. It is unlikely that I shall have to go to [[Naples]]. During the carnival, [[Modest]] neglected his lessons with [[Nikolay Konradi|Kolya]], and now he needs to [[Nikolay Konradi|Kolya]] to study, which would be impossible in [[Naples]]. They may well go to [[Naples]] after my departure.

My sister and her husband, with [[Vera]] and Tasya, have already left for [[Kamenka]]. The news about her health is ''very, very'' concerning. They tell me that she is so terribly weak, thin and pale, as to be barely recognisable. She has taken Tasya home until the autumn, since there is no place for her in her class — she has surpassed her friends. ''[[Tanya]]'', still far from recovered, has remained in [[Petersburg]] for treatment, and my sister expects me to bring her to [[Kamenka]] by the beginning of April. And so I shall.
------
{{right|''2 February'' 1880}}
The weather here is most remarkable, just as we have it in May. We went for a walk today to Prince Volkonsky's villa, which enjoys great renown. The garden is laid out on the ruins of ancient aqueducts, affording wonderful views of the surrounding area. I plan to go to Tivoli tomorrow.

I found myself in some great difficulty this morning. The fact is that I intend buying gifts for all the female members in my sister's family. As you know, my friend, I have been living with them for around six months, and they are not so wealthy that this comes at no cost to them. They do not want to charge my for my upkeep, and so I can only make do with nice gifts. There is some lovely jewellery in [[Rome]], from which I decided to choose a few things. But since this was almost my first time buying this sort of thing, the difficulties were endless. What to choose? Is this or that item worth too much or too little? My eyes were spinning, but since I do not trust my own taste, I decided against it. I shall go back with [[Modest]] the day after tomorrow.

Poor Wienawski! How touched I am by your attention to him, and how kind you are, my dear friend! Please convey my thanks to [[Pachulski]] for his dear letter.

Your infinitely devoted,
{{right|P. Tchaikovsky}}
I have started to copy out my new [[Piano Concerto No. 2|piano concerto]].
}}

Letter 1351

2026-07-06T20:39:40Z

Brett:

{{letterhead
|Date=22 November/4 December–23 November/5 December 1879
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Paris]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 607)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 335 (abridged) {{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 259–261 {{bib|1963/6|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VIII}} (1963), p. 432–433
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Париж'' 22 ноября}}
Какова погода, милый друг! В самом деле, в эту поездку Вас преследуют неудачи, но нет худа без добра. Не правда ли, что, если Вы отправитесь за границу в будущем году, Вы прямёхонько проедете в Италию и, заняв какую-нибудь прелестную виллу около Флоренции или Неаполя, — проживёте покойно там большую часть зимы, а в Париж уж отправитесь не ранее весны.

Я очень доволен, что получил сейчас письмо от Анатолия. Он, бедный, все жалуется на свою службу. И в самом деле, с его. крайне раздражённой нервной системой, куда как не весело присутствовать, напр[имер], как это случилось на днях, на освидетельствовании 32-х сумасшедших! Он пишет, что дней 5 после того был под тяжёлым впечатлением. От Модеста ничего не получаю. По моему расчёту, он должен быть теперь в Риме.

Финал моего концерта подвигается, — но очень туго. Но я не хочу делать над собой усилий и терпеливо жду, чтобы ''расположение'' к работе пришло само собой. Знаете, милый друг, что я ''очень'' неохотно еду в Рим. Последний раз, что я там был (это было в ноябре 1877 г[оду]), мне было там очень скверно; я чувствовал себя совершенно разбитым нравственно и физически, и, может быть, от этого тогда Рим, несмотря на все свои сокровища, показался мне мрачным и тоскливым . Но что делать? Я думаю, что во всяком случае мне придётся съездить туда. Дело в том, что если я начну письменно обсуждать с Модестом вопрос об изменении нашего плана переселиться в Рим, то пройдёт очень много времени. Я полагаю, что умнее всего будет ехать в Рим и, осмотревшись и обсудивши этот вопрос, ехать дальше, в Неаполь, или же отправиться по направлению к Ницце. Думаю, что вскоре после Вашего отъезда уеду.

Предсказываю Вам, что Вы с величайшим удовольствием проведёте у себя в Браилове несколько времени. Вы будете себя чувствовать ''дома, на месте'', и я думаю, что даже в Москву не скоро Вам захочется переехать. Поклонитесь незабвенному Симацкому домику, если увидите его!
----
{{right|''23-го'' ноября}}
Сейчас возвратился с прогулки. Погода великолепная. Как жаль, что в такой день Вам нельзя выехать, чтобы прокатиться и подышать свежим воздухом. Впрочем, кататься не очень-то удобно. На многих маленьких улицах проезду вовсе нет. Я доволен, что мне пришлось видеть Париж в таком виде. Массы снегу, лежащие на улицах и тротуарах, тишина, царствующая повсюду, вследствие снежного слоя, заглушающего шум карет, — все это придаёт Парижу совсем особенный вид. Особенно странно было вчера вечером, когда сообщение на лошадях прекратилось совсем, а на тротуарах было пусто. Плохо пришлось вчера театрам; в газетах пишут, что выручки были совсем ничтожные.

Сегодня утренняя работа моя была очень успешна. Финал мой близится к концу; после окончания его напишу ''andante'', которое в голове уже есть, и затем примусь уже в Италии за переделку некоторых своих старых вещей и прежде всего за 2-ю симфонию.

За газеты премного благодарен.

Вам решительно нельзя думать об отъезде, пока движение на жел[езных] дор[огах] не восстановится вполне. Теперь на многих линиях проезду вовсе нет. Мне кажется, что должна наступить оттепель.

Будьте здоровы, дорогая моя!
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Paris]]'' 22 November}}
Such weather, dear friend! Your journey really has been dogged by misfortune, but every cloud has a silver lining. Is it not true that if you go abroad next year, you will make straight for Italy, and, having taken some charming villa near [[Florence]] of [[Naples]], you will live there peacefully for the majority of the winter, while not setting off for [[Paris]] until the spring?

I am very pleased to have just received a letter from [[Anatoly]]. He keeps complaining about his service, the poor thing. And indeed, with his highly agitated nervous system, it is certainly no fun to be present, for example, as happened the other day, at the examination of 32 madmen! He writes that he was deeply affected for 5 days afterwards. I have heard nothing from [[Modest]]. By my calculations, he should be in [[Rome]] now.

The finale of my [[Piano Concerto No. 2|concerto]] is coming along — but very slowly. But I do not want to force myself and am waiting patiently for the ''inclination'' to work to come of its own accord. Do you know, dear friend, that I am ''very'' reluctant to go to [[Rome]]. The last time I was there (this was in November 1877), went very badly for me; I felt utterly broken, mentally and physically, and perhaps because of this, [[Rome]], despite all its treasures, seemed to me to be gloomy and dismal. But what is to be done? I think that I must go there whatever happens. The fact is, if I start discussing with [[Modest]] in writing the prospect of changing our plan to move to [[Rome]], then this will take a great deal of time. I think the wisest thing would be to go to [[Rome]] and, after considering and discussing the matter, move on to [[Naples]], or set off in the direction of [[Nice]]. I think that I shall leave soon after your departure.

I predict that you will have the greatest pleasure spending some time at [[Brailov]]. You will feel ''at home'', and I think that you will even be in no hurry to move to [[Moscow]]. Do pay your respects to the unforgettable little Simatsky House, if you see it!
----
{{right|''23rd'' November}}
I have just returned from a walk. The weather is magnificent. It is such a pity that you cannot go out on a day like this for a drive and to breathe the fresh air. Anyway, this is not exactly comfortable. Many of the smaller streets are impassable. I am glad that I was able to see [[Paris]] this way. The masses of snow covering the streets and pavements, the silence that reigns everywhere thanks to the layer of snow muffling the noise of the carriages — all of this affords an altogether singular view of [[Paris]]. It was particularly odd last night, when the horse-drawn carriages stopped altogether, and the pavements were deserted. The theatres fared badly yesterday; the newspapers write that revenues were altogether paltry.

My work this morning went very successfully. My finale is nearing its end; once it is complete, I shall write the ''Andante'', which is already in my head; then, while in Italy, I shall start reworking some of my old things, starting with the [[Symphony No. 2|2nd Symphony]].

I am extremely grateful for the newspapers.

You absolutely must not think of leaving until the railway lines are fully restored. Many lines are now totally impassable. I think a thaw is due.

Keep well, my dear!
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 1341

2026-07-06T19:30:04Z

Brett:

{{letterhead
|Date=18/30 November 1879
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Paris]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 603)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 331 (abridged) {{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 253-254 {{bib|1963/6|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VIII}} (1963), p. 421-422
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Париж'' 18 н[оября] 1879 г[ода]}}
Как досадно, что Влад[ислав] Альберт[ович] не застал меня вчера. Я бы с радостью воспользовался билетом в Comédie Française.

Вариации Римского-Корсакова и C{{sup|o}} мне известны. Произведение это, конечно, в своём роде оригинально и обнаруживает в авторах замечательные способности к гармонизации, но мне оно несимпатично. Как ''шутка'' — это слишком тяжело, объёмисто и непереваримо вследствие назойливости бесконечного повторения темы. Как художественное произведение, — это нуль. Неудивительно, что несколько талантливых людей ради своего удовольствия задались задачей изобрести всевозможные вариации к кабачно-пошлой фразе, — но удивительно то, что эти дилетантские безделки печатаются и предаются гласности. Только дилетанты могут думать, что каждый пикантно придуманный аккордик достоин публичности. Что касается Листа, то этот старый иезуит на всякую присылаемую к августейшему его просмотру вещь отвечает преувеличенно восторженными комплиментами. Человек он в душе добрый и один из немногих выдающихся художников, в душе которых никогда не было мелкой зависти, склонности мешать успехам ближнего (Вагнер и отчасти А. Рубинштейн обязаны ему своими успехами; Берлиозу он тоже оказал много услуг), — но зато он слишком иезуит, чтобы быть правдивым и искренним. Возвращаясь к вариациям, скажу, что, во всяком случае, это — пикантный музыкальный курьёз, обнаруживающий в авторах большие таланты, к сожалению, — односторонние, т. е. направленные исключительно к ''гармонии''. Если вещь эта будет в Ваших руках, то обратите особенное внимание на «''Requiem''» Бородина. Это замечательно удачный фокус

''Вл[адислав] Альб[ертович]'' сообщил мне содержание письма ''Colonn'a''. Как я радуюсь! Благодарю Вас, милый друг, за это новое изъявление Вашей симпатии к моей музыке. Услуга, которую Вы оказали распространению моей музыки вне России, громадна. Я заранее знаю, что симфонию нашу будут много бранить. Но она возбудит ''интерес'', — а теперь только это и нужно.

Спасибо Вам, дорогая моя!

Надеюсь, что Ваше нездоровье окончательно пройдёт теперь и что последние парижские впечатления будут Вам приятны. Я начал вчера заниматься своим концертом, — но пока ещё без особенного увлечения.
{{right|Ваш П. Чайковский}}
Алексей ушёл в церковь, и письмо это я посылаю с комиссионером.

|Translated text={{right|''[[Paris]]'' 18 November 1879}}
How frustrating that [[Vladislav Albertovich]] did not catch me yesterday. I would gladly have taken advantage of the ticket to the Comédie Française.

I am familiar with the variations by [[Rimsky-Korskaov]] and Co. This work is certainly original in its own way, and demonstrates the composers' remarkable ability for harmonisation, but I do not like it. As a ''joke'' — it is too heavy, voluminous and indigestible, due to the tiresome, endless repetition of the theme. As a work of art, this is nothing. It is not surprising that a few talented people, for the sake of their own pleasure, have taken on the task of devising every possible variation on a vulgar tavern-like phrase — but what is surprising is that these amateurish trifles have been printed and openly circulated. Only dilettantes could think that every ingeniously contrived chord is worthy of publicity. As for [[Liszt]], that old Jesuit responds with exaggeratedly enthusiastic compliments to everything sent for his august review. He is a good person at heart, and one of the few outstanding artists in whose souls there has never been petty enviousness or an inclination to meddle in the success of others ([[Wagner]] and in part [[Anton Rubinstein|A. Rubinstein]] owe their success to him; he also rendered many services to [[Berlioz]]), but he is too much of a Jesuit to be honest and sincere. Returning to the variations, I shall say that, in any case, this is a piquant musical curiosity, displaying the authors' great talents — unfortunately in one respect only, i.e. directed exclusively towards ''harmony''. If you have it to hand, pay special attention to [[Borodin]]'s "''Requiem''". This is a remarkably successful feat.

''[[Vladislav Albertovich]]'' has informed me of the contents of ''[[Colonne]]'s'' letter. How happy I am! Thank you, my dear friend, for this new expression of your sympathy for my music. The service you have rendered me in disseminating my music outside Russia is enormous. I know in advance that [[Symphony No. 4|our symphony]] will be much criticised. But it will arouse ''interest'', and nothing more is needed now.

Thank you, my dear!

I hope that your ill health will now finally pass, and that your recent impressions of [[Paris]] will have been pleasant. I started working on my [[Piano Concerto|concerto]] yesterday — but thus far without any particular enthusiasm.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
[[Aleksey]] has gone to church, and I am sending this letter with a commissionaire.
}}

Letter 1313

2026-07-05T19:39:35Z

Brett:

{{letterhead
|Date=15/27 October–16/28 October 1879
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Kamenka]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 591)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 326–327 (abridged) {{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 233–234 {{bib|1963/6|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VIII}} (1963), p. 393–394
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Каменка'' 15-го октября 1879}}
Ровно месяц осталось до Неаполя! Я жду дня этого, как институтка ждёт дня выпуска или как малый ребёнок ждёт дня именин и подарков. А покамест мне и здесь живётся хорошо. Новое музыкальное детище моё начинает подрастать, и черты его характера мало-помалу определяются. Пишу с большой охотой, — но понемножку и стараясь воздержаться от обычной лихорадочной спешности, которая всегда нехорошо отзывается на моих работах.

У нас здесь все здоровы, и все благополучно; только старушка Ал[ександра] Ив[ановна] Давыдова, мать Льва Васильевича, в последнее время часто недомогает; c'est le commencement de la fin, — но дай Бог, чтобы конец наступил как можно менее скоро. Все многочисленное семейство Давыдовых питает к главе семейства обожание, которого вполне достойна эта поистине святая женщина. Она — последняя, оставшаяся в живых жена декабриста, из последовавших за мужьями в каторгу. Некоторых из своих детей она родила на Петровском заводе, ''в остроге''. Вообще много горя пришлось ей перенести в молодости. Зато старость её была полна тихого семейного счастья. И какое чудное это семейство! Я считаю себя счастливым, что судьба столкнула меня с ними и так часто даёт мне случай видеть в лице их душевное совершенство человека. Вообще судьба балует меня в этом отношении. Я мизантроп не в смысле ненависти к людям, а в смысле тягости, испытываемой от соприкосновения с ''обществом'' людей. Но есть зато отдельные человеческие индивидуальности, мне близкие (напр[имер], тот ''лучший друг'', которому посвящена моя 4-я симфония), которые заставляют меня любить человека и удивляться совершенству, до которого может доходить его нравственная красота. Погода начинает хмуриться.
----
{{right|''16 окт[ября]''}}
Сейчас получил Вашу телеграмму. На этот раз слова так перепутаны, что я не вполне понимаю. К счастью, адрес обозначен верно. Вы остаётесь в Arcachon до 25[-го]? Так ли? Далее я разобрал слово "marche route", но относящиеся к нему выражения непонятны: ''marche route une {{sic|chaute|chute}} par envoyé''. Сбивчивость депеши тем более удивила меня, что первые три дошли совершенно верно. Заключаю из продления Вашего пребывания в Arcachon, что он Вам понравился. Слава Богу. Будьте здоровы и веселы, ''лучший друг мой''.
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Kamenka]]'' 15th October 1879}}
There is precisely one month remaining until [[Naples]]! I am looking forward to that day like a student looks forward to graduation, or a small child looks forward to their name day and presents. But for the time being, I am living well here. My new musical offspring is starting to grow, and the aspects of its character are gradually becoming defined. I am writing with enthusiasm — but gradually, while trying to refrain from my customary feverish haste, which always affects my work adversely.

We are all well here, and everything is fine; except that the old lady Aleksandra Ivanovna Davydova, [[Lev Vasilyevich]]'s mother, has frequently been unwell recently; c'est le commencement de la fin — but God grant that the end will be some way off. All the numerous Davydovs adore the head of their family, something which this truly saintly woman fully deserves. She is the last surviving wife of a Decembrist to follow her husband into penal servitude. She gave birth to some of her children ''in captivity'' at Petrovsk. Generally she had to bear much grief in her youth. But her old age was filled with quiet family happiness. And what a wonderful family this is! I consider myself fortunate that fate has brought me together with them, and so often affords me the opportunity to see in their faces the spiritual perfection of humanity. In general, fate has spoiled me in his respect. I am a misanthrope not in the sense of having a loathing for people, but rather in the sense of the burden I experience from contact with people in ''society''. But then there are individual human personalities close to me (for example, that ''best friend'' to whom my [[Symphony No. 4|4th Symphony]] is dedicated), who cause me to love that person and marvel at the perfection that their moral beauty can achieve. The weather is turning gloomy.
----
{{right|''16 October''}}
I have just received your telegram. On this occasion the words are so muddled that I do not quite understand. Fortunately the address was accurate. Is it correct that you are remaining at Arcachon until the 25th? Then I understood the words "marche route", but the expressions relating to it are unclear: ''marche route une {{sic|chaute|chute}} par envoyé''. The confusion of the dispatch surprised me all the more because the first three to arrive were absolutely clear. I gather from your extended stay in Archacon that you must like it. Thank God. Keep well and cheerful, ''my best friend''.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 1311

2026-07-05T18:22:06Z

Brett:

{{letterhead
|Date=12/24 October 1879
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Kamenka]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 590)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 325–326 (abridged) {{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 230–232 {{bib|1963/6|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VIII}} (1963), p. 389–391
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Каменка'' 12 окт[ября]}}
Представьте, милый друг, что только сегодня утром я получил письмо Ваше от 1-го октября из Мюнхена. Совершенно непостижимо, почему оно так долго сюда ехало! Юлия Карловна так точно и обстоятельно написала адрес! Письмо это проникнуто грустью. Видно, что, когда Вы писали его, душа Ваша была полна тревоги. Утешаю себя тем, что причины Вашего расстройства заключались в тех бесчисленных маленьких дорожных невзгодах, о которых Вы пишете. Дай Бог, чтобы в Италии Вы хорошенько отдохнули от утомления, сопряжённого с частыми переездами.

Я продолжаю вести тихую, покойную, счастливую жизнь. Очень много гуляю, очень много читаю и даже ''понемножку пописываю''. Более чем когда-либо я теперь убедился, что жить без работы я долго не могу. Несколько дней тому назад я начал в тайне души ощущать какое-то неопределённое недовольство самим собой, мало-помалу начинавшее переходить в скуку. И чтение, которое я люблю страстно, и прогулки, которые я люблю не менее страстно, — недостаточно наполняли моё время и стали менее привлекательны, чем тогда, когда они служат мне отдыхом. Я понял, что мне недостаёт ''труда'', и принялся понемногу ''работать''. Тотчас же прошла скука, и на душе стало легко. Я начал писать концерт для ф[орте]п[иано]. Буду работать не торопясь, не напрягаясь и нисколько не утомляя себя.

Читали ли Вы, милый друг, философские статьи Влад[имира] Соловьёва (сына покойного ректора и историка) в «Русск[ом] вестн[ике]»? Они ''отлично'' написаны в том отношении, что совершенно доступны для не специалиста и изложены с большим талантом и остроумием. Не знаю, к каким окончательным выводам придёт автор, но в последней (августовской) книжке он с замечательной убедительностью и остроумием доказывает несостоятельность позитивизма, отрицающего умозрение, называющего метафизику вымыслом, — но бессильного обойтись без философии. Соловьёв удивительно метко высказывает заблуждение материалистов, думающих, что они, отрицая метафизику, имеют дело только с ''действительно сущим'', т. е. с материей, тогда как материя не имеет объективного существования и есть только ''явление'', т. е. результат действия наших чувств и ума. ''Действительно же существует'' только наша познающая сила, т. е. ''разум''. Я только плохо излагаю его мысль. Когда Вы почувствуете себя совсем отдохнувшей, советую Вам, мой дорогой друг, прочесть эти статьи, — если Вы их ещё не читали. Кроме того, я принялся теперь за ещё весной купленную мной книгу Чичерина «''Наука и религия''». Как видите, я пустился в философию. Склад головы у меня совсем не философский, и такого рода чтение достаётся мне не без труда, но в такие периоды времени, когда у меня нет трудной, поглощающей все внимание работы, — я люблю пофилософствовать.

Вчера получил письмо от брата Анатолия. На этот раз он не жалуется на тягости службы, и вообще письмо отзывается порядочным расположением духа. Между прочим, он пишет мне про представление «''Вакулы''», бывшее на прошлой неделе. Театр был совершенно полон, но публика холодна по-прежнему. Анатолий приписывает это отвратительному исполнению. Я же с поразительной ясностью вижу в этой холодности публики последствие своих ''грубых'' ошибок. Мне приятно думать, что «''Орлеанская дева''» уже свободна от прежней ложной моей оперной манеры, которая состояла в том, что я утомлял слушателя излишним обилием деталей, сложностью гармонии и отсутствием чувства меры в оркестровых эффектах. Кроме того, я не умел ''дать отдохнуть'' слушателю, я давал ему сразу слишком много пряной музыкальной пищи. Оперный стиль должен отличаться шириной, простотой и некоторой декоративностью. Стиль «''Вакулы''» не оперный, а симфонический и даже камерный. Следует удивляться, что эта опера совсем не провалилась и продолжает не только держаться, но и привлекать много публики. Очень может быть, впрочем, что со временем публика даже и полюбит её. Что касается моего собственного отношения к «Вакуле», то скажу Вам, что, отлично сознавая недостатки его, как оперы, я всё-таки ставлю его в первом ряду между своими вещами. Я писал эту музыку с любовью, с наслаждением, так же как «''Онегина''», ''4 симфонию'', ''2-й квартет''.

Что за чудные дни стоят теперь! Тёплые, без ветра (это такая редкость в Каменке!), светлые! Как хороша осень! Как хорош лес с пожелтевшими, но ещё не опавшими листьями! В саду ещё цветут резеда, вервены, настурции, и на моем столе красуется великолепный букет из них.

Копка бураков во всем разгаре. В общем урожай бураков оказывается посредственным. Говорят, что цена на пшеницу идёт все crescendo; Лев Вас[ильевич] очень досадует, что свою продал раньше. Как-то идут браиловские дела, и каковы результаты копки? Будьте здоровы, дорогой, добрый друг!

Безгранично любящий Вас,
{{right|П. Чайковский}}
Юлии Карловне нижайшее почтение. Что поделывает Пахульский?

|Translated text={{right|''[[Kamenka]]'' 12 October}}
Just imagine, dear friend, that I only received your letter of 1st October from [[Munich]] this morning! It is completely unfathomable why it took so long to reach here! Yuliya Karlovna wrote the address so precisely and thoroughly! This letter is permeated with sadness. Clearly, when you wrote it your soul was filled with anxiety. I console myself with the thought that the cause of your distress lay in the countless minor difficulties along the way that you describe. May God grant you a decent rest in Italy from the fatigue that comes with frequent travelling.

I am continuing to lead a quite, peaceful, happy life. I am walking and reading a great deal, and even ''gradually starting to write''. I am now convinced more than ever that I cannot live for long without work. A few days ago I began to secretly feel some sort of vague dissatisfaction with myself, which little by little began to turn into boredom. Both reading, which I love with a passion, and walking, which I love no less passionately, were insufficient to fill my time, and they became less attractive than when they serve me as rest. I realised that I was missing ''effort'', and I gradually started ''to work''. The boredom immediately passed, and my soul felt light. I have begun to write a [[Piano Concerto No. 2|piano concerto]]. I shall not be hurrying, neither straining nor exhausting myself at all.

Dear friend, have you read the philosophical articles by Vladimir Solovyov (son of the late rector and historian) in the "Russian Herald"? They are ''splendidly'' written, in terms that are completely accessible to the non-specialist, and are presented with great talent and wit. I do not know what final conclusions the author will come to, but in the latest book (August), with remarkable persuasiveness and wit, he demonstrate the inconsistency of positivism, which denies speculation, refers to metaphysics as an artificial construct, but he is powerless to do without philosophy. Remarkably, Solovyov aptly expresses the error of materialists who think that, by denying metaphysics, they are dealing only with what ''actually exists'', i.e. with matter, whereas matter has no objective existence and is merely a ''phenomenon'', i.e. the result of the action of our senses and mind. The ''reality of existence'' is merely a product of our cognitive power, i.e. ''reason''. I am expressing his idea rather poorly. When you feel completely rested, my dear friend, I recommend that you read these articles — if you have not already done so. Besides this, I have now taken up Chicherin's book "''Science and Religion''", which I bought back in the spring. As you can see, I have been delving into philosophy. I do not have an altogether philosophical mind, and this sort of reading does not come to me without difficulty, but during periods when I do not have difficult, absorbing work, I like to philosophise.

I received a letter from brother [[Anatoly]] yesterday. On this occasion he does not complain about the hardships of his service, and generally the letter suggests that he is in good spirits. Incidentally, he writes to me about a performance of "''[[Vakula]]''" that took place last week. The theatre was completely full, but the audience remained as cold as before. [[Anatoly]] puts this down to an abominable performance. However, I can see remarkably clearly that the audience's coldness is a consequence of my ''gross'' errors. I am pleased to think that "''[[The Maid of Orleans]]''" is free from my previous artificial operatic style, in which I wearied the listener with an excessive abundance of details, a complexity of harmony, and a lack of a sense of proportion in the orchestral effects. Besides this, I did not grasp how to ''give the listener a rest'', and serving them too much spicy musical food at once. Operatic style should be distinguished by breadth, simplicity, and a degree of embellishment. ''[[Vakula]]'s'' style is not operatic, but that of a symphony or even chamber music. It ought to be a surprise that this opera has not been a complete flop, and continues not only to hold its own, but also to draw large audiences. It may very well be, however, that with time the public will even come to love it. As for my own attitude towards [[Vakula]], I shall tell you that, while being fully aware of its shortcomings as an opera, I still place it amongst the first rank of my own works. I wrote this music with love, with pleasure, just like "''[[Onegin]]''", the ''[[Symphony No. 4|4th Symphony]]'' and ''[[String Quartet No. 2|2nd quartet]]''.

What wonderful weather we have now! Warm, without wind (such a rarity in [[Kamenka]]!), and bright! How fine the autumn is! How beautiful the forest is with its yellowed, but not yet fallen leaves! The flowers in the garden — mignonette, vervains and nasturtiums — are still in bloom, and a magnificent bouquet of them adorns my table.

The beet harvesting is in full swing. Generally, the harvest is proving mediocre. They say that the price of wheat is all crescendo; [[Lev Vasilyevich]] is most frustrated that he has already sold his. How are things going in [[Brailov]], and what are the results of the harvest? Keep well, my dear, good friend!

Your infinitely loving,
{{right|P. Tchaikovsky}}
My deepest respects to Yuliya Karlovna. What is [[Pachulski]] doing?
}}

Letter 1307

2026-07-05T07:26:57Z

Brett:

{{letterhead
|Date=5/17 October–7/19 October 1879
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Kamenka]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 588)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 323–324 (abridged) {{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 224–226 {{bib|1963/6|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VIII}} (1963), p. 383–385
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Каменка'' 5 окт[ября] 1879}}
Милый, добрый друг! Сажусь писать к Вам и недоумеваю, куда адресовать: в Париж или Аркашон? Думаю, что вернее будет, если дождусь Ваших указаний и не буду отсылать письма, пока не получу от Вас известий. Кто знает, — может быть маршрут Ваш изменится, и Вы из Парижа прямо проедете в Италию? Погода сегодня нехорошая, меланхолически тоскливая, и я с радостью думаю, что Вы находитесь под более чистым небом и согреваетесь более горячим солнцем. Но всего радостнее мне будет, когда я узнаю, что Вы уже там, «''где золотой лимон на солнце рдеет!''» Не знаю отчего, я нахожусь теперь в периоде какого-то особенно неудержимого стремления в Италию. Как-то светло и радостно мне делается, когда подумаю, что и я в скором времени буду там вместе с Вами. Неаполь, Помпея, Везувий... как все это обаятельно, волшебно-прекрасно в моем воображении!

Давно мне не случалось находиться в состоянии такого полнейшего права на праздность, в каком нахожусь теперь. Мне буквально ''нечего делать''. Приехавши сюда, я нашёл давно ожидавшую меня корректуру ''сюиты''. В три дня я её сделал, отослал, и теперь, пока не начну чего-нибудь нового, — могу вести абсолютно праздную жизнь, т. е. читать, гулять, играть, мечтать сколько угодно. Надолго ли; — не знаю, но, во всяком случае, в Неаполе, по крайней мере в первое время, не хочу налагать на себя никакого обязательного труда. Не правда ли, что в этом своеобразном городе, в отечестве ''lazzaroni'', нельзя не быть ленивым?

У нас здесь все здоровы, и все вообще благополучно. Какая непостижимая вещь ''нервность''! У сестры прибавилось хлопот и забот; от разлуки с тремя дочерями (старшая, ''Таня'', гостит в Ялте у тётки), казалось бы, она должна страдать очень заметно, — между тем давно я не видел её такой здоровой, бодрой и даже весёлой, как теперь. Отчасти я объясняю себе это тем, что она очень довольна письмами ''Тани''. Нужно сказать Вам, что эта девушка, одарённая большими способностями, чудным сердцем и замечательной красотой, страдает одним довольно несносным недостатком, — ''она вечно и всегда скучает''. Натура её какая-то надломленная, полная мучительных сомнений и недоверия к себе, беспокойная, проникнутая преждевременною разочарованностью. Созерцание этой вечной беспричинной и неестественной в молодой девушке хандры имеет свойство на всех наводить уныние и убийственно действует всегда на сестру, сознающую своё полное бессилие помочь горю. Случилось, что тётка (сестра Льва Васильевича) пригласила её к себе в Ялту, — и вдруг совершилось неожиданное превращение. Письма её наполнены изъявлениями радостных ощущений и полнейшего счастья. Отчего это произошло, — совершенно непонятно. Ей и прежде случалось бывать среди роскошной природы, до сих пор не имевшей никакой целебной силы на неё; к тому же теперь, как видно из её писем, в Ялте льёт беспрерывный дождь, способный не радовать, а, напротив, наводить уныние, и между тем наша милая ''Таня'' ожила, сделалась тем, чем подобает быть молодой, умной и всеми любимой девушке. Непостижимо! Но как бы то ни было, а мы все, и сестра в особенности, бесконечно радуемся этой неожиданной перемене.

Модест, пробывший с нами четверо суток, третьего дня уехал в Петербург. Бедный Модест! его ненависть к Петербургу почти столь же сильна, как моя.

Ах, милый друг, как бы хотелось мне дать Вам понятие об том, что такое мой младший племянник ''Юрий''! Я ещё в жизни не видал более восхитительного ребёнка! В нем какой-то яркий свет, так что ему стоит появиться, чтобы все сознавали себя счастливыми и просветлёнными. И свет этот исходит не только из его чудных голубых глаз, — но из каждого его движения, из каждого слова! Все, что он говорит, до того умно; в нем такое отсутствие ребяческого непостоянства нрава и капризности, такое ничем не смущаемое спокойствие, уверенность и твёрдость, — что на каждом шагу приходится изумляться и восторгаться. Я почти уверен, что из этого ребёнка выйдет нравственно сильный и возвышающийся над общим уровнем человек. Мальчик он крепкий и здоровый, и мне кажется, что и физическая сторона его натуры будет соответствовать нравственной силе.
----
{{right|''7 окт[ября], Воскресенье''}}
Получил одну за другой две Ваши телеграммы. Спасибо Вам за них, милый друг! А я ведь, отвечая Вам на предложение по поводу симфонии, совсем упустил из виду, что ни партитура, ни голоса не напечатаны. Не подождать ли до тех пор, пока не состоится печатание?

Продолжаю наслаждаться своим законным ''dolce far niente'', но в голове начинают носиться новые музыкальные планы. Не буду себя принуждать, и если настроение будет благоприятное, воспользуюсь им и кое-что набросаю.

Погода стоит ясная, но ветряная. Милый друг, пожалуйста напишите мне, куда адресовать следующее письмо и не изменился ли Ваш маршрут? Писать ли мне в Аркашон?

Это письмо я решаюсь отправить в Париж. Если Вы и уедете, оно Вас догонит. Будьте здоровы, дорогая моя!
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Kamenka]]'' 5 October 1879}}
Dear, good friend! I am sitting down to write to you, and am at a loss as to where to address this: to [[Paris]] or to Archacon? I think I shall await your instructions, and not to send the letter until I have news from you. Who knows — perhaps your itinerary will change and you will go directly from [[Paris]] to Italy? The weather today is poor, melancholy and dreary, and it gladdens me to think that you are under clearer skies and warmed by a hotter sun. But I shall be happiest of all when I learn that you are finally "''where the golden lemons shine in the sun!''". I do not know why, but I currently find myself in a period of a particularly irresistible desire to set off for Italy. Somehow I feel bright and joyful at the thought that I shall soon be there with you. [[Naples]], [[Pompeii]], Vesuvius... how magical and enchantingly beautiful it all is in my imagination!

It is been a long while since I have been in such as state of complete and utter idleness as I find myself now. I literally have ''nothing to do''. Upon arriving here, I found the proofs of the ''[[Suite No. 1|suite]]'' that had been awaiting for me for some time. I finished these in three days, sent them off, and now, until I start something new, I can lead an utterly idle life, i.e. reading, playing and dreaming to my heart's desire. But for how long? I do not know, but in any case, in [[Naples]], I do not want to impose any obligatory labour upon myself, at least initially. Is it not true that in this singular city, the home of the ''lazzaroni'', one cannot help but be idle?

We are all well here, and everything in general is fine. What an incomprehensible thing ''nerves'' are! My sister has had more troubles and worries than usual: being separated from her three daughters (the eldest, ''[[Tanya]]'', is visiting her aunt in [[Yalta]]), one would expect that she would be visibly suffering — yet I have not seen her so healthy, rosy and even cheerful in ages. I partly put this down to the fact that she is very pleased with ''[[Tanya]]'s'' letters. I must tell you that this girl, gifted with great abilities, a wonderful heart, and remarkable beauty, suffers from one rather intolerable flaw: ''she is continually and eternally bored''. She is somehow flawed by nature, filled with tormenting doubts and self-distrust, restless, and imbued with premature disappointment. Contemplating this eternal, unfounded and unnatural melancholy in a young girl drives everyone to despair, and always has a particularly deadly effect on my sister, who is conscious of her utter powerlessness to ease her sorrow. It so happened that her aunt ([[Lev Vasilyevich]]'s sister) invited her to [[Yalta]], and suddenly an unexpected transformation took place. Her letters are filled with expressions of joyful feelings and complete happiness. Why this has happened is completely unfathomable. Hitherto she had been amongst the splendours of nature, which until now had now power to remedy her; moreover, now, as can be seen from her letters, it is raining incessantly in [[Yalta]], which rather than bringing joy, on the contrary, can only be a cause of despondency, yet meanwhile our dear ''[[Tanya]]'' has sprung to life, and become what the young, intelligent and beloved girl she ought to be. Incomprehensible! But be that as it may, all of us, and my sister in particular, are endlessly delighted by this unexpected change.

[[Modest]], who stayed with us for 4 nights, left for [[Petersburg]] three days ago. Poor [[Modest]]! His loathing for [[Petersburg]] is almost as strong as mine.

Ah, dear friend, how I wish I could adequately describe my youngest nephew, ''[[Yury]]'', to you. I have never seen a more delightful child in my life! He has something of an light about him, to the extent that he needs only to appear for everyone to feel happy and enlightened. And this light emanates not only from his wonderful blue eyes, but from his every movement, from his every word! There is such wisdom in everything he says; he has such a lack of childish inconstancy and capriciousness, such unperturbed calm, confidence and firmness, that one has to be amazed and delighted at every step. I am almost certain this child will grow up to be a mentally strong and superior individual. He is a big and healthy boy, and I think the physical side of his nature will be a match for his mental strength.
----
{{right|''7 October, Sunday''}}
I received both of your telegrams one after the other. Thank you for them, dear friend! But when replying to your proposal regarding the [[Symphony No. 4|symphony]], I completely forgot that neither the score nor the parts have appeared in print. Is it better to wait until they have been printed?

I am still enjoying my well-deserved ''dolce far niente'', but new musical ideas are beginning to float around my head. I shall not force myself, but if the mood strikes I shall take advantage of it and jot down a few notes.

The weather is clear, but windy. Dear friend, please write to me where to address my next letter and whether your itinerary has changed? Am I to write to Arcachon?

I have decided to send this letter to [[Paris]]. Even if you leave, it should catch up with you. Keep well, my dear!
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 2076

2026-07-04T19:49:01Z

Brett:

{{letterhead
|Date=11/23 August 1882
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Moscow]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 801)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 85–86 {{bib|1966/43|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XI}} (1966), p. 182–183
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''11 августа''}}
Вчера мне принесли пересланные сюда два письма Ваших, дорогая моя, добрая, несравненная Надежда Филаретовна! Зная теперь, как Вам трудно писать, — я тем более был тронут этими дорогими письмами. Как я хотел бы, чтобы рука Ваша выздоровела! Сегодня я опять видел г[оспо]жу Кондратьеву и говорил с ней про ''Мецгера'' (Mezger). Она сообщила мне несколько поразительных казусов, в коих проявилась целительная сила, свойственная этому врачу. Все эти казусы более или менее аналогичны с Вашим недугом, и я все более и более проникаюсь убеждением, что ''Mezger'' может помочь Вам, дорогой друг! Очень вероятно, что врач, массирующий Вас теперь, есть ученик ''Mezger'''а (он говорил г[оспо]же Кондратьевой, что имеет в России двух учеников), — но, по собственному его мнению, в ''массаже'' не всё зависит ''от знания'', — а также и от особых индивидуальных целительных, свойств его личности. Быть может, ''сила'' эта имеет нечто общее с магнетизмом? Как бы то ни было, — но я только о том и мечтаю, чтобы Вы побывали в Амстердаме у доктора ''Мецгера'', хотя, вместе с тем, и так жаль отрывать Вас от полюбившегося Вам Плещеева. С нетерпением ожидаю фотографию, которую Вы обещаете мне и за которую заранее от всей души благодарю Вас, дорогая моя!

Кроме обычного тревожного состояния духа, я эти дни ещё испытал беспокойство по поводу брата Анатолия, который очень серьёзно было заболел острым воспалением желудка: приходилось и у него на даче в парке сидеть и в городе бывать, так что я донельзя утомился и, в особенности, по утрам чувствую такую нравственную усталость, что хотелось бы исчезнуть с лица земли. Уверяю Вас, милый друг, что каждый день, проводимый мною таким образом, отнимает у меня месяц жизни.

Вчера приехал Лев Васи[льевич] и сообщил, что Коля и Саша продолжают очаровывать Каменку своим присутствием. Они телеграфически уговорились с ''Гр[афином] Беннигсен'', как и когда им к ней приехать.

Я решил в Петербург не ехать и, как-только кончу здесь свои корректуры, отправиться в Каменку. Это удастся мне не ранее будущей недели.

Желаю Вам всякого блага, дорогой друг мой!

Ваш до гроба,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''11 August''}}
Two of your letters were forwarded to me yesterday, my dear, kind, incomparable [[Nadezhda Filaretovna]]! Knowing how difficult it is for you to write, I was all the more touched by these dear letters. How I wish that your hand would recover! I saw Mrs Kondratyeva again today, and spoke with her regarding ''Mezger''. She told me of several astonishing cases in which this doctor's inherent healing powers revealed themselves. All these cases were more or less analogous to your illness, and I am becoming more and more convinced that ''Mezger'' can help you, dear friend! It is very likely that the doctor presently massaging you is a student of ''Mezger'' (he told Mrs Kondratyeva that he has two students in Russia) — but, in his own opinion, not everything in ''massage'' depends ''on knowledge'', but also on the particular individual healing qualities of his personality. Perhaps this ''power'' has something in common with magnetism? be that as it may, I can only dream of you visiting Dr ''Metzger'' in Amsterdam, although, at the same time, it is such a pity to tear you away from your beloved [[Pleshcheyevo]]. I am looking forward to the photograph you promise me, and thank you in advance with all my heart, my dear!

Besides my usual anxious state of mind, lately I have also been worried about my brother [[Anatoly]], who has been very seriously ill with acute inflammation of the stomach: I was obliged to sit with him in the park by his dacha, and to visit the city, such that I was utterly exhausted and, particularly in the mornings, I felt such mental fatigue that I wanted to vanish from the face of the earth. I assure you, dear friend, that every day I spend in such a manner takes a month off my life.

[[Lev Vasilyevich]] arrived yesterday, and reported that [[Nikolay von Meck|Kolya]] and Sasha are continuing to charm [[Kamenka]] with their presence. They are communicating by telegraph with ''Countess Bennigsen'' about how and when to visit her.

I have decided not to go to [[Petersburg]] and, as soon as I finish my proofreading here, to set off for [[Kamenka]]. I shall not manage to do that before next week.

I wish you every good fortune, my dear friend!

Yours unto the grave,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 2073

2026-07-04T18:59:21Z

Brett:

{{letterhead
|Date=3/15 August 1882
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Kamenka]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 799)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 81–83 {{bib|1966/43|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XI}} (1966), p. 178–180
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Каменка'' 3 авг[уста] 1882}}
{{centre|Дорогой, милый друг мой!}}
Вчера утром приехали сюда Ваши чудные сыновья. Мне ещё вчера вечером хотелось Вам написать о том неотразимо обаятельном впечатлении, которое с первой же минуты они произвели на меня, — но я нарочно удержался, чтобы, более близко познакомившись, обстоятельнее написать про испытанные впечатления. Я очень трудно знакомлюсь с людьми, хотя бы они и были юношами. Но я не знаю, оттого ли, что это именно Ваши дети, или таково свойство этих милейших юношей, — но только с первой же минуты я почувствовал себя с ними в Какой-то общей, родственной сфере, так что мне казалось, будто они на моих глазах выросли. И в самом деле, замечательно скоро они сделались здесь в доме совсем ''своими''; они здесь не гости, которые как бы ни были милы и дороги, а всё-таки гости, требующие, чтобы ими занимались, а следовательно, чтобы с ними несколько стеснялись, а как будто близкие милейшие родственники. Теперь уже и их люблю от всей души не только как Ваших сыновей, но самих по себе, как юношей, самых симпатичных, которых когда-либо встречал. Если б из писем Ваших, а в особенности из одного собственного письма Саши, которое Вы мне однажды присылали, я бы уже не был ознакомлен с ними, то, сравнивая их обоих, отдал бы решительное предпочтение Коле (хотя прежде, по детским карточкам, скорее Саша был моим любимцем). ''Коля'' ходит в каком-то ореоле светлой нравственной чистоты; вся его личность имеет свойство сразу привлекать к себе сердце; как-то тепло и отрадно становится, смотря на него, особенно когда он улыбается и с жаром говорит. Саша на первый взгляд менее симпатичен и, будучи сдержан, застенчив и серьёзен, не так быстро овладевает сердцем людей, с коими сталкивается, как его брат, — но так как я уже знал, сколько чудных свойств ума и сердца в нем скрывается, то весьма скоро он сделался мне точно так же мил, как и Коля, и, право, я не знаю теперь, могу ли я отдать предпочтение тому или другому из них. Они как-то очень удачно оттеняют и дополняют один другого, и видеть их вместе тем более приятно, что они так дружны между собою и так любят друг друга. Сегодня, например, Саша играл мне мой концертный вальс, вещь очень трудную, длинную и неблагодарную, и случилось, что память ему изменила, и он некоторое время немножко путался и не знал, как перейти к средней части вальса. Нужно было видеть, как милый Коля страдал за Сашу и как ему хотелось, чтобы брат выказал своё уменье в полном свете. Меня это ужасно тронуло.

Сколько я знаю, вижу и понимаю, Анна очень серьёзно, сознательно полюбила Колю. Они чрезвычайно мило держат себя друг с другом, с такой искренней непринуждённостью, так просто, как будто с детства друг с другом знакомы и предназначены один для другого. Весь дом, начиная от Льва Вас[ильевича] и кончая Юрием, находится в праздничном настроении по случаю их приезда. Все их любят, всем присутствие их доставляет отраду и искреннюю радость.

Я нахожу, что голос у Коли очень хорош и достоин того, чтобы им заняться. В его голосе есть то качество, которое редкость между русскими голосами: это то, что называется ''тембр'', т. е. в нем своеобразная, тёплая окраска. Но голос этот ещё хороший сырой материал, с которым ему трудно справляться. Он не знает никаких приёмов, которые нужны для того, чтобы уметь по произволу усиливать, ослаблять голос, придавать ему то или другое выражение. Позвольте, друг мой, весьма рекомендовать Вам приискание для него хорошего учителя; в Петербурге они имеются. Что касается Саши, то более всего меня поражает его фанатическая любовь к музыке, его вечная готовность играть, слушать музыку или, по крайней мере, говорить о ней. Играет он весьма порядочно, т. е. обладает уже весьма почтенным механизмом, и в нем есть задатки самого тонкого и глубокого понимания музыки. Ему, по-моему мнению, тоже нужен хороший, опытный учитель, и если он будет во время своего пребывания в Училище поддерживать Свою технику упражнением (даже ''час'' в день было бы для того достаточно), — то может сделаться хорошим пианистом, а если по окончании курса в Училище займётся серьёзнее, т. е. посвятит музыке значительную часть времени, то, при его любви к ней, мне кажется, что из него может выйти и настоящий артист. Обоим им, но особенно Саше, необходимо, хотя бы понемножку, знакомиться с теорией музыки.

Я получил телеграммы и письма, в коих меня так усердно зовут в Москву к будущему воскресению (когда должен состояться концерт из моих сочинений), что у меня не хватило духу отказать, и я решился ненадолго съездить. Выезжаю в четверг, так что в Москве буду в субботу, и оттуда тотчас же напишу Вам. Потрудитесь, дорогая моя, передать Влад[иславу] Альберт[овичу], что я ему несказанно благодарен за милейшее письмо его и буду ему отвечать весьма скоро. Пьесу его мы вчера с Сашей проиграли и будем ещё играть. Она очень миленькая. Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш до гроба,
{{right|П. Чайковский}}
Лев Вас[ильевич] по делам едет в Москву, вероятно, в одно время со мной, но вряд ли сестра пустит Колю и Сашу так скоро. С Вашего позволения она надеется, что они погостят несколько подольше.
{{right|П. Ч.}}
Племянник мой Володя, благодаря Бога, поправился, но я очень боюсь, чтобы происшествие, о коем я Вам писал, не отозвалось впоследствии.

|Translated text={{right|''[[Kamenka]]'' 3 August 1882}}
{{centre|My dear, good friend!}}
Your wonderful sons arrived here yesterday. I wanted to write to you last evening about the irresistibly charming impressions they made on me from the very first minute — but I deliberately refrained in order that, after becoming better acquainted, I could write about my impressions in more detail. It is difficult for me to make the acquaintance of people, even if they are youngsters. Yet I do not know whether it is because of the fact that they are your children, or whether it is simply the sweet nature of these young men — but from the very first moment I felt a sort of shared kinship with them, almost as if they had grown up before my eyes. And the fact is that they became altogether ''at home'' here in the house remarkably quickly; they are not guests here, in the sense that no matter how nice and dear they may be, guests demand being looked after, with consequent awkwardness, but rather they are akin to close and dearest relatives. Now I am already fond of them with all my heart, not only as your sons, but in their own right, as the most sympathetic young men I have ever met. Had I not already known from your letters, and particularly from one of Sasha's own letters which you once sent me, then, comparing them both, I would have a decided preference for [[Nikolay von Meck|Kolya]] (although hitherto, judging from their childhood pictures, Sasha was rather my favourite). ''[[Nikolay von Meck|Kolya]]'' goes around with a sort of halo of bright moral purity; his entire personality has the ability to immediately captivate the heart; it becomes somehow warm and joyful to see him, particularly when he smiles and speaks passionately. At first glance, Sasha is less sympathetic and, being reserved, shy and serious, does not win the hearts of the people he meets as quickly as his brother — but since I already knew how many wonderful qualities of the mind and heart were concealed within him, he very soon became just as dear to me as [[Nikolay von Meck|Kolya]], and I truly do not know whether I can give preference to either one of them. They somehow manage to contrast and complement each other very successfully, and it is all the more pleasant to see them together, since they are so friendly together, and love one another so much. Today, for example, Sasha played me my concert waltz, a very difficult, long and thankless piece, and it so happened that his memory failed him, and for a while he was a little confused and did not know how to move on to the middle part of the waltz. You should have seen how dear [[Nikolay von Meck|Kolya]] suffered on Sasha's behalf, and how he longed for his brother to display his talent to the fullest. I was awfully touched.

So far as I know, see and understand, [[Anna]] has fallen deeply and consciously in love with [[Nikolay von Meck|Kolya]]. They are remarkably sweet with each other, with such genuine ease and simplicity, just as though they have known each other since childhood and were destined for one another. The whole household, starting from [[Lev Vasilyevich]] and ending with [[Yury]], is in a celebratory mood on the occasion of their arrival. Everyone loves them, and their presence brings sincere joy and happiness to everyone.

I consider that [[Nikolay von Meck|Kolya]] has a fine and distinctive voice. He has a quality that is rare among Russian voices: that is what they call ''timbre'', i.e. it has a singular, warm tone. But this voice is still fine raw material, which he finds difficult to master. He is unfamiliar with any of the techniques required to be able to strengthen or weaken the voice at will, to imbue it with this or that expression. Permit me, dear friend, to highly recommend that you find him a good tutor; there are a few in [[Petersburg]]. As regards Sasha, what strikes me most of all is his fanatical love for music, his constant readiness to play and listen to music, or at least to talk about it. He plays quite decently, i.e. he already has a very respectable technique, and has the makings of the most subtle and profound understanding of music. In my opinion, he is also in need of a good, experienced tutor, and if he keeps up with his technique with exercises during his time at the School (for which even an ''hour'' a day would be sufficient), then he can become a fine pianist; and if after finishing his course at the School he takes up music more seriously, i.e. dedicates a significant part of his time to music, then, given his love for me, it seems to me that he can turn into a true artist. Both of them, but Sasha in particular, need to become more familiar with music theory, at least a little.

I have received telegrams and letters in which I am so earnestly invited to [[Moscow]] next Sunday (when a concert of my works is to take place), that I did not have the heart to refuse, and I have decided to go for a little while. I leave on Thursday, and so shall be in [[Moscow]] on Saturday, from where I shall write to you at once. Please, my dear, inform [[Vladislav Albertovich]] that I am inexpressibly grateful to him for his nice letter and will be replying to him very soon. Sasha and I played through his piece yesterday and will do so again. It is a very nice little thing. Keep well, my dear!

Yours unto the grave,
{{right|P. Tchaikovsky}}
[[Lev Vasilyevich]] is going to [[Moscow]] on business, probably at the same time as me, but my sister is unlikely to let [[Nikolay von Meck|Kolya]] and Sasha go so soon. With your permission, she hopes they may stay a little longer.
{{right|P. T.}}
My nephew [[Vladimir Davydov|Volodya]] has recovered, thank God, but I am very afraid that the incident I wrote to about you will have repercussions later.
}}

Letter 1132

2026-07-04T16:07:48Z

Brett:

{{letterhead
|Date=6/18 March 1879
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Berlin]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 525)
|Publication={{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 78–79 {{bib|1963/6|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VIII}} (1963), p. 148–149
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Берлин'' 6/18 марта 1879}}
Надеюсь, милый друг мой, что Вы получили письмо моё отсюда, написанное два дня тому назад. В нем я рассказал Вам, как вследствие своей глупости, неряшества, нерасчётливости, беспечности я очутился в Берлине почти без денег и в невозможности продолжать дальнейшее путешествие и как я тщетно дожидаюсь ответа Юргенсона. С тех пор прошло двое суток, — и ответа никакого нет, несмотря на несколько телеграмм. Ничем иным я объяснить этого не могу, как болезнью или отсутствием Юргенсона. Между тем, время проходит, братья, наверное, обо мне беспокоятся, по всевозможным причинам мне страшно здесь скучно и неприятно; в довершение всего, я поселился в дорогом отеле, денежный запас приходит к концу, и неизвестность начинает меня сильнейшим образом терзать и расстраивать. В этой крайности я решился телеграфировать Вам сегодня и просить прислать мне 800 франков, если возможно, посредством телеграфического перевода на банкира.

Мне несказанно совестно перед Вами, т. е. мне совестно не то, что я прошу у Вас денег, а то, что беспокою Вас и что выказываюсь столь резко в самом своём невыгодном свете, т. е. в качестве человека, никогда не умевшего и не умеющего умно распределять свои средства, как бы блестящи они ни были. То, что Вы теперь мне пришлёте, дорогой друг, будет частью той суммы, которую Вы прислали бы мне к 1-му апреля. Я не выхожу, следовательно, из своего бюджета и, в сущности, не совершаю особенно неделикатного поступка, и тем не менее мне безгранично совестно и мучительно было решиться сегодня обеспокоить Вас моей телеграммой. Для меня совершенно непостижимо, каким образом Юргенсон не отвечает мне ничего. Или он болен, или он отсутствует. Как бы то ни было, но ждать более нет сил. Очень может быть, что теперь, когда крайность заставила меня решиться обеспокоить Вас, ответ Юргенсона придёт; тем не менее я буду ожидать здесь Вашего ответа. О, как мне противен Берлин и как мне противен пишущий сии строки.

Ради Бога, простите меня, милый друг мой, за беспокойство.
{{right|Ваш, П. Чайковский}}
В субботу, как я узнал из газет, Ауэр будет играть в Петерб[урге] мой концерт, и мне было бы очень приятно услышать! Но поспею ли?

|Translated text={{right|''[[Berlin]]'' 6/18 March 1879}}
I hope, my dear friend, that you received my letter written from here two days ago, in which I told you how, as a result of my foolishness, sloppiness, carelessness and recklessness, I found myself in [[Berlin]] with almost no money and with no possibility of continuing my journey, and how I had been waiting in vain for a reply from [[Jurgenson]]. Since then, two days have passed — and there has been no reply, despite several telegrams. I cannot explain this any other way than by [[Jurgenson]]'s illness or absence. Meanwhile, time is passing, my brothers are surely worried about me, and for all sorts of reasons it is terribly miserable and unpleasant for me here; to top it all, I am staying at an expensive hotel, my money is running out, and the lack of news is beginning to torment and upset me most intensely. In this extremity I decided to telegraph you today and ask you to send me 800 francs, if possible, by telegraphic transfer to a banker.

I am unspeakably ashamed before you, i.e. not because I am asking you for money, but for disturbing you, and suddenly showing myself in the most unfavourable light, i.e. as a person who has never known or had the ability to sensibly manage his means, no matter how brilliant they may be. What you send me now, dear friend, will be a portion of the amount that you would have sent me for 1st April. Consequently, I am not exceeding my budget, and, in essence, not committing a particularly indelicate act, and yet I was extremely ashamed and tormented today in deciding to bother you with my telegram. It is utterly incomprehensible to me why [[Jurgenson]] has not replied to me. He is either ill, or absent. Be that as it may, I do not have it in me to delay any longer. It may very well be that now, when extremity has compelled me to trouble you, [[Jurgenson]]'s reply will come; nevertheless, I shall remain here for your answer. Oh, how I loathe [[Berlin]], and how I loathe myself for writing these lines.

For God's sake forgive me, my dear friend, for disturbing you.
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
On Saturday, according to the newspapers, [[Auer]] will be playing my [[Violin Concerto|concerto]] in [[Petersburg]], and I would be very pleased to hear it! But will I make it?
}}

Letter 803

2026-07-04T11:10:36Z

Brett:

{{letterhead{{letterhead
|Date=30 March/11 April 1878
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Clarens]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3147)
|Publication={{bib|1934/36|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 1}} (1934), p. 285–287 {{bib|1962/102|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VII}} (1962), p. 208–209
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|{{datestyle||30 марта|11 апр[еля]|1878}}}}
Получил Ваше письмо и перевод, дорогой друг. И за то и за другое примите мою глубокую благодарность.

Отчего Вы в таком мрачном состоянии духа? Отчего Вы пишете, что опасаетесь не услышать более никогда хорошей музыки? Значит ли это, что Вы больны и опасаетесь усложнения болезни? Или причина Вашей тоски независима от здоровья? Я, конечно, не прошу у Вас сообщать мне причину Вашей горести, если этого нельзя. Но я бы хотел знать только, временная ли, скоропреходящая эта неприятность или глубокая и непоправимая? Все эти вопросы меня весьма беспокоят. Грустно ощущать своё полное бессилие принести близкому страждущему человеку существенное утешение.

Вы пишете, что страдаете теми замираниями, которые и мне так знакомы. Вам не будет смешно, если я рекомендую Вам два хороших средства? Я очень плох по части медицины и никогда не возился с докторами, — но это болезненное проявление нервности мне очень знакомо. Если эти замирания и жгучая боль под сердцем не сопряжены с другими сложными признаками, если Вы уверены, что страдания Ваши происходят исключительно от нервного расстройства, то не пренебрегите моим средством. Оно меня всегда облегчало. Прежде всего, не, нужно лежать, а ходить, и по возможности при открытых окнах, не опасаясь лёгкой простуды, если Вы легко простужаетесь, ибо лучше 1000 насморков, чем одно замирание. Во-вторых, следует прикладывать к сердцу компрессы из холодной комнатной воды. В-третьих, и это самое главное, ''нужно выпить большую рюмку хорошего вина, преимущественно испанского'', т. е. хереса, мадеры, малаги, — или же портвейна. Если Вы не переносите вина, то достаточно будет для Вас полрюмки или даже меньше. Ручаюсь Вам, что Вы не раскаетесь, испытавши моё средство. Правда, что это только паллиатив, — но ведь от нервных болезней нет радикальных средств. Я в этом уже давно убедился, и теперь более, чем когда-либо. Даже самая строгая гигиена бессильна против нервов, ибо гигиена не может нас уберечь от разных сюрпризов, устраиваемых нашим ''фатумом'' в виде всякого рода огорчений.

Мне очень, очень горько думать, что Вы страдаете, и что я так мало способен помочь Вам и утешить Вас. С нетерпением буду дожидаться дальнейших известий от Вас и лелеять себя надеждой, что расстройство Ваше временно.

Мы доживаем последние дни в Швейцарии. Я уеду отсюда без особенно большого сожаления по причине непогоды, упорно преследовавшей нас в течение пяти недель. Предстоящее возвращение в отечество внушает мне тоже смешанное чувство радости и беспокойства. Я уже, впрочем, писал Вам, в чем радость и в чем беспокойство.

Повесть Модеста подвигается, и чем дальше, тем лучше она делается; план его уясняется, личности приобретают более рельефа. Я надеюсь, что к осени она будет кончена. Повесть эта написана если не под непосредственным влиянием Льва Толстого, то очень родственной ему манерой. Она более богата тонким анализом, чем сильным и многосложным действием. Вчера я получил утешительное письмо от Анатолия. Его страсть несколько поуспокоилась, и тому есть причины, которые он обещает сообщить мне в предстоящее наше свидание.

Модест завтра поедет в Лион с своим воспитанником. Там живёт известный специалист по части воспитания глухонемых, некто ''Гугентоблер'', у которого он целый год приготовлялся к своей теперешней деятельности. Вернётся он через 3 дня, и вскоре после этого мы поедем в Вену, где я думаю пробыть один день. На страстной неделе во вторник или в среду, я думаю быть в Каменке.

Сегодня я окончил концерт, т. е. вполне так, что теперь несколько времени могу отдыхать. Раньше Каменки я уж не стану приниматься ни за какую работу. Если Вам вздумается, дорогая моя, написать мне в Вену, то я буду очень счастлив {{*}}. В противном случае буду ждать Ваших несказанно милых для меня писем в Каменке. (Адрес: ''Фастовская железная дорога, Киевская губерния, ст[анция] Каменка''.)

Сию минуту явился ко мне один русский посетитель, и я тороплюсь окончить письмо. Мне очень хотелось поговорить с Вами о Моцарте. Откладываю до завтра.
{{right|Ваш П. Ч.}}
(Отто Ян) (''Otto Jahn'') имеется только на немецком языке.

Я опишу Вам завтра курьёзное впечатление, которое произвёл на меня посетитель.
------
{{*}} Leopold Stadt, Hotel Goldenes Lamm.

|Translated text={{right|{{datestyle||30 March|11 April|1878}}}}
I have received your letter and transfer, dear friend. Please accept my deepest gratitude for both.

Why are you in such gloomy spirits? Why do write that you will never hear good music again? Does this mean that you are unwell and fearful of illness? Or is the cause of your melancholy unrelated to your health? I would certainly not ask you to tell me the reason for your sadness if this is not possible. But I should just like to know whether this unpleasantness is temporary and fleeting, or deep and irreparable? All of these questions are of great concern to me. It is upsetting to feel totally powerless to bring meaningful comfort to someone close who is suffering.

You write that you suffer from the same condition that is so familiar to me. Would it be funny if I recommended two good remedies to you? I am very bad when it comes to medicine and have never bothered with doctors — but I am very familiar with this painful manifestation of nerves. If these sinking sensations and searing pains below the heart are not accompanied by other complex symptoms, if you are certain that your suffering is solely to do with a disorder of the nerves, then do not neglect my remedy. It has always provided me with relief. First and foremost, you ought not to lie down, but rather walk around, and if possible with the windows open, without fear of a slight chill, if you catch colds easily, because it is better to have a thousand colds than one of these attacks. Secondly, you ought to apply compresses of cold tap water to the heart. Thirdly, and this is the most important thing, ''you must drink a large glass of wine, preferably Spanish'', i.e. sherry, madeira, malaga or port. If you cannot abide wine, then half a glass or even less will be sufficient. I guarantee that you will not regret trying my remedy. It is true that this is merely a palliative — but then there are no radical cures for nervous disorders. I have been convinced of this for a long while, and more so now than ever. Even the most rigorous hygiene is powerless against nerves, for hygiene cannot protect us from the various surprises that ''fate'' throws at us in the form of all manner of disappointments.

I am very, very upset to think that you are suffering and that I can do so little to help and comfort you. I shall eagerly await further news from you, and cherish the hope that your distress is temporary.

We are living through our last days in Switzerland. I shall leave here without any particular regret, due to the bad weather that has dogged us for five weeks. My forthcoming return to my homeland also fills me with a mixture of joy and anxiety, about which, however, I have already written to you.

[[Modest]]'s story is coming along, and the further it progresses the better it becomes; its plan is becoming clearer, the characters more dfeined. I am hopeful that it will be finished by the autumn. The story has been written, if not under the direct influence of [[Lev Tolstoy]], then in a manner closely akin to him. It is richer in nuanced analyis than in powerful and complex action. Yesterday I received a reassuring letter from [[Anatoly]]. His passion has calmed somewhat, and there are reasons for his, which he promises to share with me at our forthcoming meeting.

[[Modest]] will be travelling to [[Lyons]] tomorrow with his pupil. A renowned specialist in the education of the deaf and dumb resides there, a certain ''Hugentobler'', with whom he spent a whole year preparing for his current role. He shall return in 3 days, and shortly afterwards we shall travel to [[Vienna]], where I intend to spend one day. I expect to be in [[Kamenka]] on the Tuesday or Wednesday of Holy Week.

Today I finished the concerto, i.e. completely, and so I can now rest for a while. I shall not take up any more work until [[Kamenka]]. If you write to me in [[Vienna]], my dear, I shall be very happy {{*}}. Otherwise I shall await your inexpressibly dear letters in [[Kamenka]]. (Address: ''Fastov railway line, [[Kiev]] province, [[Kamenka]] station''.)

A Russian visitor has just this minute arrived to see me and I am hastening to finish this letter. I very much wanted to discuss [[Mozart]] with you. I shall do so tomorrow.
{{right|Your P. T.}}
(''Otto Jahn'') is only available in the German language.

Tomorrow I shall describe to you the curious impression that the visitor made upon me.
------
{{*}} Leopold Stadt, Hotel Goldenes Lamm.
}}
{{DEFAULTSORT:Letter 0803}}

Letter 790

2026-07-03T20:23:51Z

Brett:

{{letterhead
|Date=16/28 March 1878
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Clarens]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3141)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 134–138 (abridged) {{bib|1934/36|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 1}} (1934), p. 261–265 {{bib|1962/102|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VII}} (1962), p. 179–182 {{bib|1993/66|To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck}} (1993), p. 219–222 (English translation)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Clarens'' 28/16 марта 1878}}
Не удивляйтесь, дорогой мой друг, что все почти свои письма я начинаю известиями о погоде. Можно ли не говорить о ней, когда мы в течение почти трёх недель все живём в ожидании хороших дней и до сих пор не можем дождаться их. Было 2 хороших дня, и только. Сегодня так же холодно, серо, сыро, грустно, как и все последнее время. Я начинаю негодовать и раздражаться.

Вчера получил я Ваше письмо с известием о концерте Рубинштейна. Очень рад, что мой концерт Вам понравился. Что касается исполнения его Н[иколаем] Г[ригорьевичем], то я был совершен[но] уверен в том, что он сыграет его превосходно. В сущности этот концерт для него написан и рассчитан на его громадные виртуозные силы.

Как мне приятно было увидеть из Вашего письма, что Вы так зорко следите за всеми музыкальными новыми явлениями! Едва появился новый концерт Бруха, а уж Вы его знаете. Мне он не известен. Я не знаю также концерта Гольдмарка, о котором Вы пишете. Мне известна только одна его вещь, оркестровая увертюра «Сакунтала», и одна камерная: квартет. И то и другое очень талантливо и симпатично. Это один из немногих немцев-композиторов со свеженькой, самостоятельной струйкой искреннего вдохновения.

Отчего Вы не любите, Моцарта? В отношении его мы с Вами расходимся, дорогой друг. Я Моцарта не только люблю, — я боготворю его. Лучшая из всех когда-либо написанных опер для меня — «Дон-Жуан». Вы, которая обладаете такою тонкой чуткостью к музыке, должны бы были любить этого идеально чистого художника. Правда, что Моцарт слишком щедро расточал свои силы и очень часто писал не по вдохновению, а ради нужды. Но прочтите его жизнеописание, превосходно написанное ''Otto Jahn'ом'', и Вы увидите, что он не мог поступать иначе. Да ведь и у Бетховена и у Баха есть масса слабых вещей, недостойных стоять рядом с их chef-d оеuvr'ами. Такова была сила обстоятельств, что им приходилось иногда обращать своё искусство в ремесло. Но возьмите оперы Моцарта, две-три его симфонии, его Реквием, 6 квартетов, посвящённых Гайдну, g-moll'ный струнный квартет. Неужели во всем этом Вы не находите никакой прелести? Правда, что Моцарт захватывает не так глубоко, как Бетховен; размах его менее широк; как в жизни он был до конца дней беспечным ребёнком, так и в музыке его нет субъективного трагизма, столь сильно и мощно сказывающегося в Бетховене. Это однако ж не помешало ему создать объективно трагическое лицо, самое сильное, самое поразительное из всех обрисованных музыкой человеческих образов. Я говорю о ''Доннe Аннe'' в «Дон-Жуане». Ах, как трудно заставить другого находить в той или другой музыке то, что сам в ней находишь! Я не в состоянии передать Вам, что я испытывал, слушая «Дон-Жуана», когда на сцене является величавый образ мстительной, гордой красавицы — Донны Анны. Ничто ни в какой опере так сильно на меня не действует. Когда Донна-Анна узнает в Дон-Жуане того человека, который не только оскорбил её гордость, но и убил её отца, — когда её злоба, наконец, бурным потоком изливается в гениальном речитативе и потом в этой дивной арии, где злоба и гордость чувствуется в каждом аккорде, в каждом движении оркестра, - я трепещу от ужаса, я готов закричать и заплакать от подавляющей силы впечатления. А её плач над трупом отца, а дуэт с Дон-Оттавио, где она клянётся отметить, а её ариозо в большом секстете на кладбище; все это недосягаемые, колоссальные оперные образцы!

Я до того люблю музыку «Дон-Жуана», что в ту минуту, как пишу Вам, мне хочется плакать от умиления и волнения. Я не могу спокойно говорить об этом. В камерной музыке Моцарт пленяет прелестью, чистотой фактуры, удивительной красотой голосоведения. Но иногда встречаются и вещи, наводящие на глаза слезы. Укажу Вам на Adagio из g-moll'ного квинтета. Никто и никогда с такою красотой не выражал в музыке чувства безропотной, беспомощной скорби. Когда это ''adagio'' играл Лауб, то я всегда прятался в самый отдалённый угол залы, чтобы не видели, что со мной делается от этой музыки.

Ради Бога, прочтите объёмистую, но интересную книгу ''Отто Яна'' о Моцарте. Вы увидите из неё, что это была за чудная, безупречная, бесконечно добрая, ангельски непорочная личность. Это было воплощение идеала великого художника, творящего в силу бессознательного призыва своего гения. Он писал музыку, как поют соловьи, т. е. не задумываясь, не насилуя себя. И до чего ему легко было писать! Он никогда не писал черновых набросков. Его гениальность была до того сильна, что все свои сочинения он писал прямо партитурой. Он их отделывал в голове до мельчайших подробностей и очень часто выписывал сначала всю партию ''трубы'' или другого инструмента, потом принимался за другое сочинение, тоже заготовленное уже в воображении, потом снова возвращался к первому и т. д. Для него не существовало никаких трудностей. Десятилетним мальчиком он уже владел до совершенства техникой своего дела. Он вёл жизнь очень рассеянную и безалаберную. Когда он успевал делать все, что он сделал, — совершенно непонятно. ''Гуммель'' маленьким ребёнком жил у него в качестве ученика и впоследствии рассказывал про него много интересных подробностей. Уроки свои он давал очень небрежно, т. е. редко и в самые странные часы. Иногда, возвратившись ночью с пирушки, он будил маленького Гуммеля и начинал с ним очень усердно заниматься. Но его доброта, его детская незлобивость были так обаятельны, что Гуммель привязался к нему горячо. Однажды, уже впоследствии, Гуммель давал концерт в Праге. Если не ошибаюсь, ему в то время было лет 12. Случилось, что в день концерта Моцарт попал в Прагу, кажется, для репетиций «Дон-Жуана», и, узнав, что идёт концерт Гуммеля, поспешил туда. Когда он входил в залу, Гуммель, сидевший за инструментом, увидел и узнал его. В одну секунду он вскочил с эстрады и мимо рядов сидевшей публики бросился к своему учителю и стал обнимать и целовать его, разливаясь слезами, к великому скандалу всех при этом присутствовавших. Его все любили. У него был самый чудный, весёлый, ровный нрав. Гордости в нем не было ни капли. При встречах с Гайдном он самыми искренними, самыми горячими выражениями изъявлял ему свою любовь и почтение. Чистота его души была безусловная. Он не знал ни зависти, ни мщения, ни недоброжелательства, — и мне кажется, что все это слышится в его музыке, свойство которой примирять, просветлять, нежить.

Я бы мог до бесконечности говорить об этом лучезарном гении, к которому я питаю какой-то культ. Как я ни привык к разнообразию музыкальных вкусов, как ни широко я понимаю свободу перед авторитетами, но признаюсь, дорогая моя, очень бы хотелось мне привлечь Вас на сторону Моцарта. Я знаю, что это очень трудно. Кроме Вас, я знал в жизни нескольких людей, очень тонко понимавших и горячо любивших музыку, — но в то же время не признававших Моцарта. Тщетно я старался раскрыть им красоты его музыки. Но никогда ещё мне не хотелось так сильно привлечь в число поклонников Моцарта кого бы то ни было, как теперь Вас. В наших музыкальных симпатиях часто имеют значение обстоятельства случайные. Музыка «''Дон-Жуана''» была первой музыкой, произведшей на меня потрясающее впечатление. Она возбудила во мне святой восторг, принёсший впоследствии плоды. Через неё я проник в тот мир художественной красоты, где витают только величайшие гении. До тех пор я знал только итальянскую оперу. Тем, что я посвятил свою жизнь музыке, — я обязан Моцарту. Он дал первый толчок моим музыкальным силам; он заставил меня полюбить музыку больше всего на свете. Может быть, все это имеет значение в моей исключительной любви к Моцарту, — и я не могу требовать, чтобы все те, кого я люблю, относились к нему, как я. Но если я сколько-нибудь буду содействовать к изменению Вашего мнения о нем, — то буду очень счастлив. Если Вы когда-нибудь, послушав, напр[имер], andante из g-moll'ного квинтета, напишете мне, что были ''тронуты'', то я буду в восторге.

Засим мне остаётся просить у Вас прощения за то, что я так распространился о Моцарте. Но как же мне не желать, чтобы мой лучший, мой дорогой, неоценённый друг не преклонялся перед тем, кого я боготворю больше, чем кого-либо из художников? Как мне не попытаться, чтоб та музыка, которая заставляет меня трепетать от невыразимого восторга, — не затрагивала бы, не увлекала Вас!

Я стал спать гораздо лучше, хотя не вполне хорошо. Те ''замиpания'', которые со мной случаются, не заключают в себе ничего серьёзного. Это одно из многочисленных проявлений нервности. Когда они становятся невыносимы, я прикладываю к сердцу компрессы из холодной воды, и это меня, в конце концов, успокаивает. Леченье холодной водой я непременно предприму, но не теперь, а в Москве. Здесь это сопряжено с многочисленными затруднениями.

Я кончил сегодня ''концерт''. Остаётся переписать его, несколько раз проиграть (с Котеком, который ещё здесь) и затем инструментовать. Завтра я примусь за переписыванье и отделку частностей. Известия, что Вы часто посещаете концерты, крайне радуют меня. Это значит, что Вы здоровы.

''Милочке'' потрудитесь передать тысячу нежностей.

Будьте здоровы, дорогая моя.

Безгранично любящий Вас,
{{right|П. Чайковский}}
Р. S. Можете ли Вы извиняться передо мной в нечистоте писанья. Мне было совестно это читать. Ваши письма в сравнении с моими так идеально красивы и изящны!

|Translated text={{right|''[[Clarens]]'' 28/16 March 1878}}
Do not be surprised, my dear friend, that I begin all of my letters with news about the weather. How can I not speak about it, when for almost three weeks we have been living in anticipation of fine days, and still cannot wait for them to arrive? We have had 2 good days, and no more. Today is just as cold, grey, damp and miserable as it has been recently. I am becoming frustrated and irritable.

Yesterday I received your letter with the news about [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]]'s concert. I am very glad that you liked my [[Piano Concerto No. 1|concerto]]. As regards [[Nikolay Grigoryevich]]'s performance, I was absolutely certain that he would play it superbly. In essence, this concerto was written for him, and designed for his considerable virtuoso powers.

How pleased I was to see from your letter that you so keenly follow all new developments in music! [[Bruch]]'s new concerto has only just appeared, and you already know it. It is unknown to me. I am also unfamiliar with the Goldmark concerto that you write about. I am only familiar with one of his orchestral things, the overture "Sakuntala", and one chamber work: a quartet. Both are very talented and sympathetic. He is one of the few German composers with a fresh, independent streak of sincere inspiration.

Why do you not like [[Mozart]]? So far as he is concerned, we disagree, my dear friend. I not only love [[Mozart]] — I idolise him. For me, "Don Giovanni" is one of the best operas ever written. You, who possess such a fine sensitivity to music, must surely love this ideally pure artist. It is true that [[Mozart]] was far too generous with his powers, and often wrote not from inspiration, but out of necessity. But if you read his biography, superbly written by ''Otto Jahn'', you will see that he could not have done otherwise. After all, both [[Beethoven]] and [[Bach]] have plenty of feeble pieces, unworthy of standing alongside their chefs d'oeuvres. Such was the force of circumstances that they were sometimes forced to turn their art into a craft. But take [[Mozart]]'s operas, two or three of his symphonies, his Requiem, the six quartets dedicated to [[Haydn]], the G-minor string quartet. Can you really not find anything delightful in all these? It is true that [[Mozart]] is not as profoundly captivating as [[Beethoven]]; his scope is less broad; just as in life he was a carefree child until the end of his days, so in his music there is none of the subjective tragedy that is so strongly and powerfully expressed in [[Beethoven]]. However, this did not prevent him from creating an objectively tragic character, the most powerful, the most striking of all human images depicted in music. I speak of ''Donna-Anna'' in "Don Giovanni". Ah, how difficult it is to make someone else find in this or that music what you find in it oneself! I am cannot convey to you my feelings while listening to "Don Giovanni", when the majestic image of the vengeful, proud beauty, Donna-Anna, appears on the stage. Nothing in any opera has such a powerful effect upon me. When Donna-Anna recognises Don Giovanni as the man who not only offended her pride, but also killed her father — when her anger finally erupt in a torrent in a brilliant recitative and then in this divine area, where anger and pride are felt in every chord, in every movement of the orchestra — I tremble with fear, I am ready to scream and cry out from the overwhelming force of the impression. And her lament over her father's corpse, and the duet with Don Ottavio, where she vows revenge, and her arioso in the grand sextet at the cemetery: all of these are unattainable, colossal specimens of opera!

I love the music of "Don Giovanni" so much that at this very moment, as I write to you, I want to cry from the excitement and emotion. I cannot speak about this calmly. In his chamber music, [[Mozart]] captivates with charm, purity of texture and astonishing beauty of his voices. But occasionally he even produces things that bring tears to the eyes. May I refer you to the Adagio from the G-minor quintet. No one has ever expressed feelings of resigned, helpless sorrow in music with such beauty. When [[Ferdinand Laub|Laub]] played this ''adagio'', I always hid in the farthest corner of the hall, so that no one would see the effect that this music had upon me.

For God's sake, do read ''Otto Jahn's'' capacious but fascinating book about [[Mozart]]. You will see from it what a wonderful, flawless, infinitely kind, angelically pure person he was. This was the embodiment of the ideal of a great artist, creating according to the unconscious power of his genius. He wrote music as nightingales sing, i.e. without thinking, without forcing himself. And how easy it was for him to write! He never made rough sketches. His genius was so powerful that he wrote all his compositions directly into a score. He would work them out in his head down to the smallest details, and very often would write out the whole part of the ''trumpet'' or another instrument, then take up another composition, also pre-prepared in his imagination, then return to the first one again, and so on. No difficulties existed for him. By the age of ten he had already mastered the techniques of his trade to perfection. He led a most absent-minded and careless life. It is utterly unfathomable how he managed to do everything that he did. As a small child. ''Hummel'' lived with him as his student, and later recounted many interesting details about him. He gave his lessons very perfunctorily, i.e. rarely and at the strangest of hours. Sometimes, returning from carousing at night, he would wake little Hummel and begin to teach him diligently. But his kindness, his childish good nature were so delightful that Hummel became deeply attached to him. Once, Hummel gave a concert in [[Prague]]. If I am not mistaken, he was 12 years old at the time. It so happened that on the day of the concert [[Mozart]] arrived in [[Prague]], for rehearsals of "Don Giovanni", I think, and learning that Hummel's concert was taken place, he hurried there. As he entered the hall, Hummel, seated at his instrument, saw and recognised him. In a second he jumped up from the stage and rushed past the seated rows of the audience to his teacher, and began to hug and kiss him, bursting into tears, to the great scandal of everyone present. Everyone loved him. He had the most wonderful, cheerful and rosy disposition. There was not a drop of pride within him. Whenever he met [[Haydn]] he expressed his love and respect most sincerely and ardently. The purity of his soul was absolute. He knew no envy, no revenge, no ill-will — and it seems to me that all of his can be heard in his music, which has the power to reconcile, to enlighten, to cherish.

I could talk endlessly about this radiant genius, for whom I nurture some sort of cult. Insofar as I am accustomed to the diversity of musical tastes, as broadly as I understand freedom before authorities, I confess, my dear, that I should very much like to win you over to [[Mozart]]'s side. I know that this is very difficult. Besides you, I have known a few people in my life who had a keen understanding and a passionate love of music — but who at the same time held no appreciation for [[Mozart]]. My attempts to reveal to them the beauty of his music were in vain. But never before have I wanted to draw anyone into the ranks of [[Mozart]]'s admirers as much as I do you know. Chance circumstances are often significant in our musical sympathies. The music of "''Don Giovanni''" was the first to make a powerful impression upon me. It aroused a holy rapture within me that subsequently bore fruit. Through it, I entered that world of artistic beauty where only the greatest geniuses dwell. Hitherto, I had known only Italian opera. It is due to [[Mozart]] that I dedicated my life to music. He gave the first impetus to my musical powers; he made me love music more than anything else in the world. Perhaps this is why I have such an exceptional love for [[Mozart]] — and I cannot insist that everyone whom I love should regard him as I do. But if I can contribute in any way to changing your opinion of him, then I shall be very happy. If, after listening to, for example. the Andante from the G-minor quartet, you ever write to me that you were ''moved'', then I shall be delighted.

Whereupon, I must beg your forgiveness for having gone on so much about [[Mozart]]. But how can I not wish that my best, my dearest, my most invaluable friend should not bow down before the artist whom I worship above any other? How can I not attempt to ensure that the music which makes me tremble with inexpressible delight does not also move and captivate you!

I have started sleeping much better, although not completely well. The ''falling'' sensations that I experience are nothing serious. This is one of numerous manifestations of nerves. When it becomes unbearable, I apply cold water compresses to my heart, and this eventually calms me. I shall certainly try the cold water treatment, but in [[Moscow]], rather than now. Here it is fraught with numerous difficulties.

I finished the ''[[Violin Concerto|concerto]]'' today. All that remains is to write it out, play it through a few times (with [[Kotek]], who is still here) and then to orchestrate it. Tomorrow I shall set about writing it out and refining the details. The news that you often attend concerts makes me extremely happy. This means that your health is good.

Please convey a thousand tendernesses to ''Milochka''.

Keep well, my dear.

Your infintely loving,
{{right|P. Tchaikovsky}}
P. S. Can I apologise to you for the untidiness of my writing? I was ashamed to read this. Compared to mine, your letters are so ideally beautiful and elegant!
}}
{{DEFAULTSORT:Letter 0790}}

Letter 787

2026-07-02T19:49:48Z

Brett:

{{letterhead
|Date=14/26 March 1878
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Clarens]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3140)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 132–134 (abridged) {{bib|1934/36|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 1}} (1934), p. 258–261 {{bib|1962/102|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VII}} (1962), p. 173–175 {{bib|1993/66|To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck}} (1993), p. 217–219 (English translation; abridged)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Clarens'' 26/14 м[арта] 1878}}
Сейчас прочёл газету и нахожусь под тяжёлым впечатлением прочитанного. Нет почти никакого сомнения, что война будет. Это ужасно! Мне кажется, что теперь, когда я не буду отвлечён собственным личным горем от общего, я буду гораздо болезненнее, живее чувствовать раны, наносимые нашей родине. Я не сомневаюсь, что в конце концов Россия и вообще славянский мир возьмёт своё хотя бы уж потому, что на нашей стороне правда, честность, истина, тогда как на стороне наших врагов, т. е. англичан, — исключительно купеческие расчёты, эгоизм, бессердечие. Господи, как глубоко я ненавижу это омерзительное отродие, особенно после книг ''Jaсоlliоt'', который разоблачил всю неимоверную подлость английской администрации в Индии. Но я рад, что во время войны буду находиться в России. Много неприятных минут пришлось мне вынести на чужбине, видя то злорадство, с которым принимались везде известия о наших малейших неудачах, и, наоборот, злобу, когда на нашей стороне была победа. Но если Ваше предположение провести зиму или часть зимы в Италии осуществится, то Вашему патриотическому сердцу придётся подчас сильно страдать, мой друг! Авось минует нас чаша сия! Мне весьма приятно было найти в Вашем письме новое доказательство умственного родства моего с Вами. Ваше мнение о нашем верховном правительстве буквально сходится с моим. Я, как и Вы, большой сторонник нашей династии, люблю государя всем сердцем, питаю большую симпатию к наследнику, — и, как Вы, сокрушаюсь об образе правления, от которого и происходят все слабости, все тёмные стороны нашего политического развития. Не входя в особенные подробности, упомяну о финансах. До какой степени очевидно, что, если бы наши финансы находились под контролем народного представительства, — кредит России не мог бы стоять так низко на европейских рынках! Какие бы крупные шаги сделало народное обучение, если бы мы сами могли вмешиваться в эти вопрос! Как бы оживилась Россия, если б государь закончил своё удивительное царствование дарованием нам политических прав! Пусть не говорят, что мы не дозрели до конституционных форм. Ведь говорили же, что мы и для новых судов не дозрели. Когда вводились новые суды, как часто слышались сетованья, что у нас нет ни прокуроров, ни адвокатов! Однако ж и то и другое оказалось. Найдутся и депутаты, найдутся и избиратели.

Вообще у нас на всякий спрос могут явиться подходящие люди, — за одним только исключением. Я говорю здесь о моей специальности. Оттого ли, что Консерватория (Московская) несколько насильственно всажена в московскую почву деспотической рукой Рубинштейна, оттого ли, что ''теория'' музыки вообще не приходится под склад русской головы, — но только ничего нет труднее, как найти преподавателя теории. Я упоминаю об этом по тому поводу, — что как я ни низко ценю свои преподавательские способности, как я ни ненавижу свою педагогическую деятельность, — но я всё-таки нужен Консерватории. Если б я покинул своё профессорство, то решительно некого было бы взять на моё место. И вот почему я считаю своим долгом оставаться в Консерватории до тех пор, пока я не получу убеждения, что с моим исчезновением она ровно не теряет ничего. Все это я говорю Вам оттого, дорогая моя, что в последнее время я много и много думал о том, нельзя ли мне как-нибудь сбыть с плеч эту тяжёлую обузу. Особенно теперь, после годичного отдыха, куда как тяжело покажется мне моё профессорство! Я Вам не могу дать и приблизительного понятия о том, до чего эта деятельность тошна для человека, не имеющего к ней призвания. Ещё когда я сижу в классах мужских, я, по крайней мере, имею перед собой массу очень неразвитых юношей, — но всё-таки будущих музыкантов по ремеслу, будущих скрипачей, валторнистов, учителей и т. д. Как ни трудно им 12 лет сряду вбивать в голову, что трезвучие состоит из терции и квинты, — но тут, по крайней мере, я чувствую, что внушаю им сведения, для них необходимые. Тут я делаю дело. Но женские классы? Боже мой, что это такое? Из 60 или 70 барышень, обучающихся у меня гармонии, 4 — много 5 таких, из которых выйдут действительные музыкантши. Все остальные поступили в Консерваторию от нечего делать или же с целями, не имеющими с музыкой ничего общего. И никак нельзя сказать, чтоб они были непонятливее, ленивее юношей. Скорее наоборот. В женщинах больше добросовестности, больше старания, даже больше понятливости. Они скорее осваиваются с новым правилом, — но все это только до некоторой степени. Как только приходится правила применять не механически, а по собственной инициативе, — все эти барышни, быть может, одушевлённые очень хорошими намерениями, но по большей части совершенно бездарные, — становятся невыносимы. Иногда я теряю с ними всякое терпение, теряю способность понимать, что кругом меня делается, и впадаю в припадок невыразимой злобы и на них и в особенности на себя. Мне кажется, что другой, более терпеливый, мог бы добиться лучших результатов. А главное, меня приводит в отчаяние то, что все это ''ни к чему'', все это пустая комедия. Какую массу консерватористок мне приходилось обучать теории музыки, и какое ничтожное число между ними явилось в Консерваторию с серьёзными целями! Как мало из них таких, для которых стоило убиваться, сердиться, стараться, из кожи лезть, для которых моё преподавание имело сколько-нибудь серьёзное значение. Много других неприятных сторон имеет моё профессорство.

И тем не менее, ''я должен, я обязан'' продолжать тянуть эту лямку.

Меня очень обрадовало все, что Вы мне пишете о сочувствии ко мне учеников. Мне всегда кажется, что все они должны ненавидеть меня за мою раздражительность, переходящую иногда за пределы приличия, за мои распекания и вечное недовольство. Очень приятно иметь доказательство противоположного. Вы спрашиваете меня, дорогая моя, о Толиной элоквенции. Я никогда его не слышал на суде. Говорят, что речь его плавная, последовательная и приятная благодаря симпатичности голоса. Вообще он пользуется хорошей репутацией, и карьера его упрочена. Мягкость его характера, доброта сердца, скромность, простота заслуживают ему общую любовь и начальников и подчинённых.

Ваше предположение, что я ''дока'' по части юриспруденции, есть, к сожалению, заблуждение. Хотя я вышел из Училища по первому разряду, — но в наше время так учили, что наука выветривалась из головы тотчас после выпуска. Только потом, на службе и частными занятиями можно было как следует выучиться. А у меня вследствие музыкальных занятий испарилось уже давно то немногое, что я вынес из Училища. Не беспокойтесь за своих правоведов; теперь там давно уже другие порядки и более серьёзное ведение дела. В моё же время Училище правоведения давало только скороспелых юристов-чиновников, лишённых всякой научной подготовки. Благотворное влияние правоведов прежнего типа сказалось только тем, что в мир сутяжничества и взяточничества они вносили понятия о честности и неподкупности.

Концерт мой идёт хорошо. Я уже дошёл до финала, и скоро он будет готов. Скоро опять буду писать. До свиданья, дорогой друг.

Бесконечно преданный,
{{right|П. Чайковский}}
Сегодня ''зима'' в буквальном смысле слова. Снег лежал целый день. Дует холодный ветер.

|Translated text={{right|''[[Clarens]]'' 26/14 March 1878}}
I have just been reading the newspaper and have been deeply affected by what I read. There is almost no doubt whatsoever that there will be a war. This is awful! It seems to me that now, while my own personal sorrows do not distract me from general ones, I shall feel the wounds inflicted on our homeland much more painfully and keenly. I have no doubt that ultimately Russia and the Slavic world in general will prevail, if only because we have truth, honesty and justice on our side, while on the part of our enemies, i.e. the English, there is exclusively cynicism, selfishness and heartlessness. Lord, how deeply I loathe these wretched vermin, particularly after ''Jacolliot's'' books, which exposed the incredible baseness of the English administration in India. But I am glad that I shall be in Russia for the war. I have had to endure many unpleasant moments in foreign lands, witnessing the glee with which news of our slightest failures was received everywhere, and, conversely, the anger when our side was victorious. But if your proposal to spend the winter, or part of it, in Italy is accomplished, then your patriotic heart will have to suffer greatly at times, my friend! Anyway, perhaps this will not come to pass. I was very pleased to find in your letter more evidence of our intellectual kinship. Your opinion of our highest authority literally coincides with mine. I, like you, am a great supporter of our dynasty, I love the Sovereign with all my heart, I am very sympathetic towards the heir — and, like you, I lament the form of government which gives rise to all the weaknesses, all the dark aspects of our politics. Without entering into too much detail, I shall mention finances. It is obvious to the utmost degree that if our finances were under the control of popular representation, then Russia's credit would not be so low on the European markets! What major strides public education would make if we ourselves could intervene in these matters! How Russia would be revived if the Sovereign ended his remarkable reign by granting us political rights! Let it not be said that we are not yet ready for constitutional reform. After all, they said that we were not yet ready for the new courts either. When the new courts were being established, how often we heard complaints that we had neither prosecutors nor lawyers. However, it turned out that we had both. Deputies will be found, and voters will be found.

In general there are appropriate people to fulfil any demand — with one exception. I speak here about my own speciality. Whether it is because the Conservatory was somewhat forcibly planted into [[Moscow]]'s soil by [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]]'s despotic hand, or whether it is because the ''theory'' of music in general is not suited to the Russian mind — there is nothing more difficult than finding a tutor of theory. I mention this because, no matter how little I value my teaching abilities, no matter how much I loathe my teaching activities, the Conservatory still needs me. Were I to leave my professorship, there would be absolutely no one to take my place. And this is why I consider it my duty to remain at the Conservatory until I am convinced that it has absolutely nothing to lose with my disappearance. I am saying all this to you, my dear, because lately I have been giving a great deal of thought as to whether I could somehow rid myself of this weighty burden. Particularly now, after a year's rest, how much harder my professorship will seem! I cannot give you even an inkling of how wretched this activity is for a person who has no calling for it. Even when sitting in the boys' classes, I, at least, have before me a mass of very immature young men — but still future musicians by trade, future violinists, horn players, teachers, etc. As hard as it has been to hammer into their heads for 12 years in a row that a triad consists of a third and fifth, at least in this instance I feel that I am imparting the information they require. Here I am achieving something. But what of the girls' classes? My God, what about them! Of the 60 or 70 young ladies studying harmony with me, 4, or as many as 5 will become true musicians. All the rest enrolled at the Conservatory out of boredom, or with goals that have nothing to do with music. And it is not that they are less intelligent, or more idle than the young men. It is rather to the contrary. Ladies are far more conscientious, more diligent, even more understanding. They are quick to adapt to new rules — but only up to a point. As soon as the rules have to be applied not mechanically, but on their own initiative — the majority of all these young ladies, perhaps inspired by very good intentions, become utterly incompetent and unbearable. Sometimes I lose all patience with them, lose the ability to understand what is happening around me, and lapse into fits of inexpressible anger, both towards them and, in particular, towards myself. It seems to me that someone more patient could achieve better results. But above all, I am driven to despair by the fact that all of this is ''useless'', all an empty farce. How many students I have had to teach music theory to, and how few of them came to the Conservatory with serious goals! How few of them were making an effort for, worth the grief, the anger, for whom my teaching had any serious meaning. My professorship has many more unpleasant aspects.

And yet, ''I must, I have to'' bear the burden.

I am very heartened by everything you write about my students' sympathy for me. I always feel as though they must all detest me for my irritability, which occasionally exceeds the bounds of decency, for my scolding and perpetual dissatisfaction. To have evidence to the contrary is most welcome. You ask me, my dear, about [[Tolya]]'s eloquence. I have never heard it in court. They say that his speech is smooth, coherent and pleasant, thanks to his sympathetic voice. Generally, he enjoys a good reputation, and his career is well-established. His gentle nature, kindness of heart, modesty and straightforwardness earn him the universal love of both superiors and subordinates.

Your assumption that I am an ''authority'' on law is, unfortunately, misguided. Although I graduated from the School with first-class honours, the way in which were taught back then meant that the lessons vanished from one's mind immediately after graduation. Only later, in the service and through private study, could one learn properly. As for me, as a consequence of my musical studies, the little I learned from the School has long since vanished. Do not be concerned about your lawyers: they have long since adopted different practices and take cases more seriously. In my time, the School of Jurisprudence merely churned out legal bureaucrats, devoid of any academic training. The only beneficial influence of the old type of legal scholars was reflected in the fact that they introduced the concepts of honesty and incorruptibility into the world of litigation and bribery.

My [[Violin Concerto|concerto]] is going well. I have already reached the finale, and it will soon be ready. I shall write again soon. Until we meet, dear friend.

Endlessly devoted,
{{right|P. Tchaikovsky}}
Today is ''winter'' in the literal sense. Snow has been falling the whole day. There is a cold wind blowing.
}}
{{DEFAULTSORT:Letter 0787}}

Letter 780

2026-07-02T16:08:53Z

Brett:

{{letterhead
|Date=7/19 March 1878
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Clarens]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3136)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 128–131 (abridged) {{bib|1934/36|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 1}} (1934), p. 243–246 {{bib|1962/102|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VII}} (1962), p. 159–162 {{bib|1993/66|To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck}} (1993), p. 205–208 (English translation; abridged)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Clarens'' 19/7 марта}}
Мы продолжаем жить среди настоящей зимы. Сегодня опять целый день идёт снег. Тем не менее я нисколько не скучаю и благодаря работе и приятному обществу своему не замечаю, как время идёт. Соната и концерт очень занимают меня. В первый раз в жизни мне пришлось начать новую вещь, не кончивши предыдущей. До сих пор я всегда держался неуклонно правила никогда не приступать к новому труду, пока старый не кончен. На этот раз случилось так, что я не мог побороть в себе охоты набросать эскизы для концерта, а потом увлёкся и оставил в стороне сонату, к которой понемножку возвращаюсь однако же.

Я с величайшим наслаждением прочитал уже обе книжки «Русской старины». Судя по тому, что я получил их разрезанными, думаю, что Вы их читали. Не правда ли, друг мой, что письма ''Серова'' полны интереса, а для меня тем более, так как эпоха, к которой относятся эти письма, мне очень памятна. Как раз в то время, когда ставилась «''Юдифь''», я познакомился с Серовым и присутствовал на многих репетициях этой оперы. Она приводила меня тогда в восторг, и Серов казался мне человеком гениальным. Впоследствии я очень разочаровался в нем и не только как в человеке, но и как в композиторе. Как человек он никогда не был мне симпатичным. Его мелочное самолюбие, его самообожание, проявлявшееся в формах, в высшей степени наивных, казались мне очень отталкивающими и непостижимыми в человеке, столь даровитом и столь умном. А умён он был замечательно, несмотря на всю мелочность самолюбия. Это, во всяком случае, была личность очень интересная. До 43 лет он не написал ''ничего''; пытался сочинять, увлекался собой, потом падал духом и чего-то выжидал. Наконец, после 25-летнего колебания он принялся за «''Юдифь''» и удивил всех. От него ожидали скучной, бездарной, с претензией на широкий стиль оперы: думали, что человек, до такого позднего возраста ни разу не заявивший себя композитором, — не может обладать талантом, — и ошиблись. 43-х летний новичок предстал перед публикой и перед музыкальным петербургским миром с оперой, во всех отношениях ''прекрасной'' и нигде не дававшей чувствовать, что она ''первое'' сочинение своего автора. Не знаю, друг мой, знакома ли Вам «''Юдифь''»? В этой опере бездна достоинств. Она необыкновенно тепло написана и местами достигает большой высоты и силы. Она имела порядочный успех в публике и огромный в музыкальных кружках, особенно между молодёжью. Серов, целую жизнь прозябавший в неизвестности и боровшийся с нуждою, — вдруг преобразился в героя дня, в кумира некоторых музыкальных кружков, в знаменитость. Этот неожиданный успех вскружил ему голову. Он уверовал в свою гениальность. Замечательна наивность, с которой он выхваляет себя в своих письмах, удивляется своему ''небывало оригинальному стилю'', красоте своих мелодий. Между тем, оказалось, что Серов хотя и даровитый человек, — но не первостепенный талант. Его вторая опера, «''Рогнеда''», уже не есть прочувствованное и выстраданное произведение. В ней он, видимо, гоняется за эффектами, впадает иногда в пошлость и банальность (песнь дурака) и посредством грубых материальных эффектов старается угодить райку. Это тем более странно, что в качестве ярого вагнериста он печатно поносил Мейербера за его эффектоманию и вульгарность стиля. «''Вражья сила''» ещё слабее. Таким образом, в результате Серов представляет небывалое и очень интересное явление в историй музыки. Композитор, дебютирующий в 43 года оперой очень высокого достоинства, сразу посредством её достигающий высокого положения в сфере музыки, потом тотчас же стремительно клонящийся к упадку, — это очень любопытное явление. Если же взять его многочисленные критические статьи и проследить, до какой степени его теория не согласовалась с его практикой, т. е. до чего он писал музыку в духе диаметрально противоположном его критике, — то интерес ещё усугубляется. Я распространился о Серове потому, что по поводу прочитанных вчера писем его я сегодня целый день думаю о нем и вспоминаю его. Вспоминаю то высокомерие, с каким он ко мне относился, и как я желал тогда, чтобы он признал во мне способности. Вспоминаю, как этот талантливый, очень умный и универсально образованный человек имел слабость никого не признавать, кроме себя, как он завидовал успехам других, как он ненавидел всех, кто пользовался успехом и известностью в его искусстве, как он поддавался часто самым мелким эгоистическим побуждениям. С другой стороны, как хочется ему простить это ради всего, что он перестрадал до тех пор, пока ''успех'' не выручил его из нищеты, неизвестности, приниженного положения. И все это он переносил с мужеством и твёрдостью ради любви к искусству. Он мог бы по рождению, воспитанию и связям сделать блестящую карьеру на службе, но охота к музыке взяла верх. Как больно мне было читать в его письмах его жалобы на то, что в среде семейства он не только не встречал поддержку, одобрения, — но насмешки, недоверие, враждебность к его попыткам выйти из торной чиновничьей тропинки на тернистый путь русского, артиста. Господи! какая загадка человек! Есть над чем призадуматься.

Ещё одна странность в судьбе Серова, он написал очень немного, т. е. всего три оперы, из них две посредственные, если не слабые, и одну ''очень хорошую''. Эта единственная хорошая опера до сих пор не ''напечатана'' вследствие сумасшествия его издателя ''Стелловского''.

Я не знаю, как благодарить Вас, моя дорогая, за сборники стихотворений, присланные Вами. Особенно меня радует Толстой, которого я очень люблю, и, независимо от моего намерения воспользоваться некоторыми из его текстов для романсов, я буду рад перечитать многие из его больших вещей. В числе их я особенно интересуюсь «''Дон-Жуаном''», которого читал очень уже давно. Отмеченный, Вами отрывок из «''Дон-Жуана''» прелестен, и я, наверное, положу его на музыку. Вообще я был невыразимо рад прочесть все отмеченные Вами пьесы. Благодарю Вас.

Я не ответил на один из Ваших вопросов в последнем письме. Вы спрашиваете насчёт музыкальных занятий Анатолия? Если не ошибаюсь, он уж больше не берет уроков у Дегтярева, — и хорошо делает. У него нет никаких способностей к музыке, и его скрипичная игра до крайности плоха. Но зато он не лишён вкуса, и голоса. У него очень симпатичный баритон, и поёт он довольно мило. На это у него музыкальности хватает, но скрипка такой инструмент, что нужно иметь положительные способности. Вообще замечательно, что я, прирождённый музыкант, кроме музыки ни на что негодный, родился в семействе, совершенно лишённом чутья к музыке. Оба мои младшие брата очень хорошо понимают музыку вследствие того, что они росли на моих руках и через меня познакомились и с музыкой и с музыкантами. Оба они любят музыку страстно. Модест, совершенно лишённый способности к ней, вместе с тем выработал в себе поразительно тонкое понимание. Он играет на фортепиано и готов играть целый день, — до того он любит музыку, — но играет всё-таки плохо, а петь вовсе не может. Остальные члены моего семейства не любят музыки.

Говоря о немузыкальности моего семейства, не могу не умилиться при воспоминании о том, как мой отец отнёсся к моему бегству из министерства юстиции в консерваторию в Петербурге. Я счастливее ''Серова''. Хотя отцу было больно, что я не исполнил тех надежд, которые он возлагал на мою служебную карьеру, хотя он не мог не огорчаться, видя, что я добровольно бедствую ради того, чтобы сделаться музыкантом, — но никогда ни единым словом он не дал мне почувствовать, что недоволен мной; он только с тёплым участием осведомлялся о моих намерениях и планах и одобрял меня всячески. Много, много я обязан ему. Каково бы мне было, если бы судьба дала мне в отцы тиранического самодура, какими она наделила многих музыкантов и в том числе Серова?

Из Москвы до сих пор не имею никаких отзывов о симфонии, ни одного слова сочувствия и похвалы. Юргенсон пишет мне, что Рубинштейн будет играть мой концерт. Знаете ли Вы этот концерт? Если нет, то я очень, очень желал бы, чтоб Вы его слышали. Это одно из моих любимых детищ. Каким образом Рубинштейну вздумалось теперь играть этот концерт, который он прежде признавал неисполнимым? Не знаю, — но очень ему благодарен за это. Он его, наверное, отлично исполнит.

До свиданья, милый, добрый друг!

Безгранично любящий Вас,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Clarens]]'' 19/7 March}}
We continue to live in the midst of a genuine winter. It has been snowing all day again today. Nevertheless, I am not disheartened at all, and thanks to work and the pleasant company, time goes by without my noticing. I am very busy with the [[Grand Sonata|sonata]] and the [[Violin Concerto|concerto]]. For the first time in my life, I had to begin something new without finishing the previous one. Hitherto I have always adhered to the unwavering rule of never setting about a new work until the old one is finished. On this occasion it so happened that I could not resist the urge to make sketches for the concerto, and then I became carried away and set the sonata aside, although I am gradually returning to it.

I have already read both volumes of "Old Russia" with the greatest of pleasure. Judging from the fact that they had been opened when I received them, I presume that you have read them. Is it not true, my friend, that ''[[Serov]]'s'' letters are full of interest? And the more so for me, since I well remember the era that these letters relate to. It was at the very time when "''Judith''" was being staged that I became acquainted with [[Serov]], and attended numerous rehearsals of this opera. It captivated me back then, and to me [[Serov]] seemed to me to be a genius. I subsequently became very disillusioned with him, not only as a person, but also as a composer. I never found him sympathetic as a person. His petty vanity, his self-adoration, expressed in the most naïve forms, seemed to me so deeply repulsive and incomprehensible in a man so gifted and so intelligent. And he was remarkably clever, despite all the pettiness of his vanity. He was, in any case, a most interesting figure. Until the age of 43 he had written ''nothing''; he attempted to compose, became carried away, then lost heart and fell into abeyance. Finally, after 25 years of wavering, he took up "''Judith''" and astonished everyone. People expected his to be a tedious, talentless opera, with pretensions to a broad style: they thought that a fellow who had never declared himself as a composer until such a late age could not be endowed with talent — they were wrong. The 43-year-old newcomer presented the public and the [[Petersburg]] musical world with an opera that was ''lovely'' in every respect, and never gave the impression that this was its author's ''first'' work. I do not know, my friend, whether you are acquainted with "''Judith''"? This is an opera with much to commend it. It is written with an extraordinary warmth, and in places achieves the greatest heights and power. It was fairly successful with the public, and enormously popular in musical circles, particularly amongst the young. [[Serov]], who had languished in obscurity and struggled with poverty his entire life, suddenly became the hero of the day, the idle of certain musical circles, a celebrity. This unexpected success turned his head. He became convinced of his own genius. The naivety with which he praised himself in his letters, marvelling at his ''unprecedentedly original style'' and the beauty of his melodies is remarkable. Meanwhile, it turned out that although [[Serov]] was a gifted fellow, his was not a talent of the first order. His second opera, "''Rogneda''", was no longer a heartfelt and painstakingly crafted work. In this, he appears to have been chasing after effects, occasionally lapsing into vulgarity and banality (the song of the fool) and attempted to appeal to the masses through crude material effects. This is all the stranger, given that, as an ardent Wagnerian, he publicly denounced [[Meyerbeer]] for his over-the-top effects and vulgar style. "''The Power of Evil''" is even weaker. Thus, [[Serov]] thereby represents an unprecedented and most interesting phenomenon in the history of music. A composer making his debut at 43 years old with an opera of the highest merit, who thereby immediately achieves the highest position in the field of music, and then immediately embarks on a rapid decline, is a most curious phenomenon. If we take his numerous critical articles and trace the extent to which his theory did not accord with his practice, i.e. the extent to which he wrote music in a spirit diametrically opposed to his criticism, then this is even more striking. I have gone on about [[Serov]] because, after reading his letters yesterday, I have been remembering and thinking about him all day. I recall the arrogance with which he treated me, and how I longed for him to recognise my abilities. I remember how this talented, very intelligent and universally educated man had the weakness of not acknowledging anyone but himself, how he was envious of the success of others, how he loathed everyone who enjoyed success and fame in his art, how often he succumbed to the most petty egotistical impulses. On the other hand, how I want to pardon him for all his suffering before ''success'' rescued him from poverty, obscurity and humiliation. And he endured it all with courage and fortitude for the sake of his love of art. Given the circumstances of his birth, upbringing and connections, he could have had brilliant career in the service, but his passion for music prevailed. How painful it was for me to read in his letters his complaining that in his family environment he not only did not meet with support and approval, but rather with ridicule, mistrust and hostility towards his attempts to leave the beaten path of bureaucracy, and to take the thorny path of a Russian artist. Lord, what an enigma of a man! So much to ponder.

Another oddity is that [[Serov]] was fated to write very little, i.e. three operas in all, two of which were mediocre, if not weak, and one ''very good''. This sole good opera has not yet been ''printed'', due to the madness of its publisher ''Stellovsky''.

I do not know how to thank you, my dear, for the collections of verses you sent me. I am particularly pleased with the [[Aleksey Tolstoy|Tolstoy]], whom I love very much, and, notwithstanding my intention to use some of his texts for romances, I shall be glad to re-read a number of his great works. Amongst these I am particularly interested in is "''Don Juan''", which I read long ago. The extract from "''Don Juan''" that you mentioned is delightful, and I daresay I shall set it to music. Generally, I was inexpressibly glad to read all the pieces you mentioned. Thank you.

I did not reply to one of your questions in your last letter. Were you enquiring about [[Anatoly]]'s music lessons? If I am not mistaken, he no longer takes lessons from Degtyarev — and he is better off for it. He has no musical abilities whatsoever, and his violin playing is utterly poor. But he is not without taste, and has a voice. He is a most sympathetic baritone, and sings quite sweetly. He is sufficiently musical in that respect, but the violin is an instrument that requires a positive aptitude. It is generally remarkable that I, a born musician, good for nothing but music, was born into a family utterly devoid of musical intuition. Both my younger brothers have a very good understanding of music, due to the fact that they were raised beside me and became acquainted with music and musicians through me. They both passionately love music. [[Modest]], being completely devoid of any such abilities, has nevertheless developed a remarkably nuanced understanding. He plays the piano, and is prepared to play all day long, he loves music so much, but still, he plays poorly and cannot sing at all. The rest of my family have no fondness for music.

Speaking about the lack of musicality in my family, i cannot help be moved when I recall how my father reacted to my fleeing the Ministry of Justice for the Conservatory in [[Petersburg]]. I am more fortunate than [[Serov]]. Although it pained my father that I did not fulfil the hopes he had for my career in service, even though he could not help but be upset, seeing that I was voluntarily living in poverty for the sake of becoming a musician — yet he never gave me a single word to feel that he was dissatisfied with me; he merely enquired with warm concern about my plans and intentions, and approved of me in every way. I owe him so, so much. What would have become of me if fate had given me a tyrant of a father, as it has blessed so many musicians, including [{Serov]]?

I have yet to hear anything from [[Moscow]] about the [[Symphony No. 4|symphony]] — not a single word of sympathy or praise. [[Jurgenson]] writes to me that [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]] will be playing my [[Piano Concerto No. 1|concerto]]. Do you know this concerto? If not, then I should very, very much like you to hear it. This is one of my favourite offspring. How has [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]] taken it into head to play this concerto now, when he previously considered it impossible to perform? I do not know, but I am very grateful to him for it. I daresay he will perform it splendidly.

Until we meet, my good, dear friend!

Your endlessly loving,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}
{{DEFAULTSORT:Letter 0780}}

Discography

2026-05-06T17:29:52Z

Brett:

A comprehensive discography can be an invaluable source for anyone interested in performance history, or who is simply curious about when and where a particular recording was made. '''''Tchaikovsky on Disc: A Survey from 1890 to the Present''''' is a biannual publication from Tchaikovsky Research, listing thousands of recordings and releases of Tchaikovsky's music, on wax cylinders, shellac or vinyl records, or digital discs.

The latest edition can be downloaded free of charge from the link below (right-click and select "Save link as" to save a copy to your own computer or device).

* '''Eleventh edition: May 2026'''
:- {{file|tchaikovskydisc-2026-11.pdf|PDF format}} (23.8 Mb, 1964 pages)

The latest release includes details of '''17,134''' recordings and '''45,872''' releases

While recognising that a work of this nature can never be truly 'complete', we have made our discography available in this form so that it can be further expanded in future editions as more information becomes available.

If you have any additions or corrections, please send them to [mailto:discography@tchaikovsky-research.net discography@tchaikovsky-research.net].

Six Duets, Op. 46

2026-04-30T09:39:40Z

Brett: /* Notes and References */

Tchaikovsky's '''''Six Duets''''' (Шесть дуэтов), [[Op.]] 46 ([[TH]] 102 ; [[ČW]] 312-317), were written between June and August 1880 at [[Kamenka]] and [[Simaki]].

==Instrumentation==
Scored for soprano and mezzo-soprano (Nos. 1, 3, 4, 6), soprano and tenor (No. 5) or soprano and baritone (No. 2), with piano accompaniment.

==Movements and Duration==
# '''Evening''' (Вечер) Andante non troppo (A-flat major, 121 bars).
# '''Scottish Ballad: Edward''' (Шотландская баллада: Эдвард) <ref name="note1"/> Allegro agitato, ma non troppo (A minor, 171 bars).
# '''Tears''' (Слёзы) Andante molto sostenuto (G minor, 57 bars).
# '''In the Garden, By the Ford''' (В огороде, возле броду) Allegro moderato (A major, 67 bars).
# '''Passion Spent''' (Минула страсть) Allegro agitato (F minor, 198 bars).
# '''Dawn''' (Рассвет) Allegro moderato (E major, 147 bars).

==Texts==
1. [[Ivan Surikov]] (1841–1880), from his poems ''The Sun Has Set'' (Солнце утомилось) and ''In the Still Air'' (В воздухе смолкает) (1864–66):
{{libtext
|Original text=
<poem>
Солнце утомилось, ходя день деньской;
Тихо догорая, гаснет за рекой.

Край далёкий неба весь зарей облит,
Заревом пожара блещет и горит.

В воздухе смолкает шум дневных тревог;
Тишь ночную с неба шлёт на землю бог.

Ходят огневые полосы в реке;
Грустно где-то песня льётся вдалеке.

Тихо... Отчего же в сердце у меня
Не стихает горе прожитого дня?

Отчего ж так больно скорбь сжимает грудь?
Боже мой! Боже мой! дай мне отдохнуть!
</poem>

|Translated text=
}}

2. [[Aleksey Tolstoy]] (1817–1875), from his poem ''Edward: A Scottish Folk-Ballad'' (Эдвард. Народная шотландская баллада) (1871) — a translation from the English of ''Edward'' from Thomas Percy's ''Reliques of Ancient English Poetry'' (1765) <ref name="note2"/>:
{{libtext
|Original text=
<poem>
«Чьей кровию меч свой ты так обагрил,
Эдвард, Эдвард?
Чьей кровию меч свой ты так обагрил?
Зачем ты глядишь так сурово?»

«То сокола я, рассердяся, убил,
То сокола я, рассердяся, убил,
И негде добыть мне другого!»

«У сокола кровь так красна не бежит,
Эдвард, Эдвард!
У сокола кровь так красна не бежит
Твой меч окровавлен краснее!»

«Мой конь краснобурый был мною убит,
Мой конь краснобурый был мною убит,
Тоскую по добром коне я!»

«Конь стар у тебя, эта кровь не его,
Эдвард, Эдвард!
Конь стар у тебя, эта кровь не его,
Не то в твоём сумрачном взоре!»

«Отца я сейчас заколол моего,
Отца я сейчас заколол моего,
И лютое жжёт меня горе!»

«А грех чем тяжёлый искупишь ты свой,
Эдвард, Эдвард!
А грех чем тяжёлый искупишь ты свой?
Чем сымешь ты с совести ношу?»

«Я сяду в ладью непогодой морской,
Я сяду в ладью непогодой морской,
И ветру все парусы брошу!»

«Что ж будет с твоими детьми и с женой,
Эдвард, Эдвард?
Что ж будет с твоими детьми и с женой,
В их горькой, беспомощной доле?»

Пусть по миру ходят за хлебом с сумой,
Пусть по миру ходят за хлебом с сумой,
Я с ними не сви жуся боле!

«А матери что ты оставишь своей,
Эдвард, Эдвард?
А матери что ты оставишь своей,
Тебя что у груди качала?»

«Проклятье тебе до скончания дней,
Проклятье тебе до скончания дней!
Тебе, что мне грех нашептала!»
— «Эдвард, Эдвард?»
</poem>

|Translated text=
}}
::Five stanzas of [[Aleksey Tolstoy]]'s poem were omitted by Tchaikovsky, as was the refrain "Mother, my mother" before each repeated word in Edward's retort.

3. [[Fyodor Tyutchev]] (1803–1873), after an untitled poem (1850):
{{libtext
|Original text=
<poem>
Слёзы людские, о слёзы людские,
Льётесь вы ранней и поздней порой,
Льётесь безвестные, льётесь незримые,
Неистощимые, неисчислимые, —
Льётесь, как льются струи дождевые
В осень глухую порою ночной.
</poem>

|Translated text=
}}

4. [[Ivan Surikov]] (1841–1880), from his poem ''Song—from T. Shevchenko'' (Песнь—из Т. Шевченко) (ca. 1869) — a translation from the Ukrainian poem ''In the Garden, By the Ford'' (Но вгородi коло броду) (1848) by [[Taras Shevchenko]] (1814–1861):
{{libtext
|Original text=
<poem>
В огороде, возле броду,
Маков цвет не всходит,
И до броду за водою
Девица не ходит.

В огороде хмель зелёный
Сохнет на тычине;
Черноброва, белолица
Девица в кручине.

В огороде, возле броду,
Верба наклонилась, —
Загрустилась черноброва,
Тяжко загрустилась.

Она плачет, плачет и рыдает,
Словно рыбка бьётся,
А над нею, молодою,
Молодец смеётся.
</poem>

|Translated text=
}}

5. [[Aleksey Tolstoy]], after an untitled poem (1858):
{{libtext
|Original text=
<poem>
Минула страсть, и пыл её тревожный
Уже не мучит сердца моего,
Но разлюбить тебя мне невозможно!
Всё, что не ты, — так суетно, так ложно,
Всё, что не ты, — бесцветно и мертво.

Без повода и права негодуя,
Уж не кипит бунтующая кровь, —
Но с пошлой жизнью слиться не могу я,
Моя любовь, о друг, и не ревнуя,
Осталась та же прежняя любовь.
</poem>

|Translated text=
}}

6. [[Ivan Surikov]], from an untitled poem (1864–65):
{{libtext
|Original text=
<poem>
Занялась заря —
Скоро солнце взойдёт.
Слышишь... чу! соловей
Громко песни поёт.

Все ярчей и ярчей
Переливы зари;
Словно пар над рекой
Поднялся, посмотри.

От цветов на полях
Льётся запах кругом,
И сияет роса
На траве серебром.

И к воде наклонясь,
Что-то шепчет камыш;
А кругом, на полях,
Непробудная тишь... Ах!

Как отрадно, легко,
Широко дышит грудь!
Ну, молись же скорей!
Ну молись да и в путь!
</poem>

|Translated text=
}}

==Composition==
While correcting proofs of the opera ''[[The Maid of Orleans]]'' in May and June 1880, Tchaikovsky considered writing a vocal work <ref name="note3"/>. On 5/17 June he told [[Nadezhda von Meck]]: "Yesterday I started to compose some small vocal pieces, and began with a duet to words to [[Aleksey Tolstoy|A. K. Tolstoy]]'s ''Passion Spent''" <ref name="note4"/>. In this same letter he wrote of his intention to use verses by the poet [[Ivan Surikov]] ("He was quite a talented man, and his pieces are shot through with genuine sentiment") for his future work. References to work on the duets is also found in a letter to [[Karl Albrecht]] of 21 June/3 July <ref name="note5"/>. Notes and sketches for duets Nos. 1, 2 and 5 can be found in collections of poetry by [[Ivan Surikov]] and [[Aleksey Tolstoy]] in the composer's personal library at [[Klin]] <ref name="note6"/>.

On 10/22 July, Tchaikovsky wrote from [[Simaki]] to [[Nadezhda von Meck]] that he was making fair copies of "the romances for two voices written at [[Kamenka]]" <ref name="note7"/>. Returning to [[Kamenka]], the composer completed the fair copies of the duets, and also the fair copies of the [[Seven Romances, Op. 47]], written at [[Brailov]] and [[Simaki]]. Duets Nos. 1 and 2 were written on separate sheets, but the remaining duets are together one after another. On 24 August/5 September, he told [[Pyotr Jurgenson]] and [[Sergey Taneyev]] that he had completed the duets and romances and would be sending them to [[Jurgenson]] via [[Anatoly Tchaikovsky]] <ref name="note8"/> (who left Kamenka on 30 August/11 September).

Finally, in late August/early September, Tchaikovsky informed [[Nadezhda von Meck]] that he had completed the fair copies of the vocal pieces and sent them to [[Pyotr Jurgenson]] <ref name="note9"/>.

Out of all the duets, Tchaikovsky greatly favoured ''Tears'' (No. 3). In a letter of 3/15–4/16 July 1881, he wrote to [[Nadezhda von Meck]]: "The ''Scottish Ballad'' is also among my favourite offspring, but I am quite certain, alas, that it will never be performed as I imagined. It must not be sung, but declaimed quickly and with great passion" <ref name="note10"/>.

One further reference to the duets survives, in a letter of 4/16 June 1881 to [[Sergey Flerov]]. The latter approved of the duets, but criticised the "impossible words" of the ''Scottish Ballad'' (No. 2), and made remarks concerning the duet ''Dawn'' (No. 6): "in the second edition you need to change just ''one'' word in No. 6, namely: ‘Well, pray quickly'. This "''well, pray''" is terribly odd. It would be better to put "''O, pray''" <ref name="note11"/>. Although he took exception to the first remark, the composer agreed with the second: "With regard to ‘well, pray', your comment is absolutely right, and I shall certainly attend to this matter, if and when the second edition is printed" <ref name="note12"/>. However, in the next edition this passage remained unchanged.

==Performances==
''Dawn'' (No. 6) was performed in [[Paris]] at the Salle Érard on 25 April/7 May 1889, with soloists [[Marie de Benardaky]] (soprano) and Juliette Conneau (mezzo-soprano).

==Arrangements==
The duet ''Dawn'' (No. 6) was orchestrated by Tchaikovsky at the request of Nina Fride and Yevgeniya Mravina for a royal command performance which took place in [[Saint Petersburg]] on 17/29 December 1889, conducted by [[Eduard Nápravník]]. According to Nina Fride, the duet was orchestrated by Tchaikovsky in just one night <ref name="note13"/>.

The request to orchestrate the duet was made to Tchaikovsky in a letter from Nina Fride of 11/23 November 1889: "I ask a big favour from you, which I hope you will not refuse. For our concert tour, Yevgeniya Konstantinovna Mravina and I have chosen your duet ''Dawn''. Would you be so kind and obliging as to orchestrate it, if at all possible, ''without delay'', i.e. the concert is due to take place very soon, on 20 November" <ref name="note14"/>. Later that month, Yevgeniya Mravina repeated Nina Fride's request, and told Tchaikovsky that the concert had been postponed until December" <ref name="note15"/>.

On the manuscript of the orchestration, the composer added the notes "Ye. K. Mravina" and "N. A. Fride" to the vocal lines <ref name="note16"/>.

In 1898, the duet ''In the Garden, By the Ford'' (No. 4) was orchestrated by [[Sergey Taneyev]] at the request of [[Modest Tchaikovsky]] for a concert in memory of the composer, which took place on 24 October/5 November 1898 <ref name="note17"/>. The score was published by Muzgiz in 1957.

==Publication==
The duets were published by [[Pyotr Jurgenson]] in April 1881 <ref name="note18"/>, and were included in volume 43 of Tchaikovsky's ''[[Complete Collected Works]]'' (1941), edited by Ivan Shishov and Nikolay Shemanin.

The orchestral version of ''Dawn'' (No. 6) was published for the first time in 1960 in volume 27 of the ''[[Complete Collected Works]]'', edited by Irina Iordan.

==Autographs==
Tchaikovsky's manuscript scores of all six duets are preserved in the {{RUS-Mcm}} in [[Moscow]] {{TOW2|shest-duetov|(ф. 88, No. 129)}}. The composer's autograph of the orchestral version of ''Dawn'' (No. 6) is held at the Central Music Library of the Mariinsky Theatre in [[Saint Petersburg]].

==Recordings==
{{reclink}}

==Dedication==
All the duets are dedicated to the composer's niece, [[Tatyana Davydova]].

==Related Works==
''In the Garden, By the Ford'' (No. 4) sets the title to the tune of a Ukrainian folksong.

==External Links==
* {{imslpscore|6_Duets,_Op.46_(Tchaikovsky,_Pyotr)|6 Duets, Op. 46}}

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">In the autograph score, the original title ''Bitter Sorrow'' (Горе-горюшко) is struck out.</ref>
<ref name="note2">See Richard D. Sylvester, {{bib|2002/26|Tchaikovsky's complete songs. A companion with texts and translations}} (2002), p. 292.</ref>
<ref name="note3">See [[Letter 1508]] to [[Nadezhda von Meck]], 2/14 June 1880.</ref>
<ref name="note4">[[Letter 1509]] to [[Nadezhda von Meck]], 5/17 June 1880. See also [[Letter 1510]] to [[Anatoly Tchaikovsky]] of the same date.</ref>
<ref name="note5">See [[Letter 1518]] to [[Karl Albrecht]], 24 June/6 July 1880.</ref>
<ref name="note6">[[Ivan Surikov]], ''Стихотворения''. Moscow, 1875, and {{und|А. Н. Толстой. Полное собрание Стихотворении, 1855-1877 гг.}} (Saint Petersburg, 1877). The latter volume includes a pencil note "Duet?" against the poem ''We've Not Been Pursued by Malice'' (Нас не преследовала злоба), which was not ultimately used (see [[ČW]] 511).</ref>
<ref name="note7">[[Letter 1533]] to [[Nadezhda von Meck]], 12/24–15/27 July 1880 — Tchaikovsky was at [[Kamenka]] until 30 June/12 July. See also [[Letter 1540]] to [[Pyotr Jurgenson]], 18/30 July, and [[Letter 1544]] to [[Sergey Taneyev]], 21 July/2 August 1880.</ref>
<ref name="note8">See [[Letter 1565]] to [[Sergey Taneyev]], 15/27 August–24 August/5 September 1880, and [[Letter 1566]] from mid/late August to [[Pyotr Jurgenson]].</ref>
<ref name="note9">See [[Letter 1572]] to [[Nadezhda von Meck]], 26–31 August/7–12 September 1880.</ref>
<ref name="note10">[[Letter 1804]] to [[Nadezhda von Meck]], 3/15–4/16 July 1881.</ref>
<ref name="note11">Letter from [[Sergey Flerov]] to Tchaikovsky, 28 May/9 June 1881 — [[Klin]] House-Museum Archive.</ref>
<ref name="note12">[[Letter 1774]] to [[Sergey Flerov]], 4/16 June 1881.</ref>
<ref name="note13">See {{bib|1941/27|П. И. Чайковский на сцене Театра оперы и балета имени С. М. Кирова (б. Мариинский). Сборник статей}} (1940), p. 409.</ref>
<ref name="note14">Letter from Nina Fride to Tchaikovsky, 11/23 November 1889 — State Central Archive for Literature and the Arts.</ref>
<ref name="note15">Bars 136–149 of the original duet were omitted from the arrangement, which is scored for soprano and mezzo-soprano soloists, and an orchestra comprising 2 flutes, 2 oboes, 2 clarinets (in A), 2 bassoons, 4 horns (in F), violins I, violins II, violas, cellos, and double basses.</ref>
<ref name="note16">Undated letter from Yevgeniya Mravina to Tchaikovsky — State Central Archive for Literature and the Arts.</ref>
<ref name="note17">See letter from [[Modest Tchaikovsky]] to [[Pyotr Jurgenson]], 15/27 October 1898 — State Central Archive for Literature and the Arts.</ref>
<ref name="note18">Passed by the censor on 1/13 March 1881.</ref>
</references>
[[Category:Duets]]

Aleksandra Krutikova

2026-03-31T20:44:12Z

Brett:

{{picture|file=Krutikova_Aleksandra.jpg|caption='''Aleksandra Krutikova''' (1851-1919)}}
Russian singer (mezzo-soprano) (b. 1851 in Pochep, near Bryansk; d. 1919 in [[Moscow]]), born '''''Aleksandra Pavlovna Krutikova''''' (Александра Павловна Крутикова).

Krutikova studied in Paris with François Wartel (1806-1882), then in [[Saint Petersburg]], where she graduated from Henriette Nissen-Saloman's classes at the conservatory in 1872. She made her stage debut the following year at the Mariinsky Theatre, as Vanya in [[Glinka]]'s ''A Life for the Tsar''. After four years with the Imperial Theatre company in the Russian capital, she toured Russia and abroad, before joining the Bolshoi Theatre in [[Moscow]] in 1880, where she remained until 1901. Her husband was the baritone [[Bogomir Korsov]], whom she often appeared with in opera productions.

She premiered the role of Morozova in [[The Oprichnik]], and appeared as Olga in [[Yevgeny Onegin]], Lyubov Kochubey in [[Mazepa]], and the Countess in [[The Queen of Spades]] in the first professional performances of those operas in [[Moscow]]. Tchaikovsky rated her highly as an artist, and even intervened when she was fired from the Bolshoi Theatre in 1887, writing that "It is difficult to describe the extent to which this is a heavy loss for Moscow, and I am utterly bewildered as to how such a delightful, talented and intelligent artist as Krutikova could be replaced" <ref name="note1"/>.

==Dedications==
Tchaikovsky dedicated two of his songs to Aleksandra Krutikova:
* ''Reconciliation'' — No. 1 of the [[Six Romances, Op. 25]] (1875)
* ''Only You Alone'' — No. 6 of the [[Six Romances, Op. 57]] (1884).

==Correspondence with Tchaikovsky==
No letters from Tchaikovsky to Aleskandra Krutikova are known, but one letter from Krutikova to the composer, dating from 19/31 January 1887, is preserved in the {{RUS-KLč}} at [[Klin]] (a{{sup|4}}, No. 2002).

==External Links==
* [[wikipedia:ru:Крутикова,_Александра_Павловна|Wikipedia]] (Russian)

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">[[Letter 3255]] to [[Ivan Vsevolozhsky]], 13/25 May 1887.</ref>
</references>

[[Category:People|Krutikova, Aleksandra]]
[[Category:Dedicatees|Krutikova, Aleksandra]]
[[Category:Singers|Krutikova, Aleksandra]]
[[Category:Correspondents|Krutikova, Aleksandra]]
__NOTOC__

Aleksandra Krutikova

2026-03-31T20:42:13Z

Brett:

{{picture|file=Krutikova_Aleksandra.jpg|caption='''Aleksandra Krutikova''' (1851-1919)}}
Russian singer (mezzo-soprano) (b. 1851 in Pochep, near Bryansk; d. 1919 in [[Moscow]]), born '''''Aleksandra Pavlovna Krutikova''''' (Александра Павловна Крутикова).

Krutikova studied in Paris with François Wartel (1806-1882), then in [[Saint Petersburg]], where she graduated from Henriette Nissen-Saloman's classes at the conservatory in 1872. She made her stage debut the following year at the Mariinsky Theatre, as Vanya in [[Glinka]]'s ''A Life for the Tsar''. After four years with the Imperial Theatre company in the Russian capital, she toured Russia and abroad, before joining the Bolshoi Theatre in [[Moscow]] in 1880, where she remained until 1901. Her husband was the baritone [[Bogomir Korsov]], whom she often appeared with in opera productions.

She premiered the role of Morozova in [[The Oprichnik]], and appeared as Olga in [[Yevgeny Onegin]], Lyubov Kochubey in [[Mazepa]], and the Countess in [[The Queen of Spades]] in the first performances of those operas in [[Moscow]]. Tchaikovsky rated her highly as an artist, and even intervened when she was fired from the Bolshoi Theatre in 1887, writing that "It is difficult to describe the extent to which this is a heavy loss for Moscow, and I am utterly bewildered as to how such a delightful, talented and intelligent artist as Krutikova could be replaced" <ref name="note1"/>.

==Dedications==
Tchaikovsky dedicated two of his songs to Aleksandra Krutikova:
* ''Reconciliation'' — No. 1 of the [[Six Romances, Op. 25]] (1875)
* ''Only You Alone'' — No. 6 of the [[Six Romances, Op. 57]] (1884).

==Correspondence with Tchaikovsky==
No letters from Tchaikovsky to Aleskandra Krutikova are known, but one letter from Krutikova to the composer, dating from 19/31 January 1887, is preserved in the {{RUS-KLč}} at [[Klin]] (a{{sup|4}}, No. 2002).

==External Links==
* [[wikipedia:ru:Крутикова,_Александра_Павловна|Wikipedia]] (Russian)

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">[[Letter 3255]] to [[Ivan Vsevolozhsky]], 13/25 May 1887.</ref>
</references>

[[Category:People|Krutikova, Aleksandra]]
[[Category:Dedicatees|Krutikova, Aleksandra]]
[[Category:Singers|Krutikova, Aleksandra]]
[[Category:Correspondents|Krutikova, Aleksandra]]
__NOTOC__

Letter 777

2026-02-24T20:29:12Z

Brett:

{{letterhead
|Date=3/15 March 1878
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Clarens]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3134)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 125–126 (abridged) {{bib|1934/36|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 1}} (1934), p. 233–235 {{bib|1962/102|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VII}} (1962), p. 152–153 {{bib|1993/66|To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck}} (1993), p. 198–199 (English translation)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Clarens'' 3/15 марта 1878}}
Мы продолжаем жить среди формальной зимы. Вот уже 3 дня снег идёт безостановочно, и термометр стоит ниже нуля даже в полдень. Только сегодня небо прояснилось несколько раз, хоть не надолго; но это подаёт надежды на завтра. А покамест приходится почти безвыходно сидеть дома. Благодаря фортепиано и чрезвычайно комфортабельному помещению это невольное заключение неособенно отяготительно. К тому же, вчера приехал сюда ''Котек'', навёз огромную массу нот, и мы очень много музицируем. Котек решился поступить в школу к ''Иоахиму'', но так как последний уехал в Лондон и занятия на время прекратились, то он явился сюда для свидания со мною.

Время распределилось у нас следующим образом. Мы встаём в 8 часов. После чая делаем небольшую прогулку, насколько погода позволяет. Затем, до 1½ я запираюсь в своей комнате и занимаюсь. Хочу в течение предстоящего месяца написать несколько мелких пьес. Заниматься здесь очень удобно, но до сих пор я ещё не мог войти в тот фазис душевного состояния, когда пишется само собой, когда не нужно делать никакого усилия над собой, а повиноваться внутреннему побуждению писать. Почему это? я не знаю. Хуже всего поддаваться ''неохоте'' писать. Нужно подогревать себя, иначе далеко не уйдёшь. Я положил себе во что бы то ни стало каждое утро что-нибудь сделать и добьюсь благоприятного состояния духа для работы.

Время от обеда до ужина, который происходит в 7 часов, посвящено гулянью, а так как все эти дни нельзя было выходить, то вместо гулянья я музицировал. Сегодня целый день я играл, с Котеком и в 4 руки и со скрипкой. Я так давно не играл, не слышал хорошей музыки, что с неизъяснимым наслаждением предаюсь этому занятию. Известна ли Вам ''Symphonie espagnole Lalo'', французского композитора? Пьесу эту пустил в ход модный скрипач ''Sarasate''. Она написана для скрипки ''solо'' с оркестром и состоит из доследования 5 самостоятельных частей, построенных на народных испанских мотивах. Большое удовольствие доставила мне эта вещь. Много свежести, лёгкости, пикантных ритмов, красивых и отлично гармонизованных мелодий. Она имеет много родства с другими известными мне произведениями новой французской школы, к которой принадлежит ''Lalo''. Он, так же как ''{{sic|Leo Deslibes|Léo Delibes}}'', как ''Вizet'', не гонится за глубиной, — но тщательно избегает рутины, ищет новых форм и заботится о ''музыкальной красоте'' больше, чем о соблюдении установленных традиций, как немцы. Много хорошего обещает новая фаланга французских композиторов, явившаяся в последние десять лет. Познакомьтесь с этим произведением, мой дорогой друг, — оно доставит Вам удовольствие. Я проиграл его сегодня два раза сряду с величайшим удовольствием.

Остальная часть вечера посвящается чтению, писанию писем и т. д.

''Коля'' уже успел здесь, как и везде, где мы были, покорить все сердца. Удивительный этот мальчик. Симпатичность его до того велика, что и самый физический недостаток его является в привлекательном виде. Я с каждым днём все более и более привязываюсь к нему и помышляю с большим сокрушением о том грустном дне, в который придётся мне расстаться с моими двумя дорогими сожителями: братом и Колей. Родители ''Коли'' изъявили желание, чтобы он не возвращался в Петербург, где свирепствуют многие болезни, а ехал со мной и с Модестом в Каменку, чтобы остаться там до конца апреля, после чего они отправятся в Полтавскую губ[ернию], в деревню. Что касается меня, то я уже решился к пасхе приблизительно явиться в Каменку и провести там всю весну и лето. По известным Вам причинам Каменка немножко пугает меня. Но мне будет несколько тяжело и неловко там только первое время. Люди, живущие там, такие хорошие, что они сумеют заставить меня позабыть многое.

Я чувствовал бы себя превосходно, если б не плохой сон. Тяжёлые ночи провожу я в последнее время и решительно не понимаю, почему явилась бессонница с невыносимыми замираниями. Но это пустяки! Не в первый раз. Здоровы ли Вы, бесценная моя Надежда Филаретовна?

Жду с нетерпением известий от Вас.

Безгранично любящий Вас,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Clarens]]'' 3/15 March 1878}}
We continue to live in the midst of a formal winter. It has been snowing incessantly for 3 days now, and the thermometer is set below freezing even at midday. Only today did the sky clear a few times, although not for long, but this affords hope for tomorrow. And meanwhile I am forced to sit at home almost without leaving. Thanks to the piano and the extremely comfortable accommodation, this involuntary confinement is not particularly onerous. Besides, ''[[Kotek]]'' came here yesterday, bringing a mass of scores with him, and we make a great deal of music. [[Kotek]] has decided to enrol in ''Joachim's'' school, but since the latter had gone to [[London]] and classes were temporarily suspended, he came to meet me here.

Our time is allocated as follows. We rise at 8 o'clock. After tea, we take a short walk, insofar as the weather permits. Then I lock myself in my room and work until 1.30. I want to write several small pieces during the course of the next month. It is most convenient to work here but until now I have yet to enter that phase of the mental state when writing happens of its own accord, when there is no need to expend any effort, only to obey the inner compulsion to write. Why is this? I do not know. The worst thing of all is to yield to a ''reluctance'' to write. Unless you motivate yourself, you will not progress very far. I have set myself the objective of doing something every morning, no matter what, and to achieve a favourable state of mind for work.

The time between dinner and supper, which is at 7 o'clock, is devoted to walking, but since I have been unable to go out these last few days, then I have been playing music instead of walking. Today I played all day, with [[Kotek]], both in 4-hands and with the violin. It has been so long since I have played or heard good music that I am indulging in this activity with indescribable pleasure. Are you familiar with the ''Symphonie espagnole'' by the French composer ''[[Lalo]]''? This piece was commissioned by the fashionable violinist ''Sarasate''. It is written for violin ''solo'' and orchestra, and consists of 5 independent movements, constructed upon Spanish folk motifs. This gave me great pleasure. It has freshness, lightness, piquant rhythms, and beautiful, splendidly harmonised melodies in abundance, and many similarities with other works known to me from the new French school, to which ''[[Lalo]]'' belongs. He, just like ''{{sic|Leo Deslibes|Léo Delibes}}'' and ''[[Bizet]]'', does not chase after profundity, but deliberately avoids the routine, seeks new forms and is concerned more about ''musical beauty'' than about observing established traditions, like the Germans. This new phalanx of French composers that has emerged in the last ten years promises many fine things. You must familiarise yourself with this new work, my dear friend — you will enjoy it. I played it twice in a row today with the utmost pleasure.

The remainder of the evening is devoted to reading, writing letters, etc.

''[[Nikolay Konradi|Kolya]]'' has already succeeded in winning everyone's hearts here, as he does everywhere we go. This is an astonishing young man. His likeability is so great that even his physical shortcomings appear appealing. I grow more and more attached to him with each day, and think with great sorrow about that unhappy day when I shall have to part with my two companions: my brother and [[Nikolay Konradi|Kolya]]. ''[[Nikolay Konradi|Kolya]]'s'' parents have expressed a wish that he not return to [[Petersburg]], where many illnesses are rampant, but rather to go with me and [[Modest]] to [[Kamenka]], and to stay there until the end of April, after which they will go to Poltava province, to the country. As for me, I have already decided to arrive in [[Kamenka]] around Easter, and spend the whole spring and summer there. For reasons of which you are aware, [[Kamenka]] frightens me somewhat. But it will only be rather difficult and awkward for me initially. The people living there are so kind that they will be able to make me forget a great deal.

I would feel excellent in myself were it not for my poor sleep. I have recently had some difficult nights, and I have absolutely no idea why I have developed these unbearable bouts of insomnia. But this is trivial! Not for the first time. Are you well, my priceless [[Nadezhda Filaretovna]]?

I am impatiently awaiting news from you.

Your boundlessly loving,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}
{{DEFAULTSORT:Letter 0777}}

Letter 798

2026-02-22T18:48:48Z

Brett:

{{letterhead
|Date=24 March/5 April 1878
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Clarens]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3145)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 144 (abridged) {{bib|1934/36|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 1}} (1934), p. 275–279 {{bib|1962/102|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VII}} (1962), p. 195–199 {{bib|1993/66|To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck}} (1993), p. 229–233 (English translation)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|{{datestyle|''Clarens''|5 апр[еля]|24 марта|}}}}
Получил сегодня Ваше письмо, милый друг мой, и как всегда прочёл его с наслаждением. Отвечу Вам прежде всего на вопрос, касающийся известного дела. Брат Анатолий пишет мне, что, прежде чем дать обстоятельный ответ, он хочет поговорить с сведущими людьми о процедуре развода, и просит меня покамест не начинать решительных действий. На святой неделе мы увидимся с ним в Каменке, и он желал бы приступить к делу, т. е. отнестись к моей жене с вопросом, согласна ли она на развод, уже после обстоятельных переговоров со мной. Я так и сделаю. Вероятнее всего, что Анатолий проездом в Петербург из Каменки остановится в Москве и вступит в личные сношения с моей женой. Само собой разумеется, что я буду держать Вас ''au courant'' всего, что произойдёт по этому поводу. О, как я буду безгранично счастлив, когда эта ненавистная, убийственная цепь спадёт с меня!

Юргенсон не виноват в злосчастной судьбе моего скрипичного вальса. В прошлом году, когда я его написал, Фитценгаген обратился ко мне от имени берлинского издателя ''Leückardt'', чтобы я отдал ему этот вальс и ещё виолончельные вариации, причём предложил мне 300 марок гонорария. Так как в России спрос на скрипичные и в особенности виолончельные виртуозные пьесы очень невелик, я согласился и поручил Фитценгагену устроить дело. Между тем, ''Herr Leückardt'' потерпел какие-то финансовые неудачи и вследствие их приостановил свою издательскую деятельность. Месяца два тому назад я поручил Котеку сходить к нему и узнать, в каком положении дело. Оказалось, что рукопись моя безмятежно покоится на полке у ''Leückardt'a''. Так как я ничем не был связан с ним и предложенного гонорария он мне не присылал, — то я написал Юргенсону, давно уже просившему у меня эти пьесы, чтоб он их вытребовал из Берлина, а Фитценгагена просил дать знать своему ''protégé'', что я отказываюсь от нашего условия. Я имел тем большее основание это сделать, что на вопрос Котека, когда пьесы будут печататься, ''Leückardt'' отвечал: «Не знаю, когда-нибудь». Таким образом, Юргенсон только теперь приступит к печатанию пьес.

Концерт мой Вы получите раньше, чем он будет напечатан. Я закажу снять с него копию, и эта копия будет Вам доставлена в течение будущего месяца наверное. Сегодня я написал другое ''andante'', более подходящее к сложным двум частям концерта. Первое же составит самостоятельную скрипичную пьесу, которую я присоединю к другим двум скрипичным пьесам, задуманным мною. Они составят отдельный ''opus'', который я доставлю Вам тоже раньше напечатания. Вообще, дорогая моя Надежда Филаретовна, я буду стараться всячески, чтобы все новые пьесы мои попадали к Вам раньше, чем в печать. Не хотите ли Вы, чтоб я поступал таким образом: как только пьеса или ряд пьес готов и написан начисто, я буду их посылать Вам, а Вы, приказав их списать, оставите у себя копию, а рукопись будете отсылать к Юргенсону. Я бы и сам мог списывать, но, во-1-х) мой почерк очень плох, т. е. неразборчив, а во-2) так, как я предлагаю, будет короче. Сегодня концерт можно назвать уже вполне конченным. Завтра я с жаром примусь за партитуру и хочу уехать отсюда, не имея уже в перспективе этой работы. Летом же я буду писать исключительно маленькие пьесы для форт[епьяно], скрипки и пения. Это будет нечто среднее между отдыхом и работой. Боюсь только, что в Каменке мне не очень-то удобно будет писать. Я просил сестру устроить мне помещение по возможности удобное для работы, хотя бы и где-нибудь вне их дома.

Вы вполне угадали истину, друг мой, касательно хандры брата Анатолия. Он влюблён, и на этот раз очень серьёзно. Он сделал мне полнейшее признание. Мне приятно знать причину его меланхолического настроения, но, с другой стороны, я не могу не беспокоиться о нем. Предмет его любви девушка, — соединяющая в себе бездну условий для самой блестящей партии. Она красавица, богата и вдобавок обладает чудным голосом и в настоящее время заставляет о себе много говорить в Петербурге. Вы, вероятно, или слышали или читали о ней. Мне нет надобности скрывать её имя от Вас: она называется А. В. Панаева. Анатолий видится с ней беспрестанно и часто бывает в доме её родителей. Она ничем не дала ему почувствовать, что отличает его преимущественно из толпы своих обожателей. Вообще по всему, что он мне пишет, для меня очевидно то, что у него очень мало шансов на согласие её сделаться женой брата. Да я не знаю, следует ли желать этого. Я её не знаю и не могу судить, есть ли в ней данные для супружеского счастья. Но меня пугает, что она ''знаменитость'', что она если и согласится выйти замуж за брата, то будет беспрестанно давать ему чувствовать всю цену своей снисходительности к его скромному положению. Я очень рад, что увижусь на святой с Толей. В тайне души, несмотря на его уверения, что он только теперь ''полюбил'' настоящим образом, я надеюсь, что это увлечение менее серьёзно, чем он думает. В сущности, Толя самый влюбчивый человек в мире, и, как все подобные люди, при каждой новой страсти он уверяет, что она последняя и настоящая.

Я перечёл очень многое в Некрасове и... простите меня, друг мой, остался при прежнем мнении. Даже нет! я получил о нем ещё худшее понятие. Некогда, в молодости, я любил его стихотворения первого периода: «Тройку», «Огородника» и т. д. Теперь и эти пьесы утратили для меня всякую прелесть. Некрасов, разумеется, человек с талантом, — но это не художник. В каждой его пьесе я читаю между строк, как он хлопочет о своей популярности, как он упорно добивается значения заступника и друга народа. В своих последних предсмертных стихотворениях он трогает меня не силою своего творчества, а своими страданиями. И тут он не слезает со своего любимого конька. Он беспрестанно упрекает себя в своей бесполезности для народа, в том, что он ничего не сделал для улучшения его быта; он плачется, что народ не признает его своим защитником, но все это говорится таким тоном, каким кокетка уверяет своего обожателя, что она лишена всяких прелестей, только для того, чтобы тот стал ей доказывать противное. Некоторые из его последних пьес просто невыносимо скучны, до того цель его сатиры мелка, пошла и ничтожна. Укажу, напр[имер], на пьесу «''Юбиляpы и Триумфаторы''». В ней Некрасов глумится над русским обжорством, смеётся над разжиревшими коммерсантами, изображает в смешном виде глупых генералов, разорившихся князей, модных щёголей, и все это очень дубоватыми стихами, а главное, с юмором самого низменного свойства. В каждом номере жалкого «''Развлечения''» можно найти пьесы, не уступающие по силе художественной красоты «''Юбиляpам и Триумфаторам''». Что касается «''Русских женщин''», то я предпочёл бы обстоятельный прозаический рассказ о поездках в Сибирь этих двух действительно чудных женских личностей стихотворному произведению Некрасова, которое как поэтическое произведение всё-таки слабо, несмотря на привлекательность его героинь. Почему ему понадобились тут стихи? Как хотите, а иркутский губернатор, в форме стиха сообщающий княгине Волконской приказание государя императора удержать княгиню от дальнейшей поездки, — несколько комичен. Вообще и в самом выборе героинь Некрасов опять-таки поддался своей слабости слыть за свободномыслящего человека. Это не непосредственные проявления творчества. Ведь если он хотел воспеть женское самоотвержение, то ему не нужно было так далеко ходить за образцами. И помимо жён декабристов можно найти примеры высоких женских добродетелей. Но ''декабристы''? это так интересно, это сообщает пьесе характер такого смелого протеста против политического угнетения!

В заключение скажу ещё, что очень трудно найти в Некрасове текстов для музыки. Несмотря на все моё нерасположение к его творчеству, я всё-таки не могу отрицать его таланта. «''Мороз — красный нос''» мне нравится; «''Забытая деревня''» — в своём роде chef-d'oeuvre. Но во всем этом для музыки нет материала. А ведь это очень знаменательно. В сущности, ''стихи и музыка'' так близки друг к другу!

Вы не сердитесь на меня, дорогая моя, за назойливость, с которой я оспариваю Ваше мнение о Некрасове? Не сердитесь, я надеюсь, и за мою попытку обратить Вас в поклонницу Моцарта? Как мы ни близки с Вами духовным родством, — но в некоторых подробностях мы можем радикально расходиться, нисколько не ослабляя силу нашей дружбы; не правда ли? Я очень люблю немножко поспорить, не горячась, не сердясь, тихо, спокойно. Но роль заступника я предпочитаю роли хулителя. Мне жаль, что, когда я в первый раз говорил с Вами о Некрасове, я слишком резко напал на него как на человека. В сущности, мне известно только то, что он жил богато, роскошно, ездил в великолепной коляске с огромной собакой (я часто встречал его в Петербурге), выигрывал и проигрывал сотни тысяч, был влиятельным членом Английского клуба. Все это, конечно, не мешало ему быть превосходным человеком. Но как-то странно думать, что поэт, проливавший слезы о народе и глумившийся над богатыми классами, — был человек хорошо живший и не пренебрегавший роскошью. Одно несомненно: бедный Некрасов последние 2 года жизни терпел невыносимые физические страдания. Если у него и были слабости, то своими страданиями он искупил их.

До свиданья, добрый, горячо любимый друг.
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|{{datestyle|''[[Clarens]]''|5 April|24 March|}}}}
I received your letter today, my dear friend, and I read it with pleasure as always . First of all I shall answer your question regarding a certain matter. My brother [[Anatoly]] writes to me that, before giving a detailed response, he wants to speak with informed people about the procedure for divorce, and asks me not to initiate any decisive action for the time being. We shall see each other in [[Kamenka]] during Holy Week, and he would like to instigate the matter by approaching my wife with the question of whether she agrees to a divorce, after detailed negotiations with me. This is what I shall do. In all likelihood, [[Anatoly]] will stop off in [[Moscow]] on his way from [[Kamenka]] to [[Petersburg]], and enter into discussions with my wife in person. It goes without saying that I shall keep you ''au courant'' of everything that happens in this regard. Oh, how infinitely happy I shall be when these hateful, deadly shackles have fallen from me!

[[Jurgenson]] is not to blame for the unhappy fate of my violin [[Valse-Scherzo|waltz]]. Last year, after I had written it, [[Fitzenhagen]] approached me on behalf of the [[Berlin]] publisher ''Leückardt'', offering me a fee of 300 marks if I gave them the waltz and also the cello [[Variations on a Rococo Theme|variations]]. Since the demand for virtuoso violin and particularly cello pieces in Russia is very insignificant, I agreed, and instructed [[Fitzenhagen]] to arrange the matter. Meanwhile, ''Herr Leückardt'' suffered some financial failures, as a consequence of which he suspended his publishing activities. A couple of months ago I instructed [[Kotek]] to go to see him and to find out the state of affairs. It turned out that my manuscript was gathering dust on ''Leückardt's'' shelf. Since I had no ties to him, and he had not sent me the proposed fee, I wrote to [[Jurgenson]], who had been requesting these pieces from me for a while, in order that he could demand the from [[Berlin]], and I asked [[Fitzenhagen]] to let his ''protégé'' know that I was withdrawing from our agreement. I had all the more reason to do this because, when [[Kotek]] asked when the pieces would be printed, ''Leückardt'' replied: "I do not know: sometime". This is why [[Jurgenson]] is only now starting to print the pieces.

You will receive my [[Violin Concerto|concerto]] before it is printed. I shall commission a copy of it, and I daresay this will be delivered to you over the course of the next month. Today I wrote another ''andante'', more suited to the other two complex movements of the concerto. The earlier of these will become an independent violin piece, which I shall add to two other violin pieces that I have conceived. They will form a separate ''[[Souvenir d'un lieu cher|opus]]'', which I shall also deliver to you before publication. Generally, my dear [[Nadezhda Filaretovna]], I shall endeavour in every way to ensure that all my new pieces reach you before they appear in print. Would you like me, as soon as a piece or series of pieces are ready and fair copies made, to send them to you, and you, having ordered them to be copied, will retain the copy for yourself, and then send the manuscript to [[Jurgenson]]? I could copy them myself, but 1) my handwriting is very poor, i.e. illegible, and 2) the method I propose would be shorter. Today the concert can now be called completely finished. Tomorrow I shall enthusiastically set about the score, and I want to leave here without this work in prospect. This summer I shall be exclusively writing short pieces for piano, violin and voice. This will be something between work and relaxation. My only worry is that it may not be all that convenient for me to write at [[Kamenka]]. I have asked my sister to arrange my accommodation as convenient as possible for me to work, even if this is somewhere outside their house.

You have correctly guessed, my friend, the reasons for my brother [[Anatoly]]' melancholy. He has fallen in love, and very seriously this time. He has made a full confession to me. I am pleased to know the reason for his melancholic mood, but on the other hand, I cannot help but worry about him. The object of his affection is a girl who combines within herself an abundance of conditions for the most brilliant match. She is beautiful, wealthy and, what is more, she possesses a wonderful voice, and is presently the talk of the town in [[Petersburg]]. You have probably either heard her or read about her. There is no need for me to conceal her name from you: she is called [[Aleksandra Panayeva|A. V. Panayeva]]. [[Anatoly]] sees her constantly, and often visits her parents' house. She has given him no indication that she sees anything to single him out from the crowd of her admirers. Generally, from everything he writes to me, it is clear to me that there is very little chance of her agreeing to become my brother's wife. Indeed, I do not know whether he ought to want this. I do not know her and cannot judge whether she has the qualities to be a good wife. But what alarms me is that she is a ''celebrity'', and even if she agrees to enter into marriage with my brother, then she will constantly make him feel the full cost of her condescending to his humble position. I am very glad that I shall be seeing [[Tolya]] at Easter. In my heart, despite his assurances that he has only now truly fallen ''in love'', I secretly hope that this infatuation is less serious than he thinks. In essence, [[Tolya]] is the most romantic person in the world, and, like all such people, he is convinced that each new passion is the true and final one.

I have been re-reading a great deal of [[Nekrasov]] and... forgive me, my friend, but I am still of the same opinion. Indeed, I now think even worse of him! Once, in my youth, I loved the poems of his first period: "Troika", "The Gardener", etc. Now even these pieces have lost all their charm for me. [[Nekrasov]] is certainly a man of talent, but he is not an artist. In every one of his pieces, I can read between the lines how he cares about his popularity, how he stubbornly strives to be seen as a champion and a friend of the people. His final poems before his death move me, but not with the power of his creativity, rather with his suffering. And here he does not come down from his favourite hobby-horse. He constantly reproaches himself for his uselessness to the people, for the fact that he has done nothing to improve their lives; he laments that the people do not recognise him as their protector, but all this is said in a tone in which a coquette assures her admirer that she is lacking in any charms, merely in order to prompt him to prove the contrary to her. Some of his later plays are simply unbearably tedious, so petty, trivial and insignificant is the aim of his satire. I shall point to the play "''Jubilarians and Victors''" as an example. In it, [[Nekrasov]] mocks Russian gluttony, laughs at bankrupt merchants, humorously depicts stupid generals, ruined princes and fashionable dandies, and all this in very stiff verse, and above all, with humour of the basest nature. In every issue of the pitiful "''Entertainment''" one can find plays that are not inferior in artistic beauty to "''Jubilarians and Victors''". As for "''Russian Women''", then I would prefer a detailed prose account of these two truly wonderful female personalities' trips to Siberia, to [[Nekrasov]]'s work in verse, which is still feeble as a work of poetry, notwithstanding the appeal of its heroines. Why did he see the need for poetry here? Surely, the governor of Irkutsk, informing Princess Volkonskaya in verse form of the Emperor's order to prohibit her from continuing her journey, is somewhat comical? In his choice of heroines, [[Nekrasov]] once again succumbed to his weakness for being considered a free-thinker. These are not undiluted manifestations of creativity. After all, if he wanted to glorify female self-sacrifice, then he need not look so far for examples. Indeed, one can find examples of lofty feminine virtues in the wives of the Decembrists. But ''Decembrists''? This is so interesting, instilling the play with the character of such a bold protest against political oppression!

In conclusion I shall add that is very difficult to find texts for music in [[Nekraso]]. Despite all my denigration of his work, I still cannot deny his talent. I like "''Frost — Red Nose''"; "''The Forgotten Village''" is something of a chef d'oeuvre. But there is no material for music in all this. And this itself is very significant. The fact is that ''poetry and music'' are so closely related to each other.

I hope you will not be angry with me, my dear, for the persistence with which I challenge your opinion of [[Nekrasov]]? I hope that you are not angry either, for my attempt to persuade you to become an admirer of [[Mozart]]? No matter how close we are in spiritual kinship, is it not true that we can still differ radically in some details without in the least weakening the strength of our friendship? I very much like minor differences of opinion, neither heated or angry, but quiet and calm. But I prefer the role of defender to that of detractor. I am sorry that the first time I spoke with you about [[Nekrasov]], I attacked him too harshly as a person. The fact is that I know only that he lived richly and in luxury, rode in a magnificent carriage with an enormous dog (I often encountered him in [[Petersburg]]), won and lost hundreds of thousands, and was an influential member of the English Club. All of this, of course, did not prevent him from being an excellent person. But it is somehow strange to think that a poet who shed tears for the people and mocked the wealthy classes, was a man who himself lived well and held no disregard for luxury. One thing is certain: poor [[Nekrasov]] endured unbearable physical suffering for the last 2 years of his life. If he had any weaknesses, then he atoned for them with his suffering.

Until we meet, my kind and warmly beloved friend.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}

}}
{{DEFAULTSORT:Letter 0798}}

Letter 1337

2026-02-22T12:43:47Z

Brett:

{{letterhead
|Date=14/26 November–15/27 November 1879
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Paris]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 601)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 330 (abridged) {{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 249–251 {{bib|1963/6|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VIII}} (1963), p. 417–419
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Париж'' 14 ноября}}
Отвечаю на вопросы, заключавшиеся в письме Вашем. Концерт мой остановился на той точке, на которой я оставил его в Каменке. Надеюсь в Arcachon позаняться им. Вы угадали, мой друг! Я хочу посвятить его Н. Г. Рубинштейну, за то, что он так великолепно играл мой Первый концерт и сонату, исполнение коей я слышал в Москве и остался в совершенном восторге. Сюита наша печатается. Переложение на 4 руки сделал я сам ещё весной.

Вот краткая история, случившаяся с Тасей. Уезжая из Петербурга, сестра поручила её, до возвращения с дачи моей мачехи и кузины (которых тогда ещё не было в Петербурге), своему другу, г[оспо]же ''Ноpовой'', находящейся со всем семейством сестры в самых близких отношениях, так как все мои племянницы и племянники росли на глазах у неё в ''Женеве'', где оба семейства долго жили вместе. Пока я был в Петербурге, ''Тася'' была очень довольна бывать у Норовых и обнаруживала самую сильную привязанность к другу своей матери. Но на другой же день после моего отъезда произошла ссора из-за того, что Тася не послушалась и во время дождя не ''хотела'' взять зонтика. M[ada]me Норова сделала ей замечание, Тася обиделась, сделала сцену и тотчас же воспылала к M[ada]me Норовой лютой ненавистью; написала матери, что та её обижает, наговорила много неправды и самым решительным образом отказалась бывать у Норовой. В свою очередь и эта огорчилась не на шутку. В Каменку полетели со всех сторон письма. Сестра поручила брату ''Анатолию'' разрешить дело и по возможности примирить враждующих. Последнее до приезда сестры (который состоится в декабре) оказалось невозможно. Теперь Тася покамест на попечении у моей кузины. Когда я её там теперь видел и стал укорять в непостоянстве и маленьком вероломстве по отношению к Норовой, то она расплакалась и обнаружила такую закоренелую ненависть к той самой женщине, которую ещё в сентябре она горячо любила, что я был поражён. Это очень, очень странный ребёнок, в котором несомненно хорошие качества сердца с проявлениями злобы и крайней капризности так перемешаны, что становишься иногда в тупик. К разлуке с домом она привыкла. Её очень балуют в Петербурге многочисленные дяди и тётки, по праздникам веселят; к тому же, она имеет в виду на днях свидание с сестрой Таней, а в декабре с матерью. Учится ''очень хорошо'', своим положением в школе довольна.

Письмо Ваше в Берлине я получил.

Как мне досадно, что боль Ваша все ещё не оставляет Вас. Когда же это, наконец, совсем кончится? Так как из всего, что Вы говорите об Аркашоне, видно, что Вам хорошо там, то теперь мне остаётся только желать, чтобы как возможно скорей совершился переезд Ваш, а за сим буду ожидать извещения, когда и мне туда отправиться. Допишу это письмо завтра утром.

Сколько хлопот Вам стоит, милый друг, поместить меня в Аркашоне! Меня это немножко терзает.
-----
{{right|''15 ноября''}}
Как холодно! Воображаю, как это дурно на Вас действует, и страдаю за Вас.

Милый друг! Алексей просил меня выразить Вам его живейшую благодарность за прелестный подарок, который Вы ему сделали. Нужно было видеть его счастье вчера, и до какой степени он был тронут и безмерно польщён Вашим вниманием к его скромной личности. Радость его была так велика, что сообщилась и мне.

Я провёл вчерашний день настоящим фланёром. Целый день бегал по Парижу и вечером был в театре. Видел в ''Palais Rоуаl'' очень забавную пьесу: «''Le mari de la débutante''». На воскресенье объявлен очень интересный концерт у ''Pasdelоups''. Идёт никогда и нигде не игранная опера ''Берлиоза: «La prisе dе Тrоie»''. Я хорошо её знаю по ф[орте]п[ианному] переложению и очень люблю её. Бедный Берлиоз! Он не дожил до исполнения этой оперы! Если я получу от Вас депешу до воскресенья, то выеду [в] воскресенье после концерта, вечером.

Желаю Вам счастливого пути, милый друг! Писать, если Вы позволите, я Вам буду раза 2 в неделю, не дожидаясь ответов и прося Вас ими вовсе не стесняться. По-моему, пока Вы совсем не поправитесь, Вам не следует писать ничего.

Безгранично любящий Вас,
{{right|П. Чайковский}}
------
{{right|''2¼ часа''}}
Только что пришёл домой и уже не застал Влад[ислава] Альбертовича. То, что он сказал Алёше, не согласно с тем, что говорится в Вашем письме. Любопытство обуяло мою душу до такой степени, что я убедительно прошу Влад[ислава] Альб[ертовича] зайти ко мне завтра утром на минуточку.

Если я не ошибаюсь, Вы решились остаться здесь. Если это так, то я ''очень рад'' и за Вас и за себя отчасти. В такой холод совершать ночной переезд Вам решительно неудобно.

Несказанно Вам благодарен, милый друг мой, за присланный счёт. Если Вы здесь остаётесь, а следовательно, и я, то долее воскресенья в Hôtel Meurice я жить не буду и найду себе поблизости другое помещение. Причины я объясню Пахульcкому при свидании завтра.
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Paris]]'' 14 November}}
In answer to the questions at the end of your letter. My [[Piano Concerto No. 2|concerto]] remains at the point where I left it in [[Kamenka]]. I hope to work on it at Archacon. You guessed correctly, my friend! I want to dedicate it to [[Nikolay Rubinstein|N. G. Rubinstein]], for his magnificent playing of my [[Piano Concerto No. 1|First Concerto]], and the [[Grand Sonata|sonata]], which I heard him perform in [[Moscow]], and was utterly delighted with. Our [[Suite No. 1|suite]] is being printed. I made the arrangement for 4 hands myself back in the spring.

Now for a brief account of an incident with Tasya. When leaving [[Petersburg]], until my stepmother and cousin returned there from their dacha, my sister entrusted her to her friend, Madame ''Norovaya'', who had the closest of relations with my sister's whole family, since all my nieces and nephews grew up before her eyes in ''[[Geneva]]'', where both families lived together for a while. While I was in [[Petersburg]], ''Tasya'' was very pleased to visit the Norovs, and displayed the strongest attachment to her mother's friend. But the very next day after I left, a quarrel broke out because Tasya was disobedient, and did not ''want'' to take an umbrella while it was raining. Madame Norova made to scold her, Tasya took offence, made a scene, and at once became filled with a fierce hatred towards Madame Norova; she wrote to her mother that she had been abusive, told many lies, and flatly refused to visit Norova, who in her turn was deeply upset by these antics. Letters began flying to [[Kamenka]] from all quarters. My sister instructed our brother ''[[Anatoly]]'' to resolve the matter, and if possible to reconcile the quarrelling parties. The latter proved impossible before my sister's arrival (which shall be in December). Now Tasya is in the care of my cousin for the time being. Now, when I saw her there and began to reproach her for her inconstancy and slight treachery towards Norova, I was astounded when she burst into tears and demonstrated such a deep-rooted hatred for the very woman of whom she had been so passionately fond back in September. This is a very, very odd child, in whom undoubtedly good qualities of the heart are combined with manifestations of anger and extreme capriciousness that can sometimes be taken aback. She has become accustomed to being away from home. Her numerous aunts and uncles in [[Petersburg]] spoil her and treat her during the holidays; besides this, she intends to visit with her sister [[Tanya]] soon, and with her mother in December. She studies ''very well'', and is content with her situation at school.

I received your letter in [[Berlin]].

How distressed I am that your pain still has not left you. When will this finally end? Since from everything you say about Arcachon, it is clear that it is a good thing for you to be there, all that remains for me now is to wish for your move to be completed as soon as possible, and then I shall wait to be informed when I can go there as well. I shall finish this letter tomorrow morning.

What trouble it costs you, dear friend, to make provision for me in Arcachon. This torments me somewhat.
-----
{{right|''15 November''}}
It is so cold! I can just imagine the bad effect this has upon you, and I suffer for you.

Dear friend! [[Aleksey]] has asked me to express his keenest gratitude to you for the lovely present that you gave to him. You should have seen how happy he was yesterday, and how touched and immeasurably flattered he was by your attention to his humble self. His joy was so great, that it was communicated to me.

I spent yesterday like a veritable flâneur, gadding around [[Paris]] all day and going to the theatre in the evening. I saw a very amusing play at the ''Palais Royal'': "''Le mari de la débutante''". A most interesting concert by ''Pasdeloup'' has been announced for Sunday. This will include a never-before performed opera by ''[[Berlioz]]: "La prise de Troie"''. I know it well from the piano arrangement and am very found of it. Poor [[Berlioz]]! He did not live to see this opera performed! If I receive a dispatch from you before Sunday, then I shall leave after the concert on Sunday, in the evening.

I wish you a safe journey, dear friend! If you will allow me, I shall write to you twice each week, without waiting for a reply, and ask you not to be in the least awkward. In my opinion, you ought not to write at all until you are fully recovered.

Your infinitely loving,
{{right|P. Tchaikovsky}}
------
{{right|''2.15''}}
I just returned home and missed [[Vladislav Albertovich]]. What he told [[Alyosha]] does not tally with what you said in your letter. Curiosity has gripped my soul to such an extent that I have earnestly requested [[Vladislav Albertovich]] to come to see me for a few moments tomorrow morning.

If I am not mistaken, you have decided to remain here. If this is so, then I am ''very glad'' for both you and for myself. In such cold it would be decidedly uncomfortable for you to travel overnight.

I am inexpressibly grateful to you, my dear friend, for the account you sent. If you are remaining here, and consequently I shall be too, then I shall not be at the Hôtel Meurice beyond Sunday, and am seeking alternative accommodation nearby. I shall explain the reasons to [[Pachulski]] when we meet tomorrow.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 1174

2026-02-21T17:05:38Z

Brett:

{{letterhead
|Date=6/18 May–13/25 May 1879
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Brailov]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 544)
|Publication={{bib|1901/24|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 2}} (1901), p. 288–289 (abridged) {{bib|1935/56|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 2}} (1935), p. 112–119 {{bib|1963/6|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VIII}} (1963), p. 202–208
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Браилов'' 6-го мая, ''Воскресенье''}}
Совершил вчера чудесную прогулку в ''Тартаки''. Если Вы помните, милый друг, — это моя самая любимая из всех здешних прогулок. Особенно люблю я одну тропиночку, идущую вдоль глубокого оврага среди густой и сочной растительности, пребывающей в своей первобытной свежести постоянно, так как ветер не заносит сюда пыли, а прохожих тут почти не бывает. Ветви кустарников сплелись здесь так густо, что местами нужно пролезать под ними. Цветов здесь всегда множество, и чудная лесная тишина нарушается только птичками. Чудные ощущения навевает эта лесная тишина и прохлада. Один из столпов современной музыки, ''Pафф'', пытался изобразить прелесть и раздолье леса в симфонии «''Im Walde''», и местами это ему очень удалось; особенно в первой части есть три раза повторяющийся великолепный гармонический ход с перекликающимися валторнами, который всегда переносит меня в лес со всеми его очарованиями. Многие деревья ещё не распустились. Давно не было дождя, почва очень суха, и потому все же лес вообще ещё не имеет той полной прелести, какою я наслаждался там в прошлом году. Вообще для полей, для леса, да и для людей теперь очень был бы желателен дождь, который освежил бы воздух и дал бы сильный толчок растительности. К сожалению, барометр упорно поднимается, на небе нет ни единого облачка, и весьма может статься, что бездождие ещё продолжится.

Чай пил на Вашем месте, около большого дерева, весьма удачно защищавшего и от солнца и от ветра, всё-таки не перестающего дуть. Возвратившись домой, ещё долго ходил по парку и вслушивался в концерт, который задают теперь по вечерам соловьи. Их необыкновенно много в нынешнем году. За ужином Марсель сообщил мне о предстоящем приезде управляющего. Дай бог, чтобы он оказался полезным человеком!

После ужина играл Шумана, а именно — его чудную ''g-moll'ную'' сонату.
-----
{{right|''Понедельник'', 7-го}}
Сейчас прочёл Ваше письмо, посланное с г. ''Тарашкевичем''! Ваше предложение пожить в ''Симаках'' невыразимо взволновало меня, мой добрый друг! С одной стороны, подобная жизнь составляет идеал того, что я могу желать, и у меня нет сил отказаться от этого. С другой же стороны, передо мной истает целый ряд препятствий, смущающих меня:

1) Это нанесёт чувствительное разочарование и огорчение ''каменским'' родным, твёрдо рассчитывавшим на то, что почти все лето я проведу у них. Для младшего поколения особенно моё отсутствие будет большим горем. Живя в Каменке, я олицетворяю собою хроническое стремление как можно чаще уезжать из неё на чистый воздух, в лес, и во всех наших общих прогулках я играю самую влиятельную роль. Кроме того, Лев Васильевич рассчитывал на меня, что, в случае если сестра решится поехать в Крым, я буду сопровождать её.

2) У Анатолия летом бывает двухмесячный отпуск, который он всегда проводит со мной в Каменке. Положим, что Вы бы, конечно, позволили мне взять его в ''Сиамаки'', — но мне опять-таки совестно отнимать его от Каменки и таким образом вдвойне огорчить каменских жителей.

3) Очень может быть, что дело по поводу развода примет, наконец, серьёзный характер, и тогда — кто знает? — придётся, может быть, часть лета провести в Москве или в Петербурге.

4) И самое неважное из препятствий то, что я обещал провести недели 2 у старого своего товарища ''Кондратьева'' в Харьковской губернии. С незапамятного времени я проводил там ежегодно несколько недель летом. Меня прельщает там чудесное купанье. Я сговорился с Анатолием, что мы съедемся там, когда он получит свой отпуск, и, проведя несколько дней вместе, отправимся в Каменку.

Вот, милый друг, обстоятельства, которые заставляют меня грустно поникать головой и не решаться на предложение Ваше ответить сейчас же, как того требует моё сердце: «''Да! с восторгом! с блаженством!''» Быть может, если б я знал раньше, что подобная комбинация возможна, я бы сумел устранить все эти препятствия. Досаднее всего то, что я нахожусь в неизвестности относительно того, когда будет отпуск Анатолия, когда и будет ли вообще иметь ход дело о разводе, поедет ли сестра в Крым и нужен ли я ей?

Но вместе с тем то, что Вы мне предлагаете, есть такое полное осуществление моих самых заветных желаний, что я решительно не в состоянии окончательно отказаться от надежды хоть один месяц провести в гостях у Вас. Поэтому, милый, добрый друг, позвольте мне, ради Бога, отложить свой ответ на чудное предложение Ваше до возвращения в Каменку. Мне необходимо сначала получить недостающие сведения, необходимо сообразить своё время с разными побочными обстоятельствами, и тогда я, может быть, в пределах между 15 июня и 15-го сентября найду хоть один месяц, который можно будет отдать для осуществления страстного желания моего пожить вблизи Вас, в уютном домике, среди тенистого сада, вблизи леса, на берегу чудесной речки! Боже мой! Да ведь это полнейшее осуществление самых идеальных моих мечтаний! Я не был в Сиамаках, но очень хорошо помню, что проезжал мимо по направлению от завода к Браилову, помню холмистый лесочек вблизи фольварка и помню, что Ефим сообщал мне о том, что тут жила одно лето Графиня Беннигсен. С сегодняшнего дня это место получило в моих глазах новую прелесть. Дело в том, что Марсель сегодня утром принёс ко мне чудный душистый букет великолепнейших ландышей. Я вскрикнул от неожиданного сюрприза и удовольствия. Оказалось, что ландыши произрастают из всей здешней местности только в одном уголку, и именно — в саду Сиамакского ''фольварка''!!!

Я ездил вчера в лес около пасеки. Погода всё-таки не совсем хорошая, т. е. ветер не умолкает, сухость воздуха непомерная и дождь все более и более желателен. Тем не менее в лесу всё-таки очаровательно хорошо.

Вчера я имел с Марселем разговор по случаю разрешения правительством достроить ''костёл'', который начат стройкой очень давно и не мог быть окончен вследствие запрещения правительством достраивать. Теперь разрешение вышло, и ксёндз имеет средства довести постройку до конца, но тут являются затруднения, которые Вы одни можете разрешить. Около стен костёла находятся в настоящее время экономические строения, которые необходимо перенести. Я был в прошлом году в часовне, где происходит католическая служба, и должен сказать. совершенно искренно, что был немножко неприятно удивлён доказательством явного гонения католиков. Нельзя себе представить ничего более жалкого, как эта мизерная часовня, не вмещающая в себе и десятой части всех прихожан. Между тем, я в душе всегда был самым решительным поборником полнейшей свободы совести. Нельзя мешать людям молиться по какому бы то ни было обряду. Вот почему я весьма радуюсь, что ксёндз добился разрешения достраивать костёл. А так как Марсель сообщил мне, что ксёндз не решается беспокоить Вас просьбами, то я возгорелся желанием помочь ему, и поэтому (быть может, очень некстати) беру на себя смелость предупредить Вас, что браиловские католики рассчитывают на Вашу доброту и робко надеются на дозволение перенести экономические строения, мешающие костёлу, в другое место. Если окажется, что это невозможно, то простите мне, добрый друг, за неуместность моего адвокатства в пользу католиков.
------
{{right|''Вторник 8''}}
Не знаю, почему чувствую маленькое нездоровье: лёгкий озноб и неохоту что бы то ни было делать. Вчера никуда не ездил, совершил большую пешую прогулку, а чай просил устроить в Мариенгай. Погода вечером была чудесная, и так как мне сказали, что для бураков дождь теперь совсем не нужен, — то я примирился с безоблачным небом и бездождием. Сегодня погода сероватая и пахнет дождём, но барометр стоит неподвижно на ''beau-fixe''. Ежеминутно думаю о ''Симаках'' (так называет этот фольварк Марсель) и о прелести предстоящего мне, может быть, гощения там. Очень раздражаюсь от неизвестности касательно тех обстоятельств, от которых зависит решение вопроса: когда и надолго ли мне будет можно поселиться в милом уединении вблизи Вас. Сейчас перечитывал Ваше письмо и умилялся. Вы как бы ''упрашиваете'' меня согласиться на предложение, в котором заключается для меня столько ни с чем не сравнимой прелести! Можно подумать, что Вы просите меня о принесении какой-либо жертвы! Ах, милый друг, более соблазнительных условий летней жизни я и представить себе никогда не мог! Но дело в том, что подобная форма жизни требует полного мира на душе, и я только тогда решусь попросить Вас сделать распоряжение о приготовлении для меня этого помещения, когда устраню все, что могло бы смущать то счастье, которое жизнь у Вас, вблизи Вас и при столь благоприятных условиях местности, должна причинять мне.

По правде сказать, я немножко побаивался нового управляющего, т. е. страшился мысли, что он, в качестве учтивого поляка, навестит меня. Но, слава Богу, он как бы не замечает моего существования рядом с ним и оставляет меня по-прежнему безгранично свободным.
-----
{{right|''Среда, 9-го мая''}}
Несмотря на маленькое нездоровье, ездил вчера во Владимирский фольварк. Дубы в лесу стоят ещё голые, и поэтому я пил чай не на прошлогоднем Вашем месте близ реки, а под берёзами, на прежнем месте. Лёг спать очень рано. Мой Алексей тоже нездоров; у него был вчера сильный жар. Это результат непослушания. Я говорил ему, что купаться ещё рано, но он меня ослушался и теперь наказан. Впрочем, нам обоим сегодня гораздо лучше. Я ощущаю только какую-то слабость, лень и ломоту в теле. Погода сегодня чудесная: тепло, ясно, — но дождя всё-таки не было и не предвидится. Ефим предлагает сегодня поехать в какой-то далёкий лес за Симаками, говоря, что там отлично. Мы поедем ранее обыкновенного, т. е. в три часа. Сейчас я был в церкви, в монастыре. Народу как в церкви, так и на монастырском дворе, многое множество. Слушал лирное пение слепых. Оно называется лирным по названию аккомпанирующего инструмента — ''лира'', которая, впрочем, с античной лирой ничего общего не имеет. Замечательно, что все слепые певцы в Малороссии поют один и тот же вечный напев и с тем же наигрышем, Я отчасти воспользовался этим напевом и в первой части моего ф[орте]п[ианного] концерта:
[[File:1174 ex1.jpg|center|350px]]
Теперь сижу на балконе и пишу Вам. Передо мной букет ландышей, доставленных Ив[аном] Ив[ановичем] из Симаков. Не нагляжусь я на это очаровательное произведение природы!
------
{{right|''Четверг, 10 мая''}}
Вчера я был настолько нездоров, что должен был воздержаться от прогулки. Утром мне было совсем хорошо, но к обеду я опять почувствовал себя больным и слабым. Пробыл весь день на диете. Улёгся спать очень рано. Спал великолепно и сегодня могу, кажется, считать себя окончательно выздоровевшим, Погода стоит чудная, и я совершу большую поездку в лес.
----------
{{right|''Пятница, 11 мая''}}
Ничто не может быть очаровательнее той поездки, которую я совершил вчера. Мы ехали через Людавку. Уже подъезжая к этому селу, я замечал, что встречные мужики имеют какой-то не хохлацкий внешний вид. Но удивлению моему не было пределов, когда, въехавши в село, я увидел настоящих русских мужичков в красных рубашках и высоких ямщицких шляпах. Так как был праздник, то все население наслаждалось бездействием и или ходило по улице, или сидело около изб и кабака. Красный цвет в одеждах как мужчин, так и женщин, преобладал. Лица оказались совсем не хохлацкого типа. Наконец Ефим мне объяснил, что это старообрядцы и что они не крестьяне-собственники, а Ваши арендаторы. Так как я с детства питаю особенное сочувствие к великорусскому элементу, то вид этой колонии старообрядцев чрезвычайно обрадовал меня и в то же время заинтересовал. Мне очень бы хотелось знать краткую историю этой колонии. Ни Ефим, ни Марсель не могли мне дать по этой части никаких точных сведений. Замечательно, что в том же селе живут и туземцы и что никакого слияния не последовало; и великорусc и хохол сохранили, живя рядом, во всей неприкосновенности свои характеристические черты. Когда переселились эти люди сюда? Добровольное или насильственное было переселение? Как мне ни совестно предлагать Вам вообще вопросы, но на сей раз любопытство берет верх, и я решаюсь побеспокоить Вас, милый друг, прося сообщить мне хотя бы самые краткие сведения по этому предмету.

Потом Ефим свёз меня в Людавский лес. Восторгу моему при въезде в этот чудный, тенистый, густой и ароматный лес не было границ. Часа два я бродил вместе с Алёшей и если б не страх заблудиться, то, не чувствуя ни малейшей усталости, мог бы ещё несколько часов рыскать по всем направлениям в этом дивном и необычайно разнообразном лесу. Пришлось однако воротиться к Леону, ожидавшему меня с самоваром. Сидя в густой тени и услаждая себя любимым напитком, я возымел мысль последний день перед отъездом, т. е. субботу, провести весь в Людавском лесу и, сообщив сие желание Леону, Ефиму и Алёше, встретил с их стороны живейшее сочувствие. Вообще по этому случаю я должен заметить, что Леон и Ефим чрезвычайно приятные компаньоны при моих лесных поездках. Видно, что они при этом не только исполняют возложенную на них обязанность, но и сами наслаждаются. На возвратном пути я пожелал проехать через ''Сиамаки'' и, насколько возможно, осмотреть место, дом и сад. Так мы и сделали. В дом я не входил, так же как и в сад, ибо жена Ивана Ивановича была дома. Но объехал двор, заглянул в сад, — и этого беглого осмотра было вполне достаточно, чтобы оценить всю прелесть моего будущего жилища. Ах, друг мой, дорогой, если б Вы только знали, как пленяет меня надежда на осуществление Вашей чудной мысли! Это такой милый, уютный и тихий уголок!

Поздним вечером вдали где-то шумела сильная гроза. Но до нас туча не дошла; Сегодня день серенький, но так как барометр упорно стоит на месте, то не думаю, чтоб был дождь.
-----
{{right|''Суббота, 12 мая''}}
Погода к вечеру разгулялась. Я ездил на ''скалу''. Мост готов, и таким образом две чудесных прогулки соединились в одну. Возвратившись, долго ходил по парку и наслаждался дивным заходом солнца. К счастью, удалось избегнуть немца-садовника, который не упускает случая, завидевши меня, чтобы пристать со своими разговорами. Я воспитал в своём сердце лютую антипатию к этому маленькому, гаденькому немцу. Может быть, он хороший садовник, но должен быть премерзкой личностью. Он вечно на всех и на все жалуется, выхваляя своё усердие и способности. Нет никакого сомнения, что если он не осмелится приставать во время прогулок к Вам, то у него хватит наглости обратиться со своими сплетнями к другим членам Вашего семейства, и потому, друг мой, предупреждаю Вас, что нужно отдать ему приказание, чтобы он занимался своим делом, а не сплетнями и жалобами на всех и все. Сейчас отправляюсь на целый день в Людавский лес. День удивительный. Вчера опять где-то вдали гремело, — но до нас не дошло. А жаль! Дождь нужен для хозяйства, но даже и для прогулки хорошая гроза с ливнем, если б она случилась ночью, — была бы нелишнею. Она бы довершила прелесть этих ни с чем не сравнимых майских дней. Как я рад, что Вы ещё застанете в полном цвету сирени!
------
{{right|''Воскресенье'', 13-го}}
Не вполне удалась моя вчерашняя дневная поездка в лес. Сначала было удивительно хорошо, но вскоре после обеда начала ползти грозовая туча, которая наконец разразилась сильной грозой. Пришлось уехать. Ливень был весьма значительный, но он попал только на лес и отчасти на Людавку. В Браилове же, как оказалось, не было ни капли дождя.

Через полчаса я уезжаю. Я сохраню и об этом пребывании в Браилове такое же светлое воспоминание, как и о предыдущих. Благодарю Вас, милый, добрый друг! Принимая меня к себе в Браилов, Вы доставляете мне не только ни с чем не сравнимое удовольствие, — но положительное ''благо'' для моего физического и нравственного благосостояния. Дай Вам Бог хорошо провести лето. Из Каменки вскоре напишу Вам. Ещё раз благодарю Вас, дорогой друг мой.
{{right|Ваш П. Чайковский}}
Я и забыл поблагодарить Вас и Юлью Карловну за «Русскую старину». Потрудитесь передать ей моё приветствие, Милочке нежный поцелуй и Пахульскому поклон. Что он делает?

|Translated text={{right|''[[Brailov]]'' 6th May, ''Sunday''}}
Yesterday I took a wonderful walk to ''Tartaki''. If you recall, dear friend, this was my favourite out of all my walks here. I am particularly fond of one little path which runs along a deep ravine in the midst of lush and dense vegetation, which continually maintains its primeval freshness, since the wind does not carry any dust here, and there are almost no passers-by. The branches on the bushes here are so densely intertwined that in some places it is necessary to crawl underneath them. The flowers are always in abundance here, and the wonderful silence of the forest is broken only by the birds. This silence of the forest and the coolness evokes wonderful feelings. One of the pillars of modern music, ''Raff'', attempted to depict the charm and extent of a forest in the symphony "''Im Walde''", and in places he succeeded very well; in the first movement in particular there is a magnificent harmonic progression repeated three times with echoing French horns, which always transports me to the forest with all its enchantment. Many of the trees have not yet blossomed. It has not rained for a while, the soil is very dry, and therefore the forest does not yet possess the full beauty that I enjoyed there last year. The fields, the forest and even the people in general would now welcome rain, which would refresh the air and reinvigorate the vegetation. Unfortunately the barometer is stubbornly rising, there is not a single cloud in the sky, and the lack of rain may very well continue.

I drank tea in your spot, near the big tree, which very successfully afforded protection from both the sun and the wind, which continues to blow regardless. Returning home, I strolled around the park for a while, listening to the concert that the nightingales perform in the evenings now. There are an exceptional number of them this year. Over supper, Marcel told me about the manager's impending arrival. God willing he will prove himself useful!

After supper I played [[Schumann]] — namely his wonderful ''G-minor'' sonata.
-----
{{right|''Monday'', 7th}}
I have just read your letter, delivered by Mr ''Tarashkevich''! Your offer to live at ''[[Simaki|Simiaki]]'' has moved me beyond words, my kind friend! One the one hand, such a life represents the ideal of everything I could want, and I do not have it in me to refuse. On the other hand, I am facing a whole series of obstacles to confound me:

1) This will cause feelings of disappointment and chagrin amongst my relatives in ''[[Kamenka]]'', who had been firmly counting on me spending almost the whole summer with them. The younger generation in particular will be greatly upset by my absence. While living at [[Kamenka]], I am the embodiment of their longstanding desire to escape from it as often as possible for fresh air, into the woods, and in all our walks I play the most influential role. Besides this, [[Lev Vasilyevich]] was counting me to accompany my sister, in the event that she decides to go to Crimea.

2) [[Anatoly]] is due two months of leave in the summer, which he always spends with me at [[Kamenka]]. Let us assume that you would, of course, allow me to bring him to ''[[Simaki|Simiaki]]'', but then I would again be ashamed to deprive [[Kamenka]] of him, and thereby doubly upsetting the residents there.

3) It may very well be that the divorce proceedings will finally take on a serious character, and then — who knows? I could be obliged to spend part of the summer in [[Moscow]] or [[Petersburg]].

4) The least important obstacle is that I promised to spend 2 weeks with my old colleague ''[[Kondratyev]]'' in [[Kharkov]] province. I have spent a few weeks there every summer since time immemorial. I am drawn by the wonderful bathing there. I agreed with [[Anatoly]] to meet him there when he takes his leave, and after spending a few days together we shall set off for [[Kamenka]].

These, dear friend, are the circumstances which sadly cause me to hang my head and not to firmly accept your offer just now, even though my heart insists: "''Yes! With enthusiasm! With bliss!''". Perhaps, if I had known earlier that such a combination were possible, then I would have been able to remove all these obstacles. Most frustrating of all is that I am at a loss as to when [[Anatoly]] will be taking his leave, whether the divorce case is even proceeding, and whether my sister will be going to Crimea, and if she needs me?

But at the same time, you offer me such a complete fulfilment of my most cherished desires, that I am decidedly not in a position to completely abandon hope of spending at least one month as your guest. Therefore, my dear, kind friend, for God's sake permit me to put off my response to your wonderful offer until I return to [[Kamenka]]. The first thing I need to do is to obtain the information that I lack, I must consider my time with the various secondary circumstances, and then, perhaps between 15 June and 15th September, find at least one month which could be given over to fulfilling my passionate desire to live close to you in a cosy little house, amidst a shady garden, near a forest, on the banks of a wonderful river! My God! This is truly the complete fulfilment of my most idealistic dreams! I have not been to [[Simaki|Simiaki]], but I well remember riding past on my way to [[Brailov]] from the factory, I remember the hilly forest near the manor, and I recall Yefim telling me that the Countess Bennigsen lived there for one summer. As from today, I see this place with fresh delight. The fact is that Marcel brought me a wonderful fragrant bouquet of the most magnificent lilies of the valley this morning. I cried out in surprise and delight. It turned out that the lilies of the valley grow in only one corner of the whole locality here — in the garden of [[Simaki|Simiaki]] ''manor''!!!

I went into the woods by the apiary yesterday. The weather was not altogether clement, i.e. the wind did not let up, the air was unbearably dry, and with the prospect of rain becoming increasingly pressing. Nevertheless, the woodland is still enchantingly pleasant.

I had a conversation with Marcel yesterday concerning the government's permission to finish the ''church'', the construction of which began long ago, and could not be completed due to the government's prohibition. Now a permit has been issued, and the priest has the funds to complete the construction, but difficulties have arisen which you alone can resolve. At the present time there are some estate outbuildings near the church walls, which need to be relocated. Last year I went to the chapel where the Catholic services are held, and I must say, with all sincerity, that I was rather unpleasantly surprised by the obvious evidence of persecution of the Catholics. One cannot imagine anything more pitiful than this miserable chapel, which cannot accommodate even a tenth of the parishioners. Meanwhile, in my heart I have always been the most steadfast champion of complete freedom of conscience. People must not be prevented from praying according to any rite. This is why I am extremely glad that the priest has obtained permission to finish building the church. And since Marcel informed me that the priest does not venture to trouble you with requests, then I was filled with a desire to assist him, and therefore (perhaps most inopportunely), I take the liberty of forewarning you that the Catholics in [[Brailov]] are counting on your kindness, and are meekly hoping for permission to move the estate buildings that are presently obstructing the church elsewhere. If it transpires that this is impossible, then forgive me, my kind friend, for the inappropriateness of my advocacy on behalf of the Catholics.
------
{{right|''Tuesday 8''}}
I feel a little unwell, I do not know why: I have a slight chill and a reluctance to do anything. I did not go anywhere yesterday, having taken a long walk, and asked for tea to be arranged at Mariengay. The weather last evening was wonderful, and since I had been told that the beets were not at all in need of rain, then I resigned myself to the cloudless sky and lack of precipitation. Today the weather is overcast and there is a hint of rain in the air, but the barometer remains at a motionless ''beau-fixe''. I think about ''[[Simaki]]'' (as Marcel calls this manor) at every moment, and about the delights of my possible future visit there. I am most frustrated by the uncertainty regarding the circumstances on which the resolution of the question depends: when and for how long I shall be able to settle myself into the nice secluded place close to you. I have just re-read your letter, and was touched. It is as if you are ''begging'' me to agree to an offer which holds so much incomparable delight for me! On might think that you were asking me to make some sort of sacrifice! Ah, dear friend, I could never have imagined more alluring conditions for life in the summer! But the fact is that such a way of life demands complete peace of mind, and only then, when I have eliminated everything that could disturb the happiness that life with and near you should afford me under such favourable conditions, that I shall venture to ask you to arrange for the preparation of this accommodation for me.

To tell the truth, I was a little afraid of the new manager, i.e. I was terrified by the thought that he, in his capacity as a courteous Pole, would visit me. But, thank God, he seems oblivious to my existence alongside him, and leaves me as infinitely free as before.
-----
{{right|''Wednesday, 9th May''}}
Despite feeling a little unwell, I went to the manor at Vladimir yesterday. The trees in the woods are still bare, and so rather than drink tea at your spot last year beside the river, I went to the previous place, under the birches. I went to bed very early. My [[Aleksey]] is also unwell; he had a severe fever yesterday. This is the result of disobedience. I told him it was too early to swim, but he disobeyed me and is now being punished for it. Anyway, we both feel much better today. I am feeling only a certain weakness, laziness and aching in my body. The weather today is wonderful: warm and clear, but it still has not rained, and none is expected. Yefim suggests going to some remote woods beyond [[Simaki]] today, saying how splendid it is there. We shall set off earlier than is customary, i.e. at three o'clock. I have just been to the church at the monastery. There were a great many people both in the church and in the monastery yard. I listened to the lyre singing by the blind. It is called lyre singing after the accompanying instrument, the ''lyre'', which, however, has nothing in common with the ancient lyre. Remarkably, all the blind singers in Little Russia sing the same eternal tune and play it the same way. I used part of this tune in the first movement of my [[Piano Concerto No. 1|piano concerto]]:
[[File:1174 ex1.jpg|center|350px]]
Now I am sitting on the balcony and writing to you. Before me is a bouquet of lilies of the valley, brought from [[Simaki]] by Ivan Ivanovich. I cannot see enough of this fascinating work of nature!
------
{{right|''Thursday, 10 May''}}
Yesterday I was so unwell that I had to refrain from walking. In the morning I felt altogether well, but by dinner I felt poorly and weak once again. I spent the entire day on a diet. I went to bed very early, sleeping magnificently, and today I think I can consider myself completely recovered. The weather is wonderful, and I shall go for a long walk into the forest.
----------
{{right|''Friday, 11 May''}}
Nothing could be more enchanting than the journey I accomplished yesterday. We went through Lyudavka. As we approached the village, I noticed that the men I encountered did not look like locals. But my surprise was boundless when, upon entering the village, I saw genuine little Russian men in red shirts and tall coachman's' hats. Since it was a holiday, the entire population was indulging in idleness, either strolling down the street or sitting near the huts and taverns. Red was the predominant colour of both the women's and men's attire. They did not look altogether like typical locals. Eventually, Yefim explained to me that they were Old Believers, and not peasant proprietors, but rather your tenants. Since I have nurtured a particular sympathy for the Great Russian element since childhood, the sight of this colony of Old Believers delighted me considerably, and at the same time intrigued me. I should very much like to know a brief history of this colony. Neither Yefim nor Marcel could furnish me with any precise information on this. It is remarkable that the natives also live in the same village and that no amalgamation has followwd; both the Great Russians and the Little Russians have been maintained, living side by side, their characteristic features intact. When did these people move here? Was this migration voluntary or enforced? As awkward it is for me to ask you questions in general, on this occasion my curiosity overcomes me, and I venture to bother you, dear friend, asking you to tell me at least the briefest of information on this subject.

Then Yefim took me to the Lyudavsky forest. My delight upon entering this wonderful, shady, dense and aromatic forest was boundless. I strolled around for a couple of hours with [[Alyosha]], and were it not for the fear of becoming lost, then I could have roamed around for several more hours in all directions in this divine and exceptionally diverse forest, without experiencing the slightest fatigue. However, I had to return to Leon, who was awaiting me with the samovar. Sitting in the deep shade and indulging myself with my favourite drink, the thought occurred to me to spend the whole of the last day before leaving, i.e. Saturday, in the Lydavsky forest, and, on communicating this desire to Leon, Yefim and [[Alyosha]], I was met with the keenest sympathy on their part. On this occasion I must note that Leon and Yefim are generally extremely pleasant companions on my forest excursions. It is clear that not only are they fulfilling their assigned duties, but enjoying themselves as well. On the return journey I hoped to pass through ''[[Simaki]]'' and, so far as possible, inspect the place, the house and garden. And so we did. I did not enter the house or garden, because Ivan Ivanovich's wife was at home. But I rode around the yard, looking into the garden, and this brief inspection was quite enough to appreciate the full delight of my future residence. Ah, my dear friend, if only you knew how captivating the hope of realising your wonderful idea is to me! This is such a nice, cosy and quiet little corner!

In the late evening, a severe thunderstorm rumbled somewhere far off in the distance. But the clouds did not reach us. Today is an overcast day, but since the barometer stubbornly remains in the same place, then I do not expect it will rain.
-----
{{right|''Saturday, 12 May''}}
The weather cleared up by the evening. I went to the ''rock''. The bridge was ready, and therefore two wonderful walks were combined into one. Upon returning, I walked for a while through the park, taking in the divine sunset. Fortunately, I managed to avoid the German gardener, who never misses a chance to pester me with his conversation whenever he sees me. I have cultivated a fierce antipathy in my heart for this nasty little German. Perhaps he is a fine gardener, but he must be a horrid person. He complains incessantly about everyone and everything, while boasting about his diligence and capabilities. There is no doubt whatsoever that if he does not dare to pester you during your walks, then he will have the audacity to approach other members of your family with his gossip, and therefore, my friend, I forewarn you that you need to give him instructions so that he minds his own business, and does not gossip and complain about everyone and everything. I am just setting off for a day in the Lyudavsky forest. It is a wonderful day. Yesterday there was thunder again somewhere in the distance, but it did not reach us. What a pity! Rain is essential for the farm, but even for walking, a decent storm with a downpour, if it happened at night, would not go amiss. It would round off the delight of these incomparable May days. How glad I am that you will still catch the lilacs in full bloom!
------
{{right|''Sunday'', 13th}}
My daytime trip to the forest yesterday was not entirely successful. It was remarkably fine at first, but soon after dinner, a thundercloud started to roll in, eventually bursting into a severe thunderstorm. We were obliged to leave. It was quite a significant downpour, but it only affected the forest and part of Lyudaka. As it turned out, [[Brailov]] did not see a drop of rain.

I am leaving in half an hour. I shall cherish the same fond memories of this stay in [[Brailov]] as I have of my previous ones. Thank you, my dear, kind friend! By taking me into [[Brailov]], you afford me not only incomparable pleasure, but a positive ''boon'' for my physical and moral wellbeing. May God grant that you spend the summer well. I shall write to you shortly from [[Kamenka]]. Thank you once more, my dear friend.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
I have forgotten to thank you and Yuliya Karlovna for "Old Russia". Please convey my greetings to her, a tender kiss to Milochka, and a bow to [[Pachulski]]. What is he doing?
}}

Letter 736

2026-02-20T20:15:27Z

Brett:

{{letterhead
|Date=21 January/2 February–22 January/3 February 1878
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[San Remo]]–[[Nice]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3118)
|Publication={{bib|1934/36|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 1}} (1934), p. 172–175 {{bib|1962/102|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VII}} (1962), p. 64–67 {{bib|1993/66|To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck}} (1993), p. 150–154 (English translation)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|{{datestyle|''Сан-Ремо''|2 февр[аля]|21 янв[аря]|1878 г[ода]}}}}
В декабре 1874 года я написал фортепианный концерт. Так как я не пианист, то мне необходимо было обратиться к специалисту-виртуозу, для того чтобы указать мне, что в техническом отношении неудобоисполнимо, неблагодарно, неэффектно и т. д. Мне нужен был строгий, но, вместе, дружественно расположенный ко мне критик только для этой внешней стороны моего сочинения. Не хочу вдаваться в подробности, не хочу разъяснять все антецеденты, чтоб не вдаваться в бездну мелких дрязг, но должен констатировать тот факт, что какой-то внутренний голос протестовал против выбора Рубинштейна в эти судьи механической стороны моего сочинения. Я знал, что он не удержится, чтобы при сем удобном случае не ''посамодурничать''. Тем не менее, он не только первый московский пианист, но и действительно превосходный пианист, и, зная заранее, что он будет глубоко оскорблён, узнавши, что я обошёл его, — я предложил ему прослушать концерт и сделать замечания насчёт фортепианной партии. Это был канун рождества 1874 года. В этот вечер мы оба приглашены были на ёлку к Альбрехту, и H[иколай] Гр[игорьевич] предложил мне до ёлки поместиться в одном из классов Консерватории: так мы и сделали. Я явился с своим манускриптом, а вслед за мной и Н[иколай] Григорьевич] с Губертом. Имеете ли Вы, друг мой, понятие о последнем? Это очень добрый и умный человек, совершенно лишённый всякой самостоятельности, очень многоречивый, нуждающийся в целом предисловии, что бы сказать простое ''да или нет'', неспособный высказать решительного мнения в простой форме, всегда льнущий к тому, который в данном случае смелее и решительнее выражается. Спешу оговориться, что это делается не из подлости, а из бесхарактерности.

Я сыграл первую часть. Ни единого слова, ни единого замечания! Если б Вы знали, какое глупое, невыносимое положение человека, когда он преподносит своему приятелю кушанье своего изделия, а тот ест и молчит! Ну, скажи хоть что-нибудь, хоть обругай дружески, но, ради Бога, хоть одно сочувственное слово, хотя бы и не хвалебное! Рубинштейн приготавливал свои громы, а Губерт ждал, чтобы выяснилось положение и чтобы был повод пристать к той или другой стороне. А главное, я не нуждался в приговоре над художественной стороной. Мне нужны были замечания насчёт техники виртуозной, фортепианной. Красноречивое молчание Р[убинштейна] имело очень знаменательное значение. Он как бы говорил мне: «Друг мой, могу ли я говорить о подробностях, когда мне самая суть противна!». Я вооружился терпением и сыграл до конца. Опять молчание. Я встал и спросил: «Ну что же?». Тогда из уст Н[иколая] Гр[игорьевича] полился поток речей, сначала тихий, потом все более и более переходивший в тон Юпитера-громовержца. Оказалось, что концерт мой никуда не годится, что играть его невозможно, что пассажи избиты, неуклюжи и так неловки, что их и поправлять нельзя, что как сочинение это плохо, пошло, что я то украл оттуда-то, а то оттуда-то, что есть только две-три страницы, которые можно оставить, а остальное нужно или бросить или совершенно переделать. «Вот, напр[имер], это! ну, что это такое? (при этом указанное место исполняется в карикатуре). А это? Да разве это возможно!» и т. д. и т. д. Я не могу передать Вам самого главного, т. е. ''тона'', с которым все это говорилось. Ну, словом, посторонний человек, попавший бы в эту комнату, мог подумать, что я маньяк, бездарный и ничего не смыслящий писака, пришедший к знаменитому музыканту приставать с своей дребеденью. Губерт, заметивши, что я упорно молчу, изумлённый и поражённый, что человеку, написавшему уже очень много и преподающему в Консерватории курс ''свободной композиции'', делают такой выговор, произносят над ним такой презрительно безапелляционный приговор, которого и ученику, сколько-нибудь способному, нельзя произнести, не просмотревши внимательно его задачи, — стал разъяснять суждение Н[иколая] Гр[игорьевича] и, не оспаривая его нисколько, лишь смягчать то, что. его превосходительство выразил уж слишком бесцеремонно.

Я был не только, удивлён, но и оскорблён всей этой сценой. Я уже не мальчик, пытающий свои силы в композиции, я уже не нуждаюсь ни в чьих уроках, особенно выраженных так резко и недружественно. Я нуждаюсь и всегда буду нуждаться в дружеских замечаниях, — но ничего похожего на дружеское, замечание не было. Было огульное, решительное порицание, выраженное в таких выражениях и в такой форме, которые задели меня за живое.

Я вышел молча из комнаты и пошёл наверх. От волнения и злобы я ничего не мог сказать. Скоро явился Р[убиншт]ейн и, заметивши моё расстроенное состояние духа, позвал меня в одну из отдалённых комнат. Там он снова повторил мне, что мой концерт невозможен, и, указав мне на множество мест, требующих радикальной перемены, сказал, что если я к такому-то сроку переделаю концерт согласно его требованиям, то он удостоит меня чести исполнить мою вещь в своём концерте. «''Я не переделаю ни одной ноты, — отвечал я ему, — и напечатаю его в том самом виде, в каком он находится теперь!''». Так я и сделал.

Вот тот случай, после которого Рубинштейн стал смотреть на меня как на фрондёра, как на тайного своего противника. Он значительно охладел ко мне с тех пор, что однако же не мешает ему при случае повторять, что он меня страх как любит и все готов для меня сделать.
------
{{right|''Воскресенье. Ницца''}}
Я бы мог многое рассказать по поводу моих отношений к Рубинштейну, но это был бы ряд самых мелких дрязг, не интересных для Вас и не могущих раскрыть Вам чего-нибудь нового в характере его. Характер этот, имеющий много хороших сторон, значительно выкупающих его недостатки, очень сложен и состоит из самых поразительных контрастов. Рубинштейн иногда является личностью, достойною всякого сочувствия, а вслед за тем он удивит Вас своей мелочностью, своим пошлым самодурством.

Надежда Филаретовна! Я просил Вас в предыдущем письме написать мне, он ли тот человек, который приезжал к Вам благодарить Вас, а также, что он говорил Вам при этом. Теперь я прошу Вас, в случае если Вам это неприятно, не исполнять моей просьбы. Не лучше ли, вооружась нашей философией, вспомнить, что пенять людям за зло, которое они нам наносят, останавливаться на этом, всматриваться в причины их недоброжелательных действий, — не стоит труда и недостойно людей, умеющих с высоты взирать на немощи человеческой души. Я боюсь, что, получивши Ваш ответ на мой вопрос, я, увлёкшись желанием излить моё неудовольствие на моего мнимого благодетеля, впаду в мелочность, в ''дрязги'', а это такой элемент, который я не хотел бы видеть в своих письмах к Вам. Знаете ли что? Вчера я начал писать Вам письмо, в котором вздумал изложить всю историю моих отношений к Рубинштейну. Я написал уже три листика, как вдруг мне стало противно и совестно посвящать Вас во все эти пустые, мелочные и гадкие дрязги! Я разорвал эти три листика и начал новое письмо, которое заканчиваю уже здесь, в ''Hиццe''.

Бывали ли Вы в Ницце и езжали ли по дороге, которая идёт из Генуи в Ниццу берегом моря и называется ''La Corniche''? Это одно из чудес природы; это одна из самых чудных прогулок, которые мне случалось делать на моем веку. Вместо того, чтобы ехать по железной дороге, что было бы проще, дешевле, но зато и менее приятно, мы наняли городского извозчика из Сан-Ремо, который взялся довезти нас по ''Corniche'' в Ниццу. Мы выехали в 8 часов утра. Было ещё холодно, но светло, чисто на небе. В 11½ часов мы приехали в Ментону; там прогуляли два часа, пока лошадь отдыхала, а от 1½ до 5 часов ехали по самой обворожительной дороге, среди беспрестанно сменявшихся пейзажей, один другого лучше и поразительнее, пока, наконец, попали в Ниццу, где опять для глаз явилось прелестное зрелище. Сегодня карнавал. На улицах масса народу, маски, процессии, балаганы, пёстрые толпы туземцев и иностранцев. Брат мой в совершенном восторге от путешествия. Коля был тоже очень доволен. Мы остановились в отеле ''Виктоpия'', где насилу нашли себе помещение. По случаю разгара сезона все полно-в отелях. Я бы не хотел жить в Ницце. Здесь слишком шумно и суетно, но приехать сюда на один день очень приятно.

Завтра мы снимаемся втроём, проведём весь день здесь, а утром во вторник вернёмся в ''Сан-Ремо''.

Милый мой друг! Заканчиваю это письмо выражением желания моего, чтобы Вы были здоровы, чтобы Вам было веселее и легче на душе, а главное, чтобы я не был одною из причин тех неприятностей, которые и Вам даже умеют наносить люди. За что! почему Вам, которая больше чем кто-либо заслужила бы быть обеспеченной от мелкой людской злобы.

Я Вас люблю всеми силами души моей и благословляю ежеминутно судьбу, столкнувшую меня с Вами.

Ваш верный друг,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|{{datestyle|''[[San Remo]]''|2 February|21 January|1878}}}}
In December 1874 I wrote a [[Piano Concerto No. 1|piano concerto]]. Since I am not a pianist, it was necessary for me to turn to a specialist virtuoso, in order to point out to me what was, in technical terms, awkward to perform, ineffective, etc. I needed a strict critic, yet at the same time one who was amicably disposed towards me, merely for this extrinsic aspect of my composition. I do not want to go into details, I do not want to explain all the antecedents, so as not to delve into the abyss of petty squabbles, but I must state the fact that some inner voice protested against the choice of [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]] as this arbiter of the mechanical aspect of my composition. I knew that he would be unable to ''restrain himself'' given this convenient opportunity. Nevertheless, he is not only the foremost pianist in [[Moscow]], but also a truly excellent one, and knowing in advance that he would be deeply offended to learn that I had passed him by, I suggested that he listen to the concerto and make observations regarding the piano part. This was on Christmas Eve 1874. We had both been invited to [[Albrecht]]'s Christmas celebrations that evening, and [[Nikolay Grigoryevich]] suggested that we meet beforehand in one of the Conservatory's classrooms: and so we did. I appeared with my manuscript, followed by [[Nikolay Grigoryevich]] with [[Hubert]]. Do you, my dear friend, know anything about the latter? He is a very good and intelligent person, utterly devoid of any sort of autonomy, very garrulous, needing a whole preamble in order to state a simple ''yes or no'', incapable of expressing a firm opinion in a simple manner, always clinging to one who in any given instance expresses himself more boldly and decisively. I hasten to add that this is not done through meanness, but due to a lack of character.

I played the first movement. Not a single word, not a single comment! If only you knew what the stupid, intolerable position in which a person finds himself when he presents his friend with a dish he has prepared himself, and the friend eats it in silence! well, at least say something, even if it is a friendly scolding, but for God's sake, at least give one sympathetic word, even if not of praise! [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]] was preparing his thunder, and [[Hubert]] was waiting for the situation to become clear in order to take one side or another. But above all, I did not require a judgment on the technical aspects. I needed observations regarding the virtuoso piano technique. [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]]'s eloquent silence had a great significance. It was as if he were saying to me: "My friend, how can I speak about the details when its very essence offends me!". I armed myself with patience and played it through to the end. Again, silence. I rose and asked: "Well then?". Then a stream of words poured from [[Nikolay Grigoryevich]]'s lips, quite at first, then more and more taking on the tone of Jove the Thunderer. It turned out that my concerto was inadequate, that it was impossible to play, that there were passages so hackneyed clumsy and awkward that they were impossible to rectify, that as a composition it was bad and vulgar, that I had stolen this from here and that from there, that there were only two or three pages that could be left, while the rest had to be abandoned or completely reworked. "This, here, for example! Well, what is this? (at this point the indicated passaged is performed in caricature). And this? Is this even possible?" etc., etc. I cannot convey to you the most important thing, i.e. the ''tone'' with which all this was said. Well, in short, a stranger finding himself in this room could think that I was a maniac, a talentless and clueless scribbler, who had come to pester an eminent musician with his nonsense. [[Hubert]], noticing my stubborn silence, was amazed and astonished that a fellow who had already written a great deal and was teaching a course in ''free composition'' at the Conservatory, was afforded such a reprimand, with such a contemptuously peremptory sentence pronounced upon him, that even a student, no matter how capable, could not pronounce without carefully reviewing his assignments — he began to explain [[Nikolay Grigoryevich]]'s judgement, and without disputing it in the least, merely softening that which His Excellency had expressed too unceremoniously.

I was not merely taken aback, but also offended by this whole scene. I was no longer a youth trying my hand at composition, I no longer needed to take lessons from anyone, particularly those expressed so harshly and callously. I require, and shall always require, friendly comments — but there was nothing in the least friendly about these comments. It was a sweeping, categorical censure, expressed in such terms and in such a manner that I was cut to the quick.

I left the room in silence and went upstairs. I was too agitated and angry to say anything. Soon, [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]] appeared and, noticing my distraught state of mind, summoned me into one of the far rooms. There he repeated to me that my concerto was impossible, and, pointing out to me numerous places that required radical alterations, said that if I reworked the concerto according to his demands, then he would do me the honour of performing it in his concert. "''I will not change a single note", I replied, "and I will have it printed it in its present form!"''. And so I did.

Following this incident, [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]] began to regard me as a rebel, as his secret adversary. He has cooled considerably towards me since then, although this does not prevent him from repeating on occasion that he loves me terribly, and is prepared to do anything for me.
------
{{right|''Sunday. [[Nice]]''}}
There is a great deal I could tell you regarding my relationship with [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]], but this would be a series of the most petty squabbles, of no interest to you, which cannot reveal anything new to you about his character. This character, which has many fine aspects that significantly make up for its shortcomings, is most complex, and consists of the most striking contrasts. [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]] sometimes appears to be person deserving of every sympathy, and then he will astonish you with his pettiness, his vulgar tyranny.

[[Nadezhda Filaretovna]]! I asked you in my previous letter if he was the person who came to offer thanks to you, and also what he said to you. Now I ask you, if this is not unpleasant for you, not to fulfil my request. Is it not better, armed with our philosophy, to remember that to blame people for the evil that they do to us, to pause and reflect upon the reasons for their ill-intentioned actions, is not worth the effort, and is unworthy of people who seek to rise above the weaknesses of the human soul. I fear that, having received your answer to my question, and being carried away by a desire to vent my displeasure on my imaginary benefactor, I shall fall into pettiness, into ''squabbles'', and this is an element that I would not wish to see in my letters to you. Do you know what? Yesterday I started to write a letter to you in which I decided to set forth the entire history of my relations with [[Nikolay Rubinstein|Rubinstein]]. I had already written three sheets of paper when I suddenly became disgusted and ashamed to involve you in all these empty, petty and vile squabbles! I tore up these three sheets and began a new letter, which I am finishing here, in ''[[Nice]]''.

Have you ever been to [[Nice]] and driven along the road which runs from [[Genoa]] to [[Nice]] along the seashore, called ''La Corniche''? This is one of nature's wonders; it is one of the most wonderful journeys that I have ever accomplished in my life. Instead of travelling on the railway, which would have been simpler and cheaper, but also less pleasant, we hired a city cab from [[San Remo]], which undertook to take us along the ''Corniche'' to [[Nice]]. We set out at 8 o'clock in the morning. It was still cold, but bright, with a clear sky. At 11.30 we arrived in [[Menton]]; we walked around for two hours while the horse rested, and from 1.30 until 5 o'clock we rode along the most enchanting road, amidst constantly changing landscapes, each one better and more astonishing than the last, until finally we reached [[Nice]], where again our eyes were presented with a delightful spectacle. There is a carnival today. The streets are crammed with people, masks, processions, booths and colourful crowds of natives and foreigners. My brother is utterly delighted with the journey. [[Nikolay Konradi|Kolya]] was also very pleased. We are staying at the Hotel ''Victoria'', where we barely managed to find accommodation. As it is the high season, the hotels were fully booked. I would not want to live in [[Nice]]. There is much too noise and commotion here, but it is very pleasant to come here for one day.

Tomorrow the three of us will have our pictures taken, spending the whole day here, and on Tuesday morning we shall return to ''[[San Remo]]''.

My dear friend! I am ending this letter by expressing my wish for you to be healthier, happier and easier at heart, and above all, for me not to be one of the causes of those unpleasantnesses that people inflict upon you. Why is this? Why you, who deserves to be protected from petty human malice more than anyone.

I love you will all the power of my soul, and at every moment I give thanks that fate has brought us together.

Your faithful friend,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

{{DEFAULTSORT:Letter 0736}}