Tchaikovsky Research - User contributions [en-gb]

Letter 3287

2026-01-25T21:20:27Z

Tony:

{{letterhead
|Date=16/28 July 1887
|To=[[Modest Tchaikovsky]]
|Place=[[Aachen]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1849)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 174–176 (abridged) {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 147–150
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Аахен'' 16-го июля [18]87}}
Милый Модя! Так как сегодняшнее письмо будет трактовать больше всего о Н[иколае] Д[митриевиче], то я пишу его тебе, хотя очередь Панина. Начну с истории моего путешествия. Из Одессы я уезжал в самом убийственном состоянии духа; давно уже я не испытывал подобной щемящей и ужасной тоски. С Алёшей расставанье мне было невероятно тяжело. Ехать было удобно, но до самого Ахена я ни на один час не мог добиться одиночества и все должен был разговаривать, так что только по ночам я бывал настоящим ''Петей'', а то все фальшивым. Впрочем, спутники до Вены, особенно один англичанин лет 22 (родившийся в Одессе), были очень симпатичны. В Подволочиске была масса неудач; во 1-х, у меня конфисковали 100 папирос и очень оскорбительно отнеслись ко мне; во 2-х, заставили отдать в багаж мой чемодан, бывший со мной, а в 3-х, когда я наконец уселся в вагон, имея спутником в от делении кроме двух одесситов какого-то ещё нового господина, то сей последний, едва мы тронулись, воскликнул: «Чайковский! ты ли это? неужели не узнаёшь меня?» — и он оказался тем самым Врангелем, которым ты когда-то напугал меня в Каменке. Ты можешь себе представить, каково мне было, при том состоянии духа, в коем я находился, беседовать на ''ты'' с человеком, которого я не видал с 1859 г[ода] и с коим, кроме принадлежности к числу правоведов, у меня ничего нет общего. Он и в Вене хотел меня удержать при себе, но я обманул его и просто удрал, жажду я хоть на несколько часов одиночества. В Вене я пробыл с 7 ч[асов] утра до 4 дня; останавливался в «''Goldenes Lamm''», где прислуга меня узнала и где все по-старому, хотя прежний хозяин умер. В 4 часа я выехал с необыкновенно быстрым поездом (через Пассау, Регенсбург, Нюренберг, Майнц и Кельн). В Кельне я был уже на другой день утром, т. е. вчера, 15 числа, и остался там на несколько часов, чтобы отдохнуть от дороги, от беседы о политике с соседом венгерцем, просто замучившим меня своей болтовнёй, чтобы приготовиться посредством большой пешеходной прогулки к предстоявшим волнениям. Очень долго 2 раза был в Кельнском соборе, гулял по берегу Рейна, обедал отлично в ресторанчике и вечером в 6 ч[асов] выехал, и в 8 был в Ахене. Н[иколай] Д[митриевич], согласно моей телеграмме, ждал меня только сегодня утром. Приехавши в ''Neubad'', я вызвал Сашу и вслед за тем услышал весёлый голос Н[иколая] Д[митриевича], догадавшегося, что это я, так что не успел я услышать ответ Саши, как уже очутился рядом в комнате Н[иколая] Д[митриевича], сидевшего на диване и изъявившего невероятную радость при виде меня. Он плакал и целовал меня бесконечно; видно, что, хотя с ним Саша, но всё-таки ему недоставало близкого человека. Впечатление он на меня произвёл сразу очень утешительное. Ты не можешь себе и вообразить какая произошла в нем благоприятная перемена. Худоба, пожалуй, ещё больше, чем в мае в Петербурге, — но это уже худоба выздоравливающего человека. В голосе, в движениях, во взгляде, в каждой подробности видна бодрость и новый приток жизни. Он подробно рассказал мне все, что произошло. Из его рассказов и из рассказов Саши я узнал, что его первые телеграммы из Ахена об улучшении здоровья были все ложны и что никогда ему не было так плохо, как в первое время. К общей болезни присоединились новые мучительные бобошки в виде нарывов, из которых один ему резали, причём он ужасно страдал, и тысяча других. Поту совсем не было, т. е. был по-прежнему только пот головы. Но когда Шустер (доктор) решился на героическое средство, т. е. на ванны в 40 градусов, то вдруг показался обильный пот на ногах, появились превосходный аппетит и сон, и все пошло лучше. Наговорившись с Н[иколаем] Д[митриевичем] вдоволь и уложивши его спать, мы пошли с Сашей ужинать, причём милый Саша выразил мне самым трогательным образом свою радость и благодарность за то, что я приехал. Видно было, что ему было страшно жутко одному и что мой приезд принёс ему большое облегчение от его забот и страхов. Сегодня утром я присутствовал при визите доктора Шустера, при вспрыскивании и перевязке ''огромной раны'' от прореза на нарыве, при постукивании и прощупыванье живота и т. д. Отеки на ногах гораздо уже меньше; живот ещё велик, но мягче и каждый день понемножку убывает. Гораздо раньше конца докторского визита я вышел и стал ожидать ''Шустера'', чтобы поговорить с ним наедине. С некоторым страхом я ожидал, что Шустер скажет мне, что всё-таки дело плохо. Каково же было моё удивление и радость, когда Шустер сказал мне: «Mais il est sauve, il est hors de danger et, а moins qu'une nouvelle complication quelconque n arrive, il est en pleine voie de guérison». Он рассказал мне, как в первое время считал его погибшим, как решился буквально варить его в серном кипятке и как после этого решительного средства все пошло лучше. И больной, и доктор, и Саша утверждают, что известие о моем приезде имело тоже хорошее влияние на ход болезни.

Не знаю, хорошо ли из всего написанного мной явствует, в каком состоянии Н[иколай] Д[митриевич). Ещё раз вкратце опишу это состояние. Он страшно худ, особенно когда стоит, очень слаб, но ходить может; аппетит имеет отличный, спит хорошо; бобошек всяких в виде каких-то ''флуктуаций'', из коих должны образоваться нарывы, ещё множество; живот и ноги всё-таки ещё толсты. Одним словом, это все ещё очень больной человек, — но тем не менее ты бы просто был поражён благоприятной переменой, совершившейся в нем. Он стал опять самим собою, а не той тенью, какою ты его видел в Петербурге. Расположение духа превосходное, и все прежние шуточки и штучки, коими и прежде он изъявлял хорошее расположение духа, на каждом шагу повторяются и теперь.

Я забыл упомянуть, что моча отделяется все более и более обильно. Одним словом, теперь можно смело надеяться на полное выздоровление. Зовут обедать; допишу письмо потом. Удивительно, как я не умею складно и понятно рассказывать пописывать. Чувствую, что очень многое не досказано.

После обеда (который состоялся в ''табль-доте'', но за отдельным столиком, и был очень хорош) я немного погулял, а в 4 часа был у Н[иколая) Д[митриевича], который ожидал меня, чтобы ехать кататься. При катании бывает большое затруднение по поводу восхождения его на ступеньки ландо. Ходит он свободно, но восходить ещё решительна не может. Три человека должны подымать одну за другой его ноги. Обошлось благополучно. Катались мы более двух часов. Н[иколай]) Д[митриевич] нисколько не устал, наслаждался лесным воздухом, был удивительно весел, пил пиво из какого-то ресторанчика, ну, словом, я смотрел на него и удивлялся. Просто не верится, что это тот самый человек, который ещё недавно так метался и беспомощно сидел с выражением мертвеца. Совершилось поистине какое-то чудо, и все идёт до того хорошо, что даже страшно: а вдруг это все временное облегчение? Но доктор так убеждённо сказал мне сегодня: «''il est suavé'', — что я отгоняю от себя мысль о рецидиве.

''Аахен'' мне не противен — это все что я могу сказать покамест. Что здесь положительно гадко — это воздух, пропитанный какими-то ''буфетным'' и запахами, каким-то кардамоном и другими пряностями. Я не могу подумать без щемящей боли о Боржомском воздухе и вообще стараюсь не думать о Боржоме. На душе у меня здесь бесконечно легче, чем в дороге. Я сознаю, что мой приезд доставил Н[иколаю) Д[митриевичу] и Саше огромную радость и пользу. Н[иколай] Д[митриевич] ужасно страдал от одиночества, и в последнее время они с Сашей постоянно ссорились и раздражались друг на друга. Теперь они оба со смехом вспоминают о своих ссорах. Не знаю, что будет дальше; когда жизнь войдёт в свою колею, я опишу её подробно. Мои два платья стали так истасканы и так неприличны, а здесь так много франтоватых англичан и французов что я решился сегодня заказать себе новые платья. Работать мне здесь вряд ли придётся. А впрочем увидим.

Целую тебя, Модичка, от всего сердца и всех вас, милых и дорогих, обнимаю крепко.
{{right|Твой П. Чайковский}}
Какой Толя милый! Я получил уже присланные им деньги, и весьма вовремя. Если он в Боржоме, немедленно передай. ему мои объятия. Видел сегодня во сне Тату.

До свиданья.

|Translated text={{right|''[[Aachen]]'' 16th July 1887}}
Dear [[Modya]]! Since today's letter will be concerned above all with [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], then I'm writing to you, although it's [[Panina]]'s turn. I shall begin with the story of my journey. I left [[Odessa]] in the most deadly state of mind; I had not experienced such a wrenching and terrible melancholy in a long while. Parting ways with [[Alyosha]] was incredibly difficult for me. The journey was comfortable, but until [[Aachen]] I couldn't manage to be alone for even one hour, and had to constantly engage in conversation, so that only at night was I the real ''Petya'', rather than an impostor. Anyway, the companions up to [[Vienna]], especially one Englishman of about 22 years of age (born in [[Odessa]]) were most agreeable. I had a great misfortune in Podvolochisk: firstly, they confiscated 100 cigarettes from me and treated me very insultingly; secondly, they forced me to hand over my suitcase, which I had with me, as luggage, and thirdly, when I finally sat down in the carriage, having companions in the compartment, in addition to the two Odessans, in the form of some other new gentleman; as soon as we set off, the latter exclaimed: "Tchaikovsky! Is that you? Do you really not recognise me?" — and he turned out to be that same Wrangel with whom you once frightened me in [[Kamenka]]. You can imagine what it was like for me, in the state of mind I was in, to converse intimately with a man whom I hadn't seen since 1859, and with whom, apart from being a fellow jurist, I had nothing in common. He wanted to keep me with him in [[Vienna]] too, but I deceived him and simply fled, longing for at least a few hours of solitude. I stayed in [[Vienna]] from 7 o'clock in the morning until 4 in the afternoon; I stopped at the "''Goldenes Lamm''", where the servants recognised me and where everything was as before, even though the previous owner had died. At 4 o'clock I left on an exceptionally fast train (through Passau, Regensburg, Nuremberg, Mainz and [[Cologne]]). By the next morning, i.e. yesterday, the 15th, I was already in [[Cologne]], and I stayed there for a few hours' respite from the journey, and from the conversation about politics with my Hungarian neighbour, who simply tormented me with his chatter, in order to prepare myself by means of a long walk for the forthcoming ordeal. I made 2 very long visits to [[Cologne]] Cathedral, walked along the banks of the Rhine, had a splendid dinner in a restaurant, and at 6 o'clock in the evening I left, and I was in [[Aachen]] at 8. [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], according to my telegram, was not expecting me until this morning. Arriving at ''Neubad'', I called out for Sasha, and immediately heard the cheery voice of [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], who guessed that it was me, so before I had time to hear Sasha's reply, I found myself sitting on a divan beside [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], expressing his incredible joy at the sight of me. He wept and kissed me endlessly; it was obvious that, although Sasha was with him, he still missed having someone close to him. He immediately made a most comforting impression on me. You cannot imagine what a favourable change has taken place in him. He is thinner, perhaps even more so than in May in [[Petersburg]], but this is still the thinness of a person who is recovering. In his voice, his movements, his appearance, in every detail one can see cheerfulness and a new lease of life. He told me in detail about everything that had happened. From his and Sasha's accounts, I learned that his first telegrams from [[Aachen]] about his improving health were all false, and that he never felt as bad as he did when he was first there. His general illness was worsened by new painful lumps, in the form of abscesses, one of which was cut off, causing him terrible suffering, and a thousand others. The was no perspiration at all, save for that on his head, as before. But when Schuster (the doctor) decided on an heroic remedy, i.e. 40-degree baths, then suddenly profuse sweat appeared on the legs, he started to have an excellent appetite, and everything improved. Having talked to our hearts' content with [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], and put him to bed, Sasha and I went to have supper, and dear Sasha expressed to me in the most touching way his joy and gratitude for my coming. It was obvious that he was terribly frightened of being alone, and that my arrival brought him great relief from his worries and fears. This morning I was present at Doctor Schuster's visit, at the injection and dressing of the ''enormous wound'' where the abscess was removed, at the tapping and palpation of the stomach, etc. The swelling in his legs is much reduced; the stomach is still large, but softer and gradually decreasing every day. Long before the doctor's visit ended, I went outside and began to wait for ''Schuster'' to talk to him alone. With some trepidation, I expected Schuster to tell me that the matter was still grave. Imagine my surprise and joy when Schuster told me: "Mais il est sauve, il est hors de danger et, а moins qu'une nouvelle complication quelconque n arrive, il est en pleine voie de guérison". He told me how at first he thought all was lost, how he decided to literally boil him in sulphuric water, and how after this decisive measure, everything began to improve. Both the patient, the doctor, and Sasha claim that news of my arrival also had a positive effect on the course of the illness.

I don't know how well everything I wrote above clearly describes [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]]'s condition. I'll briefly summarise this once more. He is terribly thin, especially when standing, very weak, but he can walk; he has a splendid appetite and sleeps well; there are still a number of small lumps, in the form of some sort of ''fluctuations'', from which abscesses can form; his stomach and legs are still swollen. In short, he is still a very sick man, but nevertheless, you would simply be amazed at the favourable change that has taken place in him. He has become himself again, and not the shadow of him that you saw in [[Petersburg]]. His mood is excellent, and all the old jokes and tricks which were formerly indicative of his good spirits are now repeated at every step.

I forgot to mention that his urine is flowing more and more abundantly. In short, we can now confidently hope for a complete recovery. They are calling me to dinner; I'll finish writing the letter later. It's surprising how I cannot write clearly and coherently. I feel that much is left unsaid.

After dinner (which took place in the ''table d'hôte'', but at a separate table, and was very good), I strolled around for a while, and at 4 o'clock I was with [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], who was waiting for me to go for a drive. During the drive, he had great difficulty with his ascent up the steps of the landau. He walks freely, but still isn't able to ascend decisively. Three people have to lift his legs one after the other. It all worked out well. We drove for over two hours. [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]] wasn't in the least tired, he enjoyed the woodland air, he was surprisingly cheerful, drinking beer from some restaurant; well, in short, I watched him with astonishment. It's simply unbelievable that this is the same person who, not so long ago, was in a stupor and sitting helplessly with the expression of a dead man. Something truly miraculous has happened, and everything is going so well that it's even frightening: what if all this is a temporary reprieve? But the doctor told me so convincingly today: "''il est suavé''", that I'm avoiding any thought of a relapse.

''[[Aachen]]'' isn't unpleasant to me — that's all I can say for the time being. What is positively hideous here is the air, filled with some sort of ''buffet'' smells, some sort of cardamom and other spices. I cannot think about the air in [[Borzhom]] without a throbbing pain, and I generally try not to think about [[Borzhom]]. My soul is infinitely lighter here than on the journey. I realise that my arrival brought [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]] and Sasha enormous joy and benefit. [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]] suffered awfully from loneliness, and recently he and Sasha have been constantly quarrelling and becoming irritated with one another. Now they both laugh when recalling their quarrels. I don't know what happens next; when life has settled into a pattern, I'll describe it in detail. My two outfits have become so worn out and so unbecoming, and there are so many dandy Englishmen and Frenchmen here, that I decided to order new outfits for myself today. I'm hardly likely to need to work here. But anyway, we'll see.

I kiss you, [[Modichka]], with all my heart, and hug all of you tightly, my dears.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
How sweet [[Tolya]] is! I've already received the money he sent, and it was very timely. If he's in [[Borzhom]], immediately give him a hug from me. I saw [[Tatu]] in a dream today.

Until we meet.
}}

Letter 3287

2026-01-24T23:13:27Z

Tony: "incredible" to "incredibly"

{{letterhead
|Date=16/28 July 1887
|To=[[Modest Tchaikovsky]]
|Place=[[Aachen]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1849)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 174–176 (abridged) {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 147–150
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Аахен'' 16-го июля [18]87}}
Милый Модя! Так как сегодняшнее письмо будет трактовать больше всего о Н[иколае] Д[митриевиче], то я пишу его тебе, хотя очередь Панина. Начну с истории моего путешествия. Из Одессы я уезжал в самом убийственном состоянии духа; давно уже я не испытывал подобной щемящей и ужасной тоски. С Алёшей расставанье мне было невероятно тяжело. Ехать было удобно, но до самого Ахена я ни на один час не мог добиться одиночества и все должен был разговаривать, так что только по ночам я бывал настоящим ''Петей'', а то все фальшивым. Впрочем, спутники до Вены, особенно один англичанин лет 22 (родившийся в Одессе), были очень симпатичны. В Подволочиске была масса неудач; во 1-х, у меня конфисковали 100 папирос и очень оскорбительно отнеслись ко мне; во 2-х, заставили отдать в багаж мой чемодан, бывший со мной, а в 3-х, когда я наконец уселся в вагон, имея спутником в от делении кроме двух одесситов какого-то ещё нового господина, то сей последний, едва мы тронулись, воскликнул: «Чайковский! ты ли это? неужели не узнаёшь меня?» — и он оказался тем самым Врангелем, которым ты когда-то напугал меня в Каменке. Ты можешь себе представить, каково мне было, при том состоянии духа, в коем я находился, беседовать на ''ты'' с человеком, которого я не видал с 1859 г[ода] и с коим, кроме принадлежности к числу правоведов, у меня ничего нет общего. Он и в Вене хотел меня удержать при себе, но я обманул его и просто удрал, жажду я хоть на несколько часов одиночества. В Вене я пробыл с 7 ч[асов] утра до 4 дня; останавливался в «''Goldenes Lamm''», где прислуга меня узнала и где все по-старому, хотя прежний хозяин умер. В 4 часа я выехал с необыкновенно быстрым поездом (через Пассау, Регенсбург, Нюренберг, Майнц и Кельн). В Кельне я был уже на другой день утром, т. е. вчера, 15 числа, и остался там на несколько часов, чтобы отдохнуть от дороги, от беседы о политике с соседом венгерцем, просто замучившим меня своей болтовнёй, чтобы приготовиться посредством большой пешеходной прогулки к предстоявшим волнениям. Очень долго 2 раза был в Кельнском соборе, гулял по берегу Рейна, обедал отлично в ресторанчике и вечером в 6 ч[асов] выехал, и в 8 был в Ахене. Н[иколай] Д[митриевич], согласно моей телеграмме, ждал меня только сегодня утром. Приехавши в ''Neubad'', я вызвал Сашу и вслед за тем услышал весёлый голос Н[иколая] Д[митриевича], догадавшегося, что это я, так что не успел я услышать ответ Саши, как уже очутился рядом в комнате Н[иколая] Д[митриевича], сидевшего на диване и изъявившего невероятную радость при виде меня. Он плакал и целовал меня бесконечно; видно, что, хотя с ним Саша, но всё-таки ему недоставало близкого человека. Впечатление он на меня произвёл сразу очень утешительное. Ты не можешь себе и вообразить какая произошла в нем благоприятная перемена. Худоба, пожалуй, ещё больше, чем в мае в Петербурге, — но это уже худоба выздоравливающего человека. В голосе, в движениях, во взгляде, в каждой подробности видна бодрость и новый приток жизни. Он подробно рассказал мне все, что произошло. Из его рассказов и из рассказов Саши я узнал, что его первые телеграммы из Ахена об улучшении здоровья были все ложны и что никогда ему не было так плохо, как в первое время. К общей болезни присоединились новые мучительные бобошки в виде нарывов, из которых один ему резали, причём он ужасно страдал, и тысяча других. Поту совсем не было, т. е. был по-прежнему только пот головы. Но когда Шустер (доктор) решился на героическое средство, т. е. на ванны в 40 градусов, то вдруг показался обильный пот на ногах, появились превосходный аппетит и сон, и все пошло лучше. Наговорившись с Н[иколаем] Д[митриевичем] вдоволь и уложивши его спать, мы пошли с Сашей ужинать, причём милый Саша выразил мне самым трогательным образом свою радость и благодарность за то, что я приехал. Видно было, что ему было страшно жутко одному и что мой приезд принёс ему большое облегчение от его забот и страхов. Сегодня утром я присутствовал при визите доктора Шустера, при вспрыскивании и перевязке ''огромной раны'' от прореза на нарыве, при постукивании и прощупыванье живота и т. д. Отеки на ногах гораздо уже меньше; живот ещё велик, но мягче и каждый день понемножку убывает. Гораздо раньше конца докторского визита я вышел и стал ожидать ''Шустера'', чтобы поговорить с ним наедине. С некоторым страхом я ожидал, что Шустер скажет мне, что всё-таки дело плохо. Каково же было моё удивление и радость, когда Шустер сказал мне: «Mais il est sauve, il est hors de danger et, а moins qu'une nouvelle complication quelconque n arrive, il est en pleine voie de guérison». Он рассказал мне, как в первое время считал его погибшим, как решился буквально варить его в серном кипятке и как после этого решительного средства все пошло лучше. И больной, и доктор, и Саша утверждают, что известие о моем приезде имело тоже хорошее влияние на ход болезни.

Не знаю, хорошо ли из всего написанного мной явствует, в каком состоянии Н[иколай] Д[митриевич). Ещё раз вкратце опишу это состояние. Он страшно худ, особенно когда стоит, очень слаб, но ходить может; аппетит имеет отличный, спит хорошо; бобошек всяких в виде каких-то ''флуктуаций'', из коих должны образоваться нарывы, ещё множество; живот и ноги всё-таки ещё толсты. Одним словом, это все ещё очень больной человек, — но тем не менее ты бы просто был поражён благоприятной переменой, совершившейся в нем. Он стал опять самим собою, а не той тенью, какою ты его видел в Петербурге. Расположение духа превосходное, и все прежние шуточки и штучки, коими и прежде он изъявлял хорошее расположение духа, на каждом шагу повторяются и теперь.

Я забыл упомянуть, что моча отделяется все более и более обильно. Одним словом, теперь можно смело надеяться на полное выздоровление. Зовут обедать; допишу письмо потом. Удивительно, как я не умею складно и понятно рассказывать пописывать. Чувствую, что очень многое не досказано.

После обеда (который состоялся в ''табль-доте'', но за отдельным столиком, и был очень хорош) я немного погулял, а в 4 часа был у Н[иколая) Д[митриевича], который ожидал меня, чтобы ехать кататься. При катании бывает большое затруднение по поводу восхождения его на ступеньки ландо. Ходит он свободно, но восходить ещё решительна не может. Три человека должны подымать одну за другой его ноги. Обошлось благополучно. Катались мы более двух часов. Н[иколай]) Д[митриевич] нисколько не устал, наслаждался лесным воздухом, был удивительно весел, пил пиво из какого-то ресторанчика, ну, словом, я смотрел на него и удивлялся. Просто не верится, что это тот самый человек, который ещё недавно так метался и беспомощно сидел с выражением мертвеца. Совершилось поистине какое-то чудо, и все идёт до того хорошо, что даже страшно: а вдруг это все временное облегчение? Но доктор так убеждённо сказал мне сегодня: «''il est suavé'', — что я отгоняю от себя мысль о рецидиве.

''Аахен'' мне не противен — это все что я могу сказать покамест. Что здесь положительно гадко — это воздух, пропитанный какими-то ''буфетным'' и запахами, каким-то кардамоном и другими пряностями. Я не могу подумать без щемящей боли о Боржомском воздухе и вообще стараюсь не думать о Боржоме. На душе у меня здесь бесконечно легче, чем в дороге. Я сознаю, что мой приезд доставил Н[иколаю) Д[митриевичу] и Саше огромную радость и пользу. Н[иколай] Д[митриевич] ужасно страдал от одиночества, и в последнее время они с Сашей постоянно ссорились и раздражались друг на друга. Теперь они оба со смехом вспоминают о своих ссорах. Не знаю, что будет дальше; когда жизнь войдёт в свою колею, я опишу её подробно. Мои два платья стали так истасканы и так неприличны, а здесь так много франтоватых англичан и французов что я решился сегодня заказать себе новые платья. Работать мне здесь вряд ли придётся. А впрочем увидим.

Целую тебя, Модичка, от всего сердца и всех вас, милых и дорогих, обнимаю крепко.
{{right|Твой П. Чайковский}}
Какой Толя милый! Я получил уже присланные им деньги, и весьма вовремя. Если он в Боржоме, немедленно передай. ему мои объятия. Видел сегодня во сне Тату.

До свиданья.

|Translated text={{right|''[[Aachen]]'' 16th July 1887}}
Dear [[Modya]]! Since today's letter will be concerned above all with [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], then I'm writing to you, although it's [[Panina]]'s turn. I shall begin with the story of my journey. I left [[Odessa]] in the most deadly state of mind; I had not experienced such a wrenching and terrible melancholy in a long while. Parting ways with [[Alyosha]] was incredibly difficult for me. The journey was comfortable, but until [[Aachen]] I couldn't manage to be alone for even one hour, and had to constantly engage in conversation, so that only at night was I the real ''Petya'', rather than an impostor. Anyway, the companions up to [[Vienna]], especially one Englishman of about 22 years of age (born in [[Odessa]]) were most agreeable. I had a great misfortune in Podvolochisk: firstly, they confiscated 100 cigarettes from me and treated me very insultingly; secondly, they forced me to hand over my suitcase, which I had with me, as luggage, and thirdly, when I finally sat down in the carriage, having companions in the compartment, in addition to the two Odessans, in the form of some other new gentleman; as soon as we set off, the latter exclaimed: "Tchaikovsky! Is that you? Do you really not recognise me?" — and he turned out to be that same Wrangel with whom you once frightened me in [[Kamenka]]. You can imagine what it was like for me, in the state of mind I was in, to converse intimately with a man whom I hadn't seen since 1859, and with whom, apart from being a fellow jurist, I had nothing in common. He wanted to keep me with him in [[Vienna]] too, but I deceived him and simply fled, longing for at least a few hours of solitude. I stayed in [[Vienna]] from 7 o'clock in the morning until 4 in the afternoon; I stopped at the "''Goldenes Lamm''", where the servants recognised me and where everything was as before, even though the previous owner had died. At 4 o'clock I left on an exceptionally fast train (through Passau, Regensburg, Nuremberg, Mainz and [[Cologne]]). By the next morning, i.e. yesterday, the 15th, I was already in [[Cologne]], and I stayed there for a few hours' respite from the journey, and from the conversation about politics with my Hungarian neighbour, who simply tormented me with his chatter, in order to prepare myself by means of a long walk for the forthcoming ordeal. I made 2 very long visits to [[Cologne]] Cathedral, walked along the banks of the Rhine, had a splendid dinner in a restaurant, and at 6 o'clock in the evening I left, and I was in [[Aachen]] at 8. [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], according to my telegram, was not expecting me until this morning. Arriving at ''Neubad'', I called out for Sasha, and immediately heard the cheery voice of [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], who guessed that it was me, so before I had time to hear Sasha's reply, I found myself sitting on a divan beside [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], expressing his incredible joy at the sight of me. He wept and kissed me endlessly; it was obvious that, although Sasha was with him, he still missed having someone close to him. He immediately made a most comforting impression on me. You cannot imagine what a favourable change has taken place in him. He is thinner, perhaps even more so than in May in [[Petersburg]], but this is still the thinness of a person who is recovering. In his voice, his movements, his appearance, in every detail one can see cheerfulness and a new lease of life. He told me in detail about everything that had happened. From his and Sasha's accounts, I learned that his first telegrams from [[Aachen]] about his improving health were all false, and that he never felt as bad as he did when he was first there. His general illness was worsened by new painful lumps, in the form of abscesses, one of which was cut off, causing him terrible suffering, and a thousand others. The was no perspiration at all, save for that on his head, as before. But when Schuster (the doctor) decided on an heroic remedy, i.e. 40-degree baths, then suddenly profuse sweat appeared on the legs, he started to have an excellent appetite, and everything improved. Having talked to our hearts' content with [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], and put him to bed, Sasha and I went to have supper, and dear Sasha expressed to me in the most touching way his joy and gratitude for my coming. It was obvious that he was terribly frightened of being alone, and that my arrival brought him great relief from his worries and fears. This morning I was present at Doctor Schuster's visit, at the injection and dressing of the ''enormous wound'' where the abscess was removed, at the tapping and palpation of the stomach, etc. The swelling in his legs is much reduced; the stomach is still large, but softer and gradually decreasing every day. Long before the doctor's visit ended, I went outside and began to wait for ''Schuster'' to talk to him alone. With some trepidation, I expected Schuster to tell me that the matter was still grave. Imagine my surprise and joy when Schuster told me: "Mais il est sauve, il est hors de danger et, а moins qu'une nouvelle complication quelconque n arrive, il est en pleine voie de guérison". He told me how at first he thought all was lost, how he decided to literally boil him in sulphuric water, and how after this decisive measure, everything began to improve. Both the patient, the doctor, and Sasha claim that news of my arrival also had a positive effect on the course of the illness.

I don't know how well everything I wrote above clearly describes [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]]'s condition. I'll briefly summarise this once more. He is terribly thin, especially when standing, very weak, but he can walk; he has a splendid appetite and sleeps well; there are still a number of small lumps, in the form of some sort of ''fluctuations'', from which abscesses can form; his stomach and legs are still swollen. In short, he is still a very sick man, but nevertheless, you would simply be amazed at the favourable change that has taken place in him. He has become himself again, and not the shadow of him that you saw in [[Petersburg]]. His mood is excellent, and all the old jokes and tricks which were formerly indicative of his good spirits are now repeated at every step.

I forgot to mention that his urine is flowing more and more abundantly. In short, we can now confidently hope for a complete recovery. They are calling me to dinner; I'll finish writing the letter later. It's surprising how I cannot write clearly and coherently. I feel that much is left unsaid.

After dinner (which took place in the ''table d'hôte'', but at a separate table, and was very good), I strolled around for a while, and at 4 o'clock I was with [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]], who was waiting for me to go for a drive. During the drive, he had great difficulty with his ascent up the steps of the landau. He walks freely, but still isn't able to ascend decisively. Three people have to lift his legs one after the other. It all worked out well. We drove for over two hours. [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]] wasn't in the least tired, he enjoyed the woodland air, he was surprisingly cheerful, drinking beer from some restaurant; well, in short, I watched him with astonishment. It's simply unbelievable that this is the same person who, not so long ago, was in a stupor and sitting helplessly with the expression of a dead man. Something truly miraculous has happened, and everything is going so well that it's even frightening: what if all this is a temporary reprieve? But the doctor told me so convincingly today: "''il est suavé''", that I'm avoiding any thought of a relapse.

''[[Aachen]]'' isn't unpleasant to me — that's all I can say for the time being. What is positively hideous here is the air, filled with some sort of ''buffet'' smells, some sort of cardamom and other spices. I cannot think about the air in [[Borzhom]] without a throbbing pain, and I generally try not to think about [[Borzhom]]. My soul is infinitely lighter here, than on the journey. I realise that my arrival brought [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]] and Sasha enormous joy and benefit. [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]] suffered awfully from loneliness, and recently he and Sasha have been constantly quarrelling and becoming irritated with one another. Now they both laugh when recalling their quarrels. I don't know what happens next; when life has settled into a pattern, I'll describe it in detail. My two outfits have become so worn out and so unbecoming, and there are so many dandy Englishmen and Frenchmen here, that I decided to order new outfits for myself today. I'm hardly likely to need to work here. But anyway, we'll see.

I kiss you, [[Modichka]], with all my heart, and hug all of you tightly, my dears.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
How sweet [[Tolya]] is! I've already received the money he sent, and it was very timely. If he's in [[Borzhom]], immediately give him a hug from me. I saw [[Tatu]] in a dream today.

Until we meet.
}}

Letter 3286

2026-01-24T22:54:04Z

Tony:

{{letterhead
|Date=11/23-12/24 July 1887
|To=[[Nikolay Konradi]]
|Place=[[Odessa]]
|Language=Russian
|Autograph={{locunknown}}
|Publication={{bibx|1951/52|П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма}} (1951), p. 273–274 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 146
|Notes=Manuscript copy in [[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} Original incorrectly dated "10 July 1887" {{OS}}
}}
==Text and Translation==
Based on a handwritten copy in the {{RUS-KLč}} at [[Klin]], which may contain differences in formatting and content from Tchaikovsky's original letter.
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|{{sic|10|11}} июля 1887 г[ород] Одесса}}
Милый Количка! Сегодня адресую письмо тебе. Вчера в Севастополе я не успел опустить предыдущего письма, и потому оба придут в одно время. В Севастополе мы стояли всего 1½ часа, в течении которых я едва успел отыскать мою знакомую, г[оспож]у Шпажинскую, и посидеть у неё ¼ часа. Жара была нестерпимая. Впрочем, я ещё ничего не сказал о южном береге Крыма. Ялта показалась мне очаровательна; я порядочно в ней нагулялся. На остальные красоты южного берега любовался с парохода. После Севастополя нигде не останавливались. Ночью порядочно качало. Утром сегодня пришли в Одессу. Сей последний город мне ужасно нравится. Остановились в «''Hôtel du Nord''», очень роскошной гостинице около нового театра. Одесса-то очень хороша, но у меня на сердце такие кошки, скребут, что я решительно не в состоянии побороть свою тоску. Боржом мне представляется каким-то Эдемом, и мысль, что я шестью неделями раньше оттуда уехал, приводит меня в отчаяние. С Алексеем мне ужасно тяжело расставаться, и я отложил отъезд до завтра, чтобы хотя немножко отдалить минуту расставания. Моя грусть и тоска по всех вас так велика, что я не в состоянии писать больше. Вероятно, к вечеру это пройдёт и тогда я допишу этот листок.
-----
{{right|{{sic|11|12}} июля воскрес[енье]}}
Вчера весь остальной день прогулял с Алексеем по Одессе, которая мне все больше и больше нравится. Вечер провели в саду, где играл очень порядочный [оркестр] концерт и весьма сносную программу. Легли спать очень рано. Сегодня я был в соборе у обедни. Получил от Н[иколая] Д[митриевича] телеграмму, что ему лучше и что он с лихорадочным нетерпением, ожидает меня. Изучив до тонкости все железнодор[ожные] путеводители, я увидел что если не прямее, то ''скорее'' и удобнее всего ехать на ''Вену''. Сегодня вечером в 7,45 уезжаю. Сегодня расположение духа значительно лучше, но всё-таки я не могу вспоминать о Боржоме без желания плакать. Всех Вас нежно обнимаю и целую. Прошу все письма пересылать пока на ''Роstе rеstаntе''.
{{right|П. Чайковский}}
Р. S. Погода сегодня скверная, дождливая.

|Translated text={{right|{{sic|10|11}} July 1887 [[Odessa]]}}
Dear [[Nikolay Konradi|Kolichka]]! I'm addressing another letter to you today. In [[Sevastopol]] yesterday, I didn't manage to post the previous letter, and therefore both will arrive at the same time. We only stayed in [[Sevastopol]] for 1½ hours, during which I barely had time to seek out my friend, Mrs [[Shpazhinskaya]], and sit with her for 15 minutes. The heat was unbearable. However, I haven't yet said anything about the southern coast of Crimea. [[Yalta]] seemed charming to me; I had a decent stroll around it. I admired the remaining beauties of the southern coast from the ship. After [[Sevastopol]], we didn't stop anywhere. The night was fairly choppy. We arrived in [[Odessa]] this morning. I like this latter city awfully. We stayed at the "''Hôtel du Nord''", a most luxurious hotel near the new theatre. [[Odessa]] is very nice, but I have so many cats tugging at my heart that I'm decidedly unable to overcome my moping. For me, [[Borzhom]] represents some sort of Eden, and the thought that I left there six weeks ago drives me to despair. It's awfully difficult for me to part ways with [[Aleksey]], and I've delayed my departure until tomorrow in order to at least slightly delay the moment of parting. My sadness and longing for all of you is so great that I'm in no condition to write more. This will probably pass by the evening, and then I'll finish this sheet of paper.
-----
{{right|{{sic|11|12}} July. Sunday}}
I spent all the rest of yesterday with [[Aleksey]] walking around [[Odessa]], which I like more and more. The evening was spent in the garden, where a very decent concert was playing, with a quite tolerable programme. We went to bed very early. Today I went to mass at the cathedral. I received a telegram from [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]] saying that he was better and that he was waiting for me with feverish impatience. Having studied the niceties of all the railway guides, I saw that, if not the most direct, then the ''quickest'' and most convenient route was through ''[[Vienna]]''. I'm leaving at 7.45 this evening. My mood has significantly improved today, but I still cannot remember [[Borzhom]] without wanting to cry. I hug and kiss you all tenderly. I ask you to send all letters for now ''Poste restante''.
{{right|P. Tchaikovsky}}
P.S. The weather today is foul and wet.
}}

Letter 3283

2026-01-24T22:47:46Z

Tony: "did not gone" to "has not gone" for clarity of meaning

{{letterhead
|Date=5/17 July 1887
|To=[[Nadezhda von Meck]]
|Place=[[Borzhom]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1009)
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 490 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 143
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Боржом'' 5 июля}}
{{centre|Милый, дорогой друг мой!}}
Вероятно, Вы получили письмо моё, в котором я уведомлял Вас, что вследствие телеграммы от больного друга моего Кондратьева из Ахена я принуждён покинуть Боржом и ехать в Ахен. Если письмо это не затерялось, то, вероятно, Вы уже простили меня за беспокойство, которое я принуждён причинить Вам покорнейшей просьбой вручить подателю сего письма, Алексею, бюджетную сумму, в коей неожиданным образом я стал теперь очень нуждаться. Итак, дорогая моя, умоляю Вас извинить меня и исполнить мою просьбу! Алексею я дал инструкцию, как распорядиться этими деньгами. В понедельник 6 июля я еду в Батум, пароходом в Одессу, оттуда в Ахен. Адрес мой пока: ''Aachen, poste restante''.

С дороги и из Ахена буду писать Вам.

Я очень, очень расстроен и печален. Но делать нечего—нужно расстаться с восхитительным, симпатичнейшим Боржомом. Дай Вам Бог всякого благополучия, дорогая моя!
{{right|Ваш, П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Borzhom]]'' 5 July}}
{{centre|My dear, good friend!}}
You have probably received my letter in which I informed you that as a consequence of a telegram from my sick friend [[Kondratyev]] in [[Aachen]], I am obliged to leave [[Borzhom]] and to travel to [[Aachen]]. If this letter has not gone astray, then you have probably already forgiven me for the trouble I am compelled to cause you with my most humble request to hand the bearer of this letter, [[Aleksey]], the budgeted amount, of which I am now unexpectedly in a situation of great need. And so, my dear, I beg you to forgive me and to fulfil my request! I have instructed [[Aleksey]] how to dispose of this money. On Monday 6 July I am going to [[Batum]], by steamer to [[Odessa]], then on to [[Aachen]]. My address in the meantime: ''Aachen, poste restante''.

I will write to you on the way, and from [[Aachen]].

I am very, very sad and upset. But there is nothing to be done—I need to take my leave from delightful, charming [[Borzhom]]. May God grant you every good fortune, my dear!
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3282

2026-01-24T22:42:16Z

Tony: Zhelznovodsk to Zheleznovodsk

{{letterhead
|Date=4/16 July 1887
|To=[[Nikolay Hubert]] and [[Aleksandra Hubert]]
|Place=[[Borzhom]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 97)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 142
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|4-го июля [18]87 ''Боржом''}}
{{centre|Милые Тоничка и Баташа!}}
Когда Вы будете читать это письмо, я буду уже плыть по Чёрному морю. Все мои планы внезапно рушились, и вместо покойного и отдохновительного летнего времяпровождения я должен ехать немедленно за границу. ''Кондратьев'', которого полуживого отвезли в Ахен, где он находится на попечении своего не знающего иностранных [языков] камердинера, телеграфировал мне, что почёл бы за величайшее благодеяние и счастие, если бы я приехал в Ахен. Дни его сочтены, Ахен, может только ненадолго продлить его жизнь, и отказать умирающему другу не было никакой возможности. Вследствие этого, в понедельник, 6-го числа, я сажусь на пароход и еду в Одессу, оттуда в Волочиск, Бреславль, Дрезден, Ахен, нигде не останавливаясь. Во всех отношениях для меня жалко покидать Боржом, — но, кто знает, быть может все к лучшему.

Читая Ваше письмо, любезная беззубка и бородатка, я глубоко сожалел Вас и милую Баташу. И кой черт натолкну Вас на мысль ехать в Железноводск. Уж право лучше бы в Карлсбад. Мне бы ужасно хотелось, чтобы Вы приехали в Боржом. Ещё раз повторяю, что в случае безденежья Вы можете взять у Юргенсона из моих денег, и было бы смешно если бы. Вы стеснялись. Кстати. Взяла ли Баташа свои 200 р[ублей] у Юргенсона? Мне было бы очень обидно и досадно, если бы она ломалась. В Боржоме Вы прямо можете приехать к нам и жить в моих прелестных 2 комнатках. ''Паня-миля'' и Толя были бы ужасно рады и просят Вас непременно приехать. Боржом очарователен до последней степени. В публике едва ли найдёте знакомых; а уж особенно если не надолго приедете. Меня в последнее время начинают преследовать довольно неистово разные личности, добивающиеся знакомства. Может быть, если б я остался, кончилось бы тем, что я бы возненавидел Боржом. В этом смысле, быть может, хорошо, что я уезжаю! По крайней мере, сохраню особенно приятное воспоминание об этом восхитительном уголке. Ну, душечки мои, больше ничего не пишу, ибо надо написать ещё массу писем. Когда-то увидимся! Ради Бога, пишите мне в ''Ахен''; я буду, вероятно, там очень тосковать. Целую Баташины ручки. Тоничку обнимаю.
{{right|П. Чайковский}}
Сегодня в Московском фельетоне «''Нов[ого] времени''» я назван «маститым композитором». Не могу выразить Вам мою злобу и огорчение.

{{und2|Адрес}}. ''Aachen. Poste restante''.

|Translated text={{right|4th July 1887 ''[[Borzhom]]''}}
{{centre|Dear [[Tonichka]] and [[Batasha]]!}}
When you read this letter, I shall already be sailing across the Black Sea. All my plans suddenly collapsed, and instead of spending a summer of peace and relaxation, I must go abroad immediately. ''[[Kondratyev]]'', who was brought half-dead to [[Aachen]], where he is in the care of his valet, who knows no foreign languages, telegraphed me that he would consider it the greatest blessing and happiness if I were to come to [[Aachen]]. His days are numbered: [[Aachen]] can merely prolong his life for a short while, and there was no possibility of refusing a dying friend. As a result of this, on Monday, the 6th, I am boarding a ship and going to [[Odessa]], and thence to Volochisk, [[Breslau]], [[Dresden]] and [[Aachen]] without stopping anywhere. In every respect it's a shame for me to leave [[Borzhom]], but who knows, perhaps it's all for the best.

Reading your letter, dear toothless and small-bearded one, I was deeply sorry for you and dear [[Batasha]]. And who the hell gave you the idea of going to Zheleznovodsk? You would really be better off in Carlsbad. I should awfully like you to come to [[Borzhom]]. I repeat once more that, in case of lack of funds, you can take some of my money from [[Jurgenson]], and it would be funny if you were shy. Incidentally, did [[Batasha]] take her 200 rubles from [[Jurgenson]]? I should be very upset and annoyed if she refused. You can come straight to us in [[Borzhom]] and live in my 2 lovely rooms. ''[[Panya]]-dear'' and [[Tolya]] would be awfully glad, and they ask you to certainly come. [[Borzhom]] is charming to the utmost degree. You will find hardly any acquaintances in the public; particularly if you aren't coming for long. Recently I've started to be pursued quite frantically by various individuals seeking to make my acquaintance. Perhaps if I had stayed, I would have ended up hating [[Borzhom]]. in this sense, perhaps it's a good thing that I'm leaving! At the very least, I'll retain a particularly pleasant memory of this delightful corner. Well, my darlings, I'm not writing anything more, because I still have a mass of letters to write. I'll see you when I see you! For God's sake, write to me in ''[[Aachen]]''; I'll probably be very homesick there. I kiss [[Batasha]]'s hands. I hug [[Tonichka]].
{{right|P. Tchaikovsky}}
In an article in the [[Moscow]] "''New Time''" today, I am called a "venerable composer". I cannot express to you my grief and outrage.

{{und2|Address}}. ''Aachen. Poste restante''.
}}

Letter 3281

2026-01-22T23:01:15Z

Tony: "Russian" to "Russia" due to context

{{letterhead
|Date=1/13 July 1887
|To=[[Pyotr Jurgenson]]
|Place=[[Borzhom]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2570)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 172 (abridged) {{bib|1952/58|П. И. Чайковский. Переписка с П. И. Юргенсоном ; том 2}} (1952), p. 64 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 141
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''1 июля 1887 г[ода]'' ''Боржом''}}
{{centre|Милый друг!}}
Вследствие полученной мною вчера телеграммы из ''Ахена'' от Кондратьева, я с следующим пароходом из Батума еду в Одессу, оттуда в Дрезден и Ахен. Умирающего Кондратьева каким-то чудом довезли до Ахена, воды которого, как думают, могут на несколько месяцев продлить его печальное существование. Вчера он телеграфировал мне следующее: ''Supplie venir, votre arrive peut me ressusciter''. Невозможно не ехать; бросаю своё лечение и отправляюсь. Вследствие этого неожиданного обстоятельства мне ещё нужны деньги, и потому я займу у Анатолия 500 р[ублей], а Павлу Ивановичу буду писать, чтобы он прислал их на имя Анатолия сюда. Таким образом я уже взял отсюда (вместе с 500 р[ублей], которых жду с часу на час) 1000 р[ублей], и очень может быть, что придётся ещё к тебе в конце лета обращаться, хотя в прошлом письме я и обещал тебе больше не отягощать тебя денежными просьбами. Пожалуйста, извини, голубчик!

Бог знает сколько времени придётся прожить в Ахене. При благоприятных обстоятельствах (т. е. если кто-нибудь меня сменит при больном) или в случае смерти больного я могу в августе уже быть в России. Если же нет, то не ранее сентября.

Ратер устроил мне приглашение от Филарм[онического] общ[ества] в Гамбурге приехать в будущем январе дирижировать своим сочинением. Я принял. К сожалению, я не все понял в немецкой тарабарщине его, а перевести здесь некому.

Пиши мне ''Aachen. Poste restante''. Обнимаю.
{{right|Твой П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''1 July 1887'' ''[[Borzhom]]''}}
{{centre|Dear friend!}}
As a consequence of a telegram I received yesterday from [[Kondratyev]] in ''[[Aachen]]'' <ref name="note1"/>, I'm going to [[Odessa]] with the next steamboat from [[Batum]], and from there to [[Dresden]] and [[Aachen]]. By some miracle, the dying [[Kondratyev]] somehow drove to [[Aachen]], whose waters, it is thought, might prolong his pitiful existence for several months. Yesterday he telegraphed me the following: ''Supplie venir, votre arrive peut me ressusciter'' <ref name="note2"/>. It is impossible not to go; I'm abandoning my treatment and leaving. As a consequence of this unexpected turn of events, I require more money, and therefore I will be borrowing 500 rubles from [[Anatoly]], and I will write to Pavel Ivanovich <ref name="note3"/> so that he might reimburse [[Anatoly]] here. Accordingly, I've already borrowed from here (besides the 500 rubles, which I'm awaiting from hour to hour) 1000 rubles, and it may very well be that I turn to you before the end of the summer, even though I promised you in my last letter that you wouldn't be burdened by any further requests for money. Please forgive me, golubchik!

God knows how long I'll be staying in [[Aachen]]. Given favourable circumstances (i.e. if someone were to take my place with the patient) or in the event of his death I could even be in Russia for August. Otherwise it will be no earlier than September.

[[Rahter]] has arranged an invitation for me to the Philharmonic Society in [[Hamburg]] next January, to come and conduct my works. I've accepted. Unfortunately I can't understand all his German gibberish <ref name="note4"/>, but there's no-one here to translate it.

Write to me in ''Aachen. Poste restante''. I hug you.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">This telegram has not survived.</ref>
<ref name="note2">(French): "Please come, your arrival could resuscitate me".</ref>
<ref name="note3">[[Pavel Yurasov|Pavel Ivanovich Yurasov]], accountant with [[Jurgenson]]'s publishing firm. Tchaikovsky's subsequent letter to him has not survived.</ref>
<ref name="note4">Letter from [[Daniel Rahter]] to the composer dated 16/28 July 1887.</ref>
</references>

Letter 3279

2026-01-22T22:52:19Z

Tony:

{{letterhead
|Date=27 June/9 July 1887
|To=[[Yuliya Shpazhinskaya]]
|Place=[[Borzhom]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2087)
|Publication={{bibx|1940/242|Заря Востока}} (6 May 1940) {{bibx|1951/53|П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма}} (1951), p. 322 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 138–139
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''27 июня [18]87 Боржом''}}
{{centre|Многоуважаемая и добрейшая Юлия Петровна!}}
Вот уже 2 недели что я в Боржоме. Скажу Вам, что это одно из прелестнейших мест, когда-либо мной виденных. Тольков первую минуту мне показалось как-то жутко прожить в таком ущелье, под таким ограниченным горизонтом целые 2 месяца. Но это ощущение очень скоро прошло. Прогулки здесь одна другой лучше и разнообразнее; притом же все так хорошо устроено, везде удобные тропинки, тени сколько угодно, лесные ароматы делают из самого процесса дыхания настоящее наслаждение—словом, все здесь так хорошо, что я совершенно влюблён в Боржом. Очень боялся я здешних дачников, их назойливости и любопытства! Но, к счастию, я нашёл чудесный способ никого никогда не видеть и не встречать, кроме своих. Стоит только не ходить ''на музыку''. Здесь 2 раза в день играет ''музыка''. На музыку сходятся все, но этим и ограничивается стремление боржомских гостей к прогулке. Куда ни пойдёшь далее или в сторону от этого rendez-vous всех дачников—никого не встречаешь. А ходить есть где! Знаете ли, иногда, `''ей-Богу'', я проливаю слезы восторга от красот, на которые на всяком шагу наталкиваешься! Кроме этих красот, Боржом имеет ещё одну притягательную силу. Здесь имеются отличные по составу и по устройству минеральные воды. Один из источников очень близок к воде ''Виши'', оказавшей мне в своё время большую пользу, и по совету здешнего доктора (он нашёл у меня катар желудка и расширение печени) я принялся за питье вод и за тёплые минеральные ванны с массажем. То и другое действует на меня, ''кажется'', совсем Хорошо. Я говорю ''кажется'', ибо есть одно обстоятельство, которое беспокоит меня. Не знаю почему, но по ночам я очень скверно и мало сплю, несмотря на огромные пешеходные прогулки, а по утрам чувствую такую слабость, что едва в состоянии дойти до источника. Потом это проходит, и среди дня я прекрасно себя чувствую.

Оказалось, что без дела я жить не могу, и хотя чувствую, что было бы лучше предаваться полному ''dolce far niente'', но я всё-таки начал одну давно задуманную работу, а именно инструментовку нескольких вещей моего кумира ''Моцарта'', из которых составится Моцартовская сюита. Кроме того, делаю эскизы струнного секстета.

Но довольно о себе. Как-то Вы поживаете, добрейшая Юлия Петровна! Приезжал ли Ип[полит] Вас[ильевич]? Как все обошлось у Вас? Весьма интересно будет узнать подробности. Надеюсь, что Вы и все Ваши здоровы. Мой больной друг Кондратьев все ещё жив. Его увезли за границу, в ''Ахен''; — но надежды на выздоровление всё-таки нет.

Здесь я живу в обществе двух братьев, жены и ребёнка одного из них. Люди эти весьма близки моему сердцу, и потому я переживаю очень приятные дни. Курс мой будет продолжаться ещё 4 недели, а что потом будет—ещё не знаю. Будьте здоровы. Усердно кланяюсь Вам, добрейшей Софье Михайловне и детям. Искренне любящий и преданный,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''27 June 1887 [[Borzhom]]''}}
{{centre|Most respected and most kind [[Yuliya Petrovna]]!}}
I have been here in [[Borzhom]] for 2 weeks now. I shall tell you that this is one of the most delightful places I have ever seen. Only in the first moment did it seem somewhat dreadful for me to live in such a gorge, under such a restricted horizon, for 2 whole months. But this sensation passed very quickly. The walks here are better and more varied than any other; moreover, everything is so well appointed, there are convenient paths and ample shade everywhere, the forest aromas make the very process of breathing a true pleasure — in short, everything is so good here that I am utterly in love with [[Borzhom]]. I was very afraid of the local summer residents, their importunity and curiosity! But, fortunately, I found a wonderful way to never see or meet any people besides my own. All I have to do is not go to ''the music''. Here ''music'' is played twice a day. Everyone comes to hear it, but this is where the urge of the [[Borzhom]] visitors to walk reaches its limit. If you go further afield or to one side of this rendezvous of all the summer residents, you encounter no one. And what walks there are! You know that sometimes, ''by God'', I shed tears of delight from the beauties you encounter at every step. In addition to these beauties, [[Borzhom]] has another strong attraction. There are mineral waters here that are splendid in their composition. One of the springs is very close to the water in ''[[Vichy]]'', which was of great benefit to me at one time, and on the advice of the local doctor (he found I had catarrh of the stomach and an enlarged liver), I have started drinking the waters and taking warm mineral baths with massage. Both of these, ''it seems'', work on me quite well. I say ''it seems'', because there is one circumstance that concerns me. I do not know why, but at night I sleep very little and badly, despite the enormous walks, and in the morning I feel so weak that I am barely in a condition to go to the spring. Then this passes, and by the middle of the day I feel marvellous.

It turned out that I could not live without work, and although I feel that it would be better to indulge completely ''dolce far niente'', all the same I have begun one long-planned work, namely the instrumentation of a few pieces by my idol ''[[Mozart]]'', which will make up a Mozartian suite. Besides this, I am making sketches for a string sextet.

But enough about myself. How are you living, most kind [[Yuliya Petrovna]]! Did [[Ippolit Vasilyevich]] come? How did everything work out for you? I would be extremely interested to know the details. I hope that you and all your lot are well. My sick friend [[Kondratyev]] is still alive. He was taken abroad, to ''[[Aachen]]'' — but all the same, there is no hope of a recovery.

I am living here in the company of two of my brothers, and the wife and child of one of them. These people are extremely close to my heart, and so my days are most pleasant. My course will last for another 4 weeks, and I still do not know what will happen after that. Keep well. I bow earnestly to you, most kind Sofya Mikhaylovna and the children. Sincerely loving and devoted,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3275

2026-01-22T22:45:15Z

Tony: "Kislovosdsk" to "Kislovodsk"

{{letterhead
|Date=24 June/6 July 1887
|To=[[Pyotr Jurgenson]]
|Place=[[Borzhom]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2569)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902)170–171 (abridged) {{bib|1952/58|П. И. Чайковский. Переписка с П. И. Юргенсоном ; том 2}} (1952), p. 63–64 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 132–133
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''24 июня'' ''Боржом''}}
{{centre|Милый друг!}}
Про Боржом я тебе скажу, что это самое очаровательное место, какое только можно себе представить. В первую минуту, приехавши сюда, мне показалось как-то жутко прожить все лето в ущелье и под горизонтом столь ограниченным. Но начавши делать прогулки, я тотчас же влюбился в Боржом совершенно. Разнообразие их удивительное, везде тень, и жара никогда не бывает мучительной, а по ночам приятная прохлада. Здесь имеются также минеральные воды, и, по совету Боржомского доктора, я начал их пить. По составу воды очень близки к ''Виши'', и для меня, кажется, они очень полезны. Курс, к сожалению, почему-то вдвое длиннее, чем в Виши, а именно будет продолжаться шесть недель. Беру также ванны из минеральной воды. Не знаю уж, воды ли имеют такое действие, или воздух, или образ жизни (страшно много хожу пешком), но только до сих пор я не испытываю никакой потребности «творить» и поэтому почти ровно ничего делаю. Я сказал «''почти''», ибо около часу в день занимаюсь инструментовкой фортепьянных вещей Моцарта, из которых к концу лета должна образоваться «сюита». Мне кажется, что этой сюите, благодаря удачному выбору вещей и ''новости'' характера (''старина в современной обработке''), — предстоит большая будущность, особенно за границей. И потому тыне огорчайся, что в скором времени тебе придётся эту сюиту издавать. Не знаю только, как её назвать; нужно изобрести новое слово из имени «''Моцарт''», ибо если сюита будет иметь успех, я потом и другую, и даже третью сделаю. Мне не хочется «''Моцартиана''», ибо это напоминает «''Крейслериана''» и т. п. Не желаешь ли заняться изобретением ''слова''?

Получил я письмо от ''Тонички''. Он довольно благодушно отзывается о Кисловодске, но Баташа, по его словам, дала зарок никогда больше не ездить в Кисловодск. Меня ужасно злит ''Флеров'' своими нападками на ''Музы[кальное] общ[ество] '', своим подхалимством перед Эрдмансдёрфером и т. д. Сейчас прочёл отзыв «''Нов[ого] времени''», где об нас, т. е. о личном составе дир[екции] муз[ыкального] общ[ества], отзываются презрительно. Это, вероятно, мщение Иванова за то, что ты не печатаешь его оперы. Боже мой! как все это противно, и как мне начинает быть ненавистна Москва, где празднуют юбилеи Славянского, подносят венки Кашперову, принимают всерьёз г. Шостаковского и читают статьи Флерова!

Вчера я телеграфировал П. И. Юрасову, чтобы прислал мне 500 р[ублей]. Кажется, в конце лета ещё придётся выписать столько же, но зато потом долго не буду нуждаться в деньгах.

Желаю тебе приятного препровождения времени и всяких благ. Модест с своим воспитанником здесь; бедный Анатолий жарится в ''Тифлисе''.

До свиданья!
{{right|Твой П. Чайковский}}
Забыл как адресовать Софье Ивановне? Напиши её адрес.

|Translated text={{right|''24 June'' ''[[Borzhom]]''}}
{{centre|Dear friend!}}
As for [[Borzhom]], I'll tell you that this is the most charming place you can imagine. From the first moment after my arrival, it seemed to me rather unnatural to spend the whole summer in a valley with such restricted horizons. But after starting to stroll, I immediately fell completely in love with [[Borzhom]]. It's astonishingly varied, with shade everywhere; the heat never seems excruciating, and it's pleasantly cool at night. There are also mineral waters here, which, on the advice of a [[Borzhom]] doctor, I have started to drink. The waters are very close in composition to those of ''[[Vichy]]'', and they seem to be very beneficial for me. Unfortunately, the course for some reason lasts twice as long as in [[Vichy]], namely six weeks. I'm also bathing in the mineral water. I don't know if it's the water that's had such an effect, or the air, or the way of life (I'm walking a lot), but so far I haven't felt any need "to create" and so I've really done almost nothing at all. I said "''almost''", because I'm occupied for about an hour each day in the orchestration of [[Mozart]]'s piano pieces, which by the end of the summer should have become a ''suite''. It seems to me that this suite, thanks to an auspicious selection of items and its ''novel'' character (''the old in a contemporary setting''), has a great future ahead of it, especially abroad. And therefore don't be too upset that you will shortly have to publish this suite. I just don't know what to call it; is it necessary to devise a new word from the name "''[[Mozart]]''", because if the suite is successful then I'll do another, and even a third. I don't want "''[[Mozartiana]]''" because this resembles ''Kreisleriana'', and the like. Wouldn't you like to come up with a ''word''?

I received a letter from ''[[Nikolay Hubert|Tonichka]]''. He responded quite well to Kislovodsk, but according to him, [[Batasha]] has vowed never to go to Kislovodsk again. I'm awfully enraged by ''[[Flerov]]''{{'}}s attacks on the ''Musical Society'', his kotowing to [[Erdmannsdörfer]], etc. I've just read the review in "''New Time''" where he expresses his contempt for us, i.e. the directorship of the musical society. This is probably Ivanov's revenge for not printing his operas. My God! How horrible this all is, and how I'm starting to detest [[Moscow]], where they celebrate Slavyansky's jubilees, offer wreaths to [[Kashperov]], take Mr Shostakovsky seriously, and read [[Flerov]]'s articles!

Yesterday I telegraphed [[Pavel Yurasov|P. I. Yurasov]] to send me 500 rubles. I think that I'll still need to write off for the same amount at the end of the summer, but then I shouldn't need money for a while.

I wish you a pleasant holiday, and all the best. [[Modest]] is here with his pupil; poor [[Anatoly]] is roasting in ''[[Tiflis]]''.

Until we meet!
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
I've forgotten [[Sofya Ivanovna]]'s address? Write with her address.
}}

Letter 3272

2026-01-22T22:37:31Z

Tony: "I'ave" to "I've"

{{letterhead
|Date=21 June/3 July 1887
|To=[[Olga Tchaikovskaya]]
|Place=[[Borzhom]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Saint Petersburg]] (Russia): {{RUS-SPsc}} (ф. 834, ед. хр. 31, л. 1–2)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 129–130
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Боржом'' 21 июня 1887}}
{{centre|Голубушка Оля!}}
Ты, вероятно, думаешь, что я забыл своё обещание прислать свою карточку, и бранишь мысленно меня, бедненького. Между тем я, ей Богу, не виноват. Из Москвы я не мог послать её, ибо все вещи уже были уложены и не было времени вынимать из глубины сундука. Потом целых 10 дней я все ехал в Тифлис, а в Тифлисе все ждал, что кто-нибудь напишет мне, когда вы в деревню переезжаете, чтобы знать, куда посылать. Но до сих пор ничего про Вас не знаю. Пожалуйста, Олёчка, напиши мне, дошло ли это письмо, как Вы все, милые, поживаете и что поделываете. Я своим путешествием по Волге и Каспийскому морю очень доволен. В Тифлисе нашёл своих совершенно здоровыми. Паня похорошела, Толя все ещё очень моложав, хотя и порядочно поседел. Татуся, по-моему, прелестная, очаровательная девочка. Она стала просто неузнаваема; поправилась стала очень ласкова, утратила свою прежнюю дикость и застенчивость, болтает очень мило и забавно, ну словом роскошь что за ребёнок. Экая обида, что нельзя их свести с Жоржиком, — вот бы были милы вместе!

В Тифлисе я прожил почти две недели. Было бы очень приятно и весело, если бы не ужасающая, невероятная жара, — а для меня едва ли есть мучение более невыносимое, как такая ''жарища''. Наконец-то мы переехали сюда, в очаровательный, чудесный Боржом. Много я слышал хвалебных отзывов о Боржоме — но действительность далеко превзошла все, что я воображал. Прогулки тут до крайности разнообразные и интересные; каждый день я открываю какие-нибудь новые, удивительные красоты. Кроме того, здесь чудесные минеральные воды и один из источников по составу совершенно подобен ''Виши''. Я побывал у доктора, который посоветовал мне выдержать шестинедельный курс питья воды и купанья в минеральной воде, и вот уже 10 дней что я два раза в день бегаю выпивать свои два стакана. Толя приехал с нами и сейчас же уехал; Модеста ждём с часу на час. Его задержала в Петербурге сначала болезнь Кондратьева, потом смерть Никса, а теперь он застрял в Каменке. Параша с завтрашнего дня тоже начинает пить воды. Я предаюсь праздности и ровно ничего в настоящее время не пишу, если не считать одной нетрудной работы, которая развлекает меня, не утомляя.

Нежно обнимаю тебя, и Колю и ''Жоржика'' крепко прижимаю к своему сердцу.

Будьте здоровы, милые!
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Borzhom]]'' 21 June 1887}}
{{centre|Golubushka [[Olya]]!}}
You are probably thinking that I've forgotten my promise to send my picture, and are mentally scolding me, poor thing. Yet, by God, it's not my fault. I couldn't send it from [[Moscow]], because everything was already packed, and there was no time to extract it from the depths of the trunk. Then I was travelling to [[Tiflis]] for 10 whole days, and I kept waiting for someone to write to me when you were moving to the country, so that I know where to send it. But so far I still know nothing about you. Please, [[Olga Tchaikovskaya|Olyochka]], write to me whether this letter has reached you, how all you dears are keeping, and what you've been doing. I'm very pleased with my journey along the Volga and the Caspian Sea. In [[Tiflis]] I found our lot to be completely well. [[Panya]] has become more beautiful, [[Tolya]] is still as youthful as ever, although he's turned decently grey. [[Tatyusa]], in my opinion, is a lovely, charming girl. She has become simply unrecognisable; she has grown, become very affectionate, lost her former wildness and shyness, she talks very sweetly and amusingly — in short, she is an ideal child. It's such a shame that we can't introduce her to [[Zhorzhik]] — they would be so sweet together!

I lived in [[Tiflis]] for almost two weeks. It would have been very pleasant and fun, were it not for the awful, incredible heat — and for me there's hardly any more unbearable torment than such ''heat''. Finally, we moved here, to charming, wonderful [[Borzhom]]. I heard many reviews praising [[Borzhom]], but the reality far exceeded anything I imagined. The walks here are extremely varied and interesting; every day I discover some new, astonishing beauty. Furthermore, they have wonderful mineral waters here, and one of the springs is altogether similar in composition to ''[[Vichy]]''. I visited a doctor, who advised me to take a six-week course of drinking water and bathing in mineral water, and for the last 10 days I've been running here twice a day to drink my two glasses. [[Tolya]] came with us, and immediately went again; we're expecting [[Modest]] at any moment. He was detained in [[Petersburg]], firstly by [[Kondratyev]]'s illness, then by Niks's death, and now he's stuck in [[Kamenka]]. [[Parasha]] will also start drinking the water from tomorrow. I'm indulging in idleness and writing absolutely nothing for the time being, except for some easy work, which amuses me without tiring me.

I hug you tenderly, and hold [[Nikolay Tchaikovsky|Kolya]] and ''[[Zhorzhik]]'' tightly to my heart.

Keep well, dears!
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3271

2026-01-20T22:07:41Z

Tony:

{{letterhead
|Date=20 June/1 July 1887
|To=[[Mikhail Ippolitov-Ivanov]]
|Place=[[Borzhom]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 182)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 169–170 (abridged) {{bibx|1927/28|Искусство}}, том 3 (1927), вып. 4, p. 147 {{bibx|1947/31|Бюллетень Дома-музея П. И. Чайковского в Клину}} (1947), No. 1, p. 31–33 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 127–128
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''20-го июня'' ''Боржом''}}
{{centre|Дорогой Михаил Михайлович!}}
Поверьте, что я, уж конечно не меньше Вас, сожалел, что пришлось попасть в Тифлис когда уже там Вас не было. Однако же я тем не менее жил в Вашей резиденции 2 недели в постоянном общении с Вами, ибо мне Прибик дал «''Руфь''» и я её ежедневно проигрывал и достаточно хорошо изучил. Необходимо, чтобы эту оперу дали в Москве; и теперь, когда Майков сменен, я имею возможность содействовать тому, что бы её дали как можно скорее, и буду хлопотать об том, чтобы она шла весной; это для Вас удобно, и также в том отношении, что весенний сезон в будущем году длинный. Буду также и насчёт Петербурга хлопотать. Поговорим с Вами устно о моем мнении насчёт «''Руфи''», а пока скажу, что в муз[ыкальном] отношении она просто прелестна, и главное, что меня радует, это что в ней есть музыкальная ''физиогномия'', залог превосходной композиторской будущности. Слышал я в антракте в саду 2 отрывка, и судя по ним, можно смело сказать, что по инструментовке Вы уже достигли полного мастерства. Конечно, в «''Руфи''» есть и кое-какие недостатки, — но ещё бы без них, да притом в первой опере!

Я страдал в Тифлисе ужасно от жары, которая однако ж не препятствовала нам ежедневно бывать в театре на представлениях Савиной. Постановка «Чародейки» в будущем сезоне решена, и я дал слово ''В. П. Рогге'' приехать дирижировать 1-м представлением тотчас после Петербурга, где она пойдёт в половине октября. Сейчас написал в Москву, чтобы Вам выслали экземпляр «''Чародейки''».

Боржом в первую минуту навёл на меня нечто вроде уныния. Как-то жутко было при мысли, что 2 месяца нужно прожить со столь ограниченным горизонтом. Но как только я совершил первую прогулку, так немедленно влюбился в Боржом, и эта влюблённость идёт все ''crescendo''. Что ни новая прогулка, то открываются новые и несказанно дивные красоты. Пью воды и беру ванны. То и другое действует на меня прекрасно. Воды, купанье, прогулки берут столько времени, что заниматься почти не приходится. Однако ж я начал давно задуманную инструментовку сюиты из ф[орте]п[ианных] пьес ''Моцарта''. Кроме того, набрасываю эскизы струнного секстета, но немножко, через силу. Нет ни малейшего позыва к работе. И как бы хорошо было отдохнуть и ровно ничего не делать. Да не могу! В этом моё несчастие. Как только у меня проходит охота сочинять, так я начинаю бояться, что наступил конец моему сочинительству, и насилую себя.

Относительно исполнения отрывков «Руфи» в симф[оническом] собр[ании] будьте покойны; это я Вам положительно обещаю, только пришлите все, что нужно, к началу сезона. Радуюсь очень Вашей новой опере; если Вы теперь же начнёте понемножку писать её; то обратите внимание на то, чтобы было как можно более ''разнообразия'' в характере отдельных номеров. В «''Руфи''» немножко слишком постоянно слышится одно и то же настроение. Впрочем это скорее вина либретто. Я очень верю в ''ум'' и чуткость Прянишникова и возлагаю огромные надежды на достоинства его сценариума. Скажите голубушке Варваре Михайловне, что я ей назначил партию «''Чародейки''». Конечно, эта роль не совсем в её характере, но она из тех, которые на всякую партию накладывают печать неотразимой симпатичности. Я очень прошу её не отказываться от роли, как бы она ни показалась ей неподходящей и тяжёлой. Если потребуются кое-где маленькие перемены, я уполномочиваю Вас делать их сколько и как угодно. При сем удобном случае поцелуйте от меня её руку и скажите ей, что я её очень люблю. Я уеду отсюда никак не раньше 2-ой половины августа, и если Вы к тому времени вернётесь в Тифлис, конечно увидимся.

Будьте здоровы, дорогой друг Михаил Михайлович!
{{right|Ваш, П. Чайковский}}
Параша Вам усердно кланяется и просит передать поцелуй Варваре Михайловне.

|Translated text={{right|''20th June'' ''[[Borzhom]]''}}
{{centre|Dear [[Mikhail Ippolitov-Ivanov|Mikhail Mikhaylovich]]!}}
Believe me that I, certainly no less than you, regretted that I had to be in [[Tiflis]] after you had gone. Nevertheless, I lived at your residence for 2 weeks in constant communication with you, however, because [[Pribik]] gave me "''Ruth''", and I played through it every day and studied it sufficiently well. It is essential that this opera be given in [[Moscow]]; now that [[Maykov]] has been replaced, I have the opportunity to help ensure that it is given as soon as possible, and I shall endeavour to ensure that it goes on in the spring; this is also convenient for you, in the sense that the spring season next year is a long one. I shall also see about [[Petersburg]]. Let us discuss in person my opinion about "''Ruth''", but for now I shall say that musically it is simply lovely and the main thing that pleases me is that it has a musical ''physiognomy'' — a guarantee of an excellent future as a composer. I heard 2 extracts during the entr'acte in the garden, and judging by then, we can safely say that in terms of instrumentation you have already achieved total mastery. Of course, there are a few shortcomings in "''Ruth"'' — but how could there not be, given that it is your first opera!

I suffered awfully from the heat in [[Tiflis]], which did not prevent us, however, from going to the theatre every day to see Savina's performances. It has been decided that "[[The Enchantress]]" will be staged next season, and I have given my word to ''V. P. Rogge'' that I shall come to conduct the 1st performance immediately after [[Petersburg]], where it will be going on in the middle of October. I have just written to [[Moscow]] for a copy of "''[[The Enchantress]]''" to be sent to you.

The first moments in [[Borzhom]] brought me almost to the point of despondency. The though that I had to live for 2 months with such a limited horizon was somehow dreadful. But as soon as I accomplished my first walk, I immediately fell in love with [[Borzhom]], and this love continues ''crescendo''. Each new walk reveals new and unspeakably divine beauties. I drink the waters and take baths. Both of these have an excellent effect on me. The water, swimming and walks take so much of my time that there is almost no requirement for work. However, I have begun my long-standing intention to orchestrate a suite of piano pieces by ''[[Mozart]]''. Besides this, I am jotting down sketches for a string sextet, but only gradually, by force. There is not the slightest urge to work. And how good it would be to rest and to do precisely nothing. But I cannot! This is my misfortune. As soon as I lose the desire to write, I start to fear that this is the beginning of the end for me as a composer, and I force myself.

Regarding the performance of extracts from "Ruth" at a symphonic concert, rest assured — I firmly promise you this. Simply send everything that is required by the beginning of the season. I am very glad about your opera; if you start writing it now little by little; then pay attention to ensuring that there is as much ''variety'' in the character of the individual numbers as possible. In "''Ruth''" the same tone is sometimes heard a little too consistently. However, the libretto is more to blame. I very much believe in [[Pryanishnikov]]'s ''cleverness'' and sensitivity, and nurture great hopes for the quality of his scenario. Tell dear [[Varvara Zarudnaya|Varvara Mikhaylovna]] that I assign the role of "''[[The Enchantress]]''" to her. Of course, this role is not altogether in her character, but it is the sort of part that comes impressed with irresistible sympathy. I very much ask her not to turn down the role, no matter how inappropriate and difficult it may seem to her. If small changes are required here and there, I authorise you to make as many of them as you see fit. When the occasion arises, kiss her hand for me and tell her that I love her very much. I shall be leaving here no earlier than the 2nd half of August, and if you return to [[Tiflis]] before then, I shall see you of course.

Keep well, dear friend [[Mikhail Ippolitov-Ivanov|Mikhail Mikhaylovich]]!
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
[[Parasha]] bows to you earnestly, and asks her to convey a kiss to [[Varvara Zarudnaya|Varvara Mikhaylovna]].
}}

Letter 3270

2026-01-20T21:50:30Z

Tony: Added comma and period

{{letterhead
|Date=20 June/2 July 1887
|To=[[Nikolay Hubert]] and [[Aleksandra Hubert]]
|Place=[[Borzhom]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 96)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 125–126
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''Боржом'' 20 июня [18]87}}
{{centre|Милые мои Тоничка и Баташа!}}
Если бы, уезжая из Москвы, Вы сделали распоряжение о высылке адресованных туда писем в Кисловодск, то давно уже получили бы письмо моё к Вам, отправленное из Астрахани или из Баку (хорошенько не помню). В нем я вкратце описал своё путешествие по Волге. Теперь вкратце ещё раз расскажу все, что произошло после разлуки. Путешествие по Волге было бы гораздо приятнее, если б я сел на другой пароход, а не на тот, который считается лучшим и поэтому всегда переполнен пассажирами. Слишком шумно и суетливо было, да притом я ехал во 2 классе, ибо в 1-ом все было занято. Волга сама по себе влюбила меня в себя, но знаменитый правый берег очень однообразен, а левый пустынен. По Каспийскому морю я плыл на хорошей паровой шхуне. В первую ночь ужасно качало; я не мог глаз сомкнуть от шума, треска и страха. Потом качка прекратилась и плыть было очень приятно. ''Баку'' произвёл на меня весьма симпатичное впечатление. Оригинальный и в своём роде очаровательно милый городок. Ездил в ''Балханы'' (где нефть добывают) и видел этот сущий ад кромешный, в котором, не говоря о нефтяных фонтанах, целые нефтяные реки, нефтяные озера, нефтяной воздух, нефтяные люди. Ей Богу, — это совершенный кошмар, грандиозный и поражающий. В Тифлисе провёл почти 2 недели. Страдал ''ужасно'' от жары, просто до слез. И в эту африканскую температуру приходилось ежедневно бывать на представлениях ''Савиной'' в театре. Но тем не менее я продолжаю любить Тифлис и дал слово в ноябре приехать туда дирижировать 1-ым представлением «''Чародейки''». В Боржоме нахожусь уже 9-ый день. Первое ощущение, несмотря на по разительную красоту окружающих со всех сторон гор, было ''жуткое''. При мысли, что более 2 месяцев нужно жить в этом ущелье, было страшно. Но после первой же прогулки, ощущение это исчезло совершенно. Невозможно описать, до чего прогулки здесь хороши, как все благоустроено, какой здесь чудный воздух, какая по ночам прохлада, какие божественно чудные виды я созерцаю на каждом шагу в моих прогулках. И главное хорошо то, что, кроме меня, никто не гуляет, так что я никого не встречаю. Вся боржомская публика целый день торчит около здания минеральных вод, где играет музыка. Ну и прекрасно. Это даёт мне возможность быть одному в моих прогулках, а я только при этом условии и наслаждаюсь природой. Знаете, Баташа! Нередко от полноты впечатления в каком-нибудь уголке леса, где-нибудь высоко, я проливаю слезинки восторга и не то умиляюсь, не-то горжусь, сознавая себя одним из атомов природы, которая может быть столь несказанно хороша. Кроме всех остальных прелестей природы здесь имеются превосходные минеральные воды, и так как один из источников совершенно сходен по составу с Виши, то я обратился к здешнему доктору, который и посоветовал мне выдержать шестинедельный курс. Доктор очень обстоятельно постукивал и пощупывал меня; нашёл катар желудка, какое-то дерзкое покушение печени залезать в чужое место и велел пить 2 раза в день по 2 стакана воды, да кроме того брать минеральные ванны. Покамест то и другое действует на меня превосходно. Дача наша лучшая в Боржоме. При ней чудесный сад и тропинка вверх, ведущая в лучший парк, Воронцовский. Этот парк есть, в сущности, большой хвойный лес, расположенный очень высоко и снабжённый удобными, бесчисленными дорожками. Боже! Как этот парк хорош.

Начал я инструментовать давно задуманную сюиту из ''моцартовских'' фортепианных пиэс. Кроме того, немножко, через силу, делаю эскизы для будущего секстета. Но вдохновения и вообще охоты работать никакой. Да я, впрочем, глупо делаю, что заставляю себя что-нибудь делать. Здесь именно следовало бы сидеть сложа руки. Вы зовёте меня в Кисловодск, но вряд ли я туда попаду, ибо уеду отсюда через Батум морем в Одессу и Каменку. А вот Вам бы приехать сюда! Вероятно, Вы увидите Ал[ександре] Арк[адьевне] Давыдову; она была здесь; спроситека её, хорош ли Боржом. Она в безумном восторге. Если у Вас денег мало, не хотите ли, чтобы я дал Вам взаймы, а вы потом понемножку отдадите. Ей Богу, очень, очень советую проехаться. А уж как я рад был бы повидать Вас.

Анатолий пробыл здесь недолго; он в Тифлисе, но скоро опять будет. Модест ещё не приехал. Он был задержан в Петербурге болезнью Кондратьева (ему выпустили воду, и он чувствует себя настолько хорошо, что едет за границу) и смертью Литке. Ждём его с часу на час. Обнимаю Вас обоих. Звереву кланяюсь. До свиданья, душки мои.
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Borzhom]]'' 20 June 1887}}
{{centre|My dear [[Tonichka]] and [[Batasha]]!}}
If, when leaving [[Moscow]], you had left instructions to send letters addressed there to Kislovodsk, then you would have received the letter I sent you ages ago from [[Astrakhan]] or [[Baku]] (I don't remember precisely). Therein I briefly described my journey along the Volga. Now I'll briefly tell you everything that happened after I left off. Travelling along the Volga would have been far more pleasant had I boarded another ship, rather than the one that is considered the best, and consequently is always crowded with passengers. There was too much noise and commotion, and furthermore I was travelling in 2nd class, because 1st class was fully occupied. I fell in love with the Volga, but the famous right bank is very monotonous, and the left is deserted. I sailed across the Caspian Sea on a fine steam schooner. The first night there was an awful rocking; I couldn't shut my eyes from the noise, creaking and fear. then the rocking ceased, and it was very pleasant to swim. ''[[Baku]]'' made a most agreeable impression on me. It's an original and charmingly nice little town in its own way. I went to ''Balkhany'' (where oil is extracted) and saw this sheer hell, in which, not to mention fountains of oil, there are entire oil rivers, oil lakes, oil air, oil people. By God, this is an utter nightmare, striking and majestic. I suffered ''awfully'' from the heat, to the point of tears. And in these African temperatures I had to attend ''Savina's'' performances in the theatre every day. But nevertheless, I still love [[Tiflis]] and gave my word to come back in November to conduct the 1st performance of "''[[The Enchantress]]''". I've been in [[Borzhom]] for 9 days now. My first impression, despite the striking beauty of the mountains surrounding on all sides, was ''dread''. The thought of having to live in this gorge for more than 2 months was terrible. But after my first walk, this feeling vanished altogether. It's impossible to describe how good the walks here are, how well-appointed everything is, how wonderful the air is, how cool it is at night, what divinely wonderful views I behold at every step of my walks. And the best thing of all is that, besides me, no one else is walking, so I meet no one. The entire population of [[Borzhom]] loiters around the mineral water building all day long, where they play music. Well, this is all lovely. This affords me the opportunity to be alone on my walks, which is the only condition I need to enjoy nature. Do you know, [[Batasha]]? Often, from the totality of these impressions, in some corner of the forest, somewhere high up, I shed tears of delight, and am either moved or proud to recognise myself as one of the atoms of nature, which can be so inexpressibly good. Besides all the other delights of nature, there are excellent mineral waters here, and since one of the springs is altogether similar in composition to [[Vichy]], I approached a local doctor, who recommended me to take a six-week course. The doctor examined and prodded me very thoroughly; he diagnosed catarrh of the stomach, some sort of bold attempt by the liver to climb out of position, and instructed me drink 2 glasses of water twice a day, as well as to take mineral baths. For the time being, both of these are working splendidly for me. Our dacha is the best in [[Borzhom]]. It has a wonderful garden and a path leading up to the best park, Vorontsovsky. This park is, in essence, a large coniferous forest, situated very high up and furnished with countless convenient paths. God, this is such a good park!

I've started to orchestrate a long-planned suite from ''[[Mozart]]'s'' piano pieces. Besides this, I managed to squeeze out a few sketches for a future sextet. But I have no inspiration and generally no desire to work whatsoever. Indeed, it's probably stupid of me to force myself to do something. I really should be sitting with arms folded. You are summoning me to Kislovodsk, but it's unlikely that I'll make it there, because I'll be leaving here via [[Batum]] by sea to [[Odessa]] and [[Kamenka]]. But you could come here! You will probably see Aleksandra Arkadyevna Davydova; she has been here; ask her if [[Borzhom]] was good. She was absolutely delighted. If you have too little money, would you like me to loan you some, and then you can gradually repay me? By God, I really, really advise you to travel. And how glad I'd be to see you.

[[Anatoly]] didn't stay here long; he is in [[Tiflis]] but will be back soon. [[Modest]] hasn't arrived yet. He was delayed in [[Petersburg]] by [[Kondratyev]]'s illness (he was taking the waters, and feels so well that he's going abroad), and by Litke's death. We're waiting for him at any moment. I hug you both. I bow to Zverev. Until we meet, my darlings.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3267

2026-01-20T21:43:24Z

Tony: Added spacing and adjusted commas

{{letterhead
|Date=4/16 June 1887
|To=[[Pyotr Jurgenson]]
|Place=[[Tiflis]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2568)
|Publication={{bib|1952/58|П. И. Чайковский. Переписка с П. И. Юргенсоном ; том 2}} (1952), p. 61–62 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 121–122
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''4 июня [18]87'' ''Тифлис''}}
{{centre|Милый друг!}}
Я уже пятый день в Тифлисе. Путешествием по Волге очень доволен, хотя не следует думать, что берега особенно красивы и живописны. Невозможно даже и сравнивать не только с Рейном, но с Днепром или Роной, по которой мне однажды пришлось плавать. В Каспийском море испытал сильную качку.

Тем не менее, повторяю, путешествием я очень доволен, ибо сама по себе широкая матушка Волга уж очень симпатична русской душе, склонной в природе ко всему широкому, величественно-спокойному и ровному. А море я так люблю, что даже бурная ''Каспийская'' лужа показалась мне очаровательной. Путешествие длилось 10 дней. В Тифлисе своих я нашёл совершенно здоровыми и благополучными. ''Толя'' немножко поседел, ''Параша'' похорошела, а Таня очень выросла и, подобно своей мамаше, похорошела. Жара стоит здесь такая, что буквально невыносима. Целый день испытываешь полнейшее расслабление как тела так и всех умственных способностей. Только вечером начинаешь жить: появляется некоторая бодрость, хотя сплю я скверно, ибо и ночью обливаешься потоми настоящей прохлады нет. Бедный Модест, которого мы ждём, чтобы переехать в Боржом, телеграфировал вчера, что его задерживает ухудшение в болезни ''Н. Д. Кондратьева''. Он уж совершенно безнадёжен, и смерть ждут с часу на час. Мы переедем в Боржом во всяком случае через несколько дней. ''Адресуй: Кавказ, Боржом, дача княгини Грузинской''. «''Чародейку''» здесь ставят, и, должно быть, сегодня полетит к тебе телеграмма о высылке всего матерьяла. Пожалуйста, пришли мне один экземпляр «''Чародейки''». Единственный, который у меня был, я от дал здешнему капельмейстеру ''Прибику''.

Напиши, голубчик, что знаешь об общих приятелях. Переехали ли Губерты и куда?

''Софье Ивановне'' и всем твоим шлю всяческие приветствия.

До свиданья!
{{right|Твой, П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''4 June 1887'' ''[[Tiflis]]''}}
{{centre|Dear friend!}}
It's already my fifth day in [[Tiflis]]. The journey along the Volga was very pleasant, although that doesn't mean that the shores are particularly beautiful and picturesque. It's impossible to compare them not only with those of the Rhine, but even to the Dneiper or the Rhone, which I once had to swim across. The Caspian Sea was very choppy.

Nevertheless, I repeat that I found the journey very pleasant, because the broad mother Volga is intrinsically most appealing to the Russian soul, which is inclined to everything in nature that is broad, magnificently flat and calm. And my love for the sea is such that even the stormy ''Caspian'' pond seemed charming to me. The journey took 10 days. In [[Tiflis]] I found my lot completely safe and well. ''[[Tolya]]'' has turned slightly grey, ''[[Parasha]]'' has grown prettier, and [[Tatyana Tchaikovskaya|Tanya]] has grown a great deal, and, like her mother, become prettier. It's so hot that it is literally unbearable. During the day, one experiences an utter decline in one's physical and mental capacity. Only in the evening can one come to life: some life begins to stir, although I sleep badly because one perspires at night, and there's no real freshness. Poor [[Modest]], for whom we're waiting before moving to [[Borzhom]], telegraphed yesterday that he had been detained by a worsening of ''N. D. Kondratyev''{{'}}s illness. He is already completely beyond hope, and his death is expected by the hour. We'll be moving to [[Borzhom]] in a few days in any case. ''Address: Caucasus, [[Borzhom]], Prince Gruzinsky's dacha''. They're putting on "''[[The Enchantress]]''" here, and a telegram will be flying your way today about sending all the materials. Please, send me one copy of "''[[The Enchantress]]''". I've given the only one I had to the local conductor, ''[[Josef Přibík|Přibík]]''.

Golubchik, write what you know about our mutual friends. Have the Huberts moved, and where to?

Assorted greetings to ''[[Sofya Ivanovna]]'' and all your lot.

Until we meet!
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3266

2026-01-20T21:39:55Z

Tony: "constricted" to "constructed" / added apostrophe

{{letterhead
|Date=4/16 June 1887
|To=[[Yuliya Shpazhinskaya]]
|Place=[[Tiflis]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2086)
|Publication={{bibx|1940/242|Заря Востока}} (6 May 1940) (abridged) {{bibx|1951/53|П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма}} (1951), p. 320–321 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 118–121
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''4 июня 1887''}}
Я получил уже 2 Ваших письма, добрейшая Юлия Петровна, а сам только сегодня, на пятый день по приезде, собрался написать Вам. Впрочем, Вы раз навсегда уже простили мне мою неаккуратность.

Путешествием своим по Волге я очень доволен. Не то чтобы в своём течении Волга-матушка представляла изобилие красивых местностей, — открывающиеся с обеих сторон виды до крайности однообразны. Холмистый, иногда покрытый лесом правый берег и совершенно пустынный левый — вот и все. По временам села и города, но, впрочем, очень редко; весьма часто встречные пароходы, баржи, лодки — всего этого как раз достаточно, чтобы не слишком скучно было человеку, ищущему развлечения. Но русскому человеку, привыкшему к обширным горизонтам, к ширине и ровным линиям пассажа, доставляет неизъяснимое наслаждение сама матушка Волга, величественно и спокойно катящая, на пространстве нескольких вёрст в ширину, свои желтоватые волны к морю. Я совершенно влюблён в эту божественную, чудную реку и способен был бы целое лето плавать по ней взад и вперёд, но только под одним условием — на своём пароходе, в одиночестве. Суетливость большого парохода, переполненного пассажирами, из которых каждый как будто поставил себе задачей постоянно нарушать спокойное созерцательное наслаждение, которому собираешься предаваться, — очень мне не по сердцу. А уж эта несносная страсть лезть знакомиться и выпытывать куда вы, кто вы и зачем вы едете, — боже мой, как это несносно!

Плыл я по Волге пятеро суток; в Астрахани пересел на маленький пароход, везущий по устью до взморья. Там пересел на морскую шхуну, которая через 2 суток пришла в Баку. Каспийское море очень бурно, и в первую ночь была такая бешеная качка, что каждую минуту мне казалось, что пароход разобьётся вдребезги. К счастью, морской болезни я не подвержен и отделался только бессонной ночью. Следующие сутки, и особенно дивная лунная ночь, доставили мне безграничное наслаждение. В общем весь этот долгий переезд был мне приятен и, если не ошибаюсь, принёс моим усталым нервам пользу. Я в самом деле отлично отдохнул.

Баку очень своеобразный и интересный город, прелестно обстроенный, чистенький, оживлённый—но совершенно лишённый растительности. Зато ''нефтью'' воздух пропитан до того, что наконец кажется, как будто ею дышишь. Провёл в Баку сутки. На следующий день ездил осматривать знаменитые ''Балханы'', где добывается нефть, и видел только-что накануне открывшийся величественный нефтяной фонтан. На одиннадцатый день по выезде из Москвы добрался, наконец, до Тифлиса, где нашёл своих здоровыми и совершенно благополучными.

Нельзя описать Вам, до чего здесь мучительна жара. Она до того убийственно ядовита, что сегодня в первый раз я нашёл в себе силу взяться за перо. Первые же дни я целый день чувствовал себя совершенно расслабленным физически и умственно, а душная ночь не давала возможности освежить себя хорошим сном. Сегодня подул северный ветер после грозы и стало свежее.

Здесь, несмотря на жару, каждый вечер даёт представления русская драматическая труппа с ''Савиной'' во главе. Я видел её 3 раза: в «''Маргарите Готье''», в «''Дикарке''» и в «''Чародейке''». Последняя шла в её бенефис. Савина так убедительно просила меня быть на её бенефисе, что, несмотря на крайнее нежелание видеть «''Чародейку''» в форме драмы, пришлось пойти. Я, вообще, не из рьяных поклонников ''Савиной'', но в «''Чародейке''» она показалась мне ниже всякой критики, и я решительно не понимаю, каким образом ''Ипполит Васильевич'' может считать её образцовой исполнительницей этой роли. Господи, как она далека от того идеала «''Чародейки''», который жил в моем воображении!!! Публика не разделяла моего мнения, и восторг был неописанный, и таких оваций, каких ''Савина'' удостоилась в этот вечер, я не видел ещё никогда в жизни. Всего более ''Савина'' понравилась мне в «''Дикарке''», да и то не мог я помириться и никогда не помирюсь с отвратительным ''тембром'' её голоса. Этот голос мешает мне ценить в должной мере её талант, который несомненен и самобытен.

По поводу всего, что Вы мне в обоих письмах пишете по поводу ''Кашперова'' и его знаменитой оперы, скажу Вам следующее. В конце апреля, на одной и той же неделе, случились в Москве три события, после которых Москва мне навсегда опостылела. На этой неделе было 1) юбилей Славянского, 2) представление Кашперовской пакости и 3) уравнение школы Шостаковского с консерваторией по правам и значению. Город, в котором возможны подобные мерзости, навсегда покрыл себя несмываемым позором. Ипполит Васильевич выходил с Кашперовым на вызовы публики! Господи! Прости его, ибо не ведает, что творит. А уж поднесение Кашперову венка — это последнее слово глупости и стыда.

У меня покамест нет ни малейшей охоты приниматься за новую работу. Главное препятствие— жара. В такую жару чувствуешь себя совершенно неспособным мыслить и тем более ''творить''. Впрочем, я и не намерен заставлять себя работать. Буду предаваться праздности без всякого стыда, ибо заслужил право полениться. Через несколько дней мы переезжаем в ''Боржом''.

В августе я обещал посетить одного брата в Таганроге, другого в Курской губернии, а сестру в Киевской. Удастся ли побывать в Севастополе, — об этом пока ещё ничего не могу сказать вам, добрейшая Юлия Петровна! Я очень желал бы для Вас, чтобы Вы пожили где-нибудь на Южном берегу.

''Батюшка'', о котором Вы пишете, есть действительно своеобразное и очень симпатичное явление. Вот бы Вам изобразить его в небольшом литературном очерке, присоединить к нему ещё несколько этюдов и эскизов и все это напечатать. Я продолжаю думать, что Вы обладаете настоящим литературным талантом. Что Вы об этом думаете?

''Адрес мой: Кавказ, Боржом, дача кн[ягини] Грузинской''.

До свидания, добрейшая Юлия Петровна! Матушке Вашей нижайший поклон; детям всяческие приветствия.
{{right|Ваш, П. Чайковский}}
О Петербургском больном известия самые грустные!!

|Translated text={{right|''4 June 1887''}}
I have already received 2 of your letters, most kind [[Yuliya Petrovna]], and only today, on the fifth day after my arrival, have I come round to writing to you. However, you have already pardoned me for once and for all my unpunctuality.

I am very pleased with my journey along the Volga. Not that Mother Volga presents an abundance of beautiful places along its course — the views on both sides are extremely monotonous. The right bank is hilly, sometimes covered in woodland, and the left bank is completely empty — that is all. From time to time there are villages and towns, but very rarely; however, quite often there are oncoming ships, barges, boats — all of this is just enough so that a person seeking entertainment is not too bored. But to a Russian person, accustomed to vast horizons, to the broad and smooth lines of the passage, Mother Volga herself, calmly and majestically rolling her yellowish waves towards the sea with a front several miles wide, is a source of inexplicable pleasure. I am completely in love with this wonderful, heavenly river, and would be capable of swimming back and forth along it for a whole summer, save for one condition — that I am on my own ship, alone. The commotion of a large ship, crowded with passengers, each of whom appeared to have set himself the task of constantly disturbing the calm contemplative pleasure in which you are about to indulge, is very much not to my heart. And this intolerable passion to become acquainted and pry into who you are, where you have come from, and where you are going — my God, how unbearable all this is!

I sailed along the Volga for five days; in [[Astrakhan]] I boarded a small ship, taking me along the estuary to the shore. There I transferred to a sea schooner, which 2 days later arrived in [[Baku]]. The Caspian sea is very stormy, and on the first night there was such furious pitching that I thought the ship would be dashed to smithereens at any moment. Fortunately, I am not susceptible to seasickness, and merely suffered a sleepless night. The following day, and particularly the divine moonlit night, brought me boundless pleasure. In general this whole long journey was a pleasure for me and, if I am not mistaken, proved useful for my strained nerves. In fact I had a splendid rest.

[[Baku]] is a most unique and interesting city, beautifully constructed, clean, lively — but utterly devoid of vegetation. And then the air is saturated with ''oil'' to the point that eventually it seems as though you are breathing it. I stayed overnight in [[Baku]]. The following day I went to inspect the famous ''Balkhany'', where oil is produced, and saw a majestic fountain of oil that had been released just the day before. On the eleventh day after leaving [[Moscow]], I finally reached [[Tiflis]], where I found my family completely safe and well.

It is impossible to describe to you how excruciating the heat is here. It is so deadly poisonous that today is the first time I have found the inner strength to put pen to paper. During the first few days, I felt completely drained physically and mentally all day long, and the stuffy night did not give me the opportunity to refresh myself with a good sleep. Today a north wind started blowing after a thunderstorm, and it has become fresher.

Here, despite the heat, a Russian drama troupe with ''Savina'' at its head gives performances every evening. I have seen her 3 times: in "''Marguerite Gautier''", "''The Savage''" and in "''The Enchantress''". The latter was given as her benefit. Savina so earnestly requested me to be at her benefit that, despite my extreme reluctance to see "''The Enchantress''" in the form of a drama, I had to go. In general I am not amongst ''Savina'''s fervent admirers, but in "''The Enchantress''" she seemed to me beneath all criticism, and I absolutely do not understand how ''[[Ippolit Vasilyevich]]'' can consider her an exemplary performer of this role. Lord, how far she is from the ideal "''Enchantress''" who resided in my imagination!!! The audience did not share my opinion, and their delight was indescribable; never in my life have I seen such an ovation as ''Savina'' received that evening. I liked ''Savina'' most of all in "''The Savage''", and even then I could not and never will come to terms with the horrible ''timbre'' of her voice. This voices prevents me from properly appreciating her talent, which is undoubted and distinctive.

Regarding all that you write to me in both letters about ''[[Kashperov]]'' and his famous opera, I shall tell you the following. At the end of April, three events occurred in the very same week, after which [[Moscow]] will forever be disgusting to me. In this week there was 1) Slavyansky's jubilee; 2) the production of [[Kashperov]]'s rubbish, and 3) Shostakovsky's school being rated the equal of the Conservatory in terms of rights and importance. A city in which such abominations are possible has forever covered itself with indelible shame. When the public called for [[Kashperov]], [[Ippolit Vasilyevich]] went out on stage with him! Lord! Forgive them, for they know not what they do. And presenting [[Kashperov]] with a wreath is the last word in stupidity and shame.

For the time being, I have not the slightest desire to take on new work. The main impediment is the heat. You feel completely unable to think in such heat, let alone to ''create''. Anyway, I have no intention of forcing myself to work. I shall indulge in unashamed idleness, for I have earned the right to be lazy. In a few days we are moving to ''[[Borzhom]]''.

In August, I have promised to visit one of my brothers in [[Taganrog]], another in Kursk province, and my sister in [[Kiev]]. Will I manage to visit [[Sevastopol]]? I cannot tell you anything about that yet, dear [[Yuliya Petrovna]]! I would really like it if you were able to live somewhere on the South Bank.

The ''Father'' about whom you write is a truly unique and most agreeable phenomenon. If only you could depict him in a short literary essay, add a few more studies and sketches and have the whole thing printed. I continue to think that you possess a genuine literary talent. What do you think about this?

''My address'': Caucasus, [[Borzhom]], Prince Gruzinsky's dacha.

Until we meet, most kind [[Yuliya Petrovna]]! My deepest bow to your mother; all good wishes to the children.
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
The news about the [[Petersburg]] patient is most sad!!
}}

Letter 3263

2026-01-20T21:32:01Z

Tony: "be arrive" to "be arriving" due to sentence structure

{{letterhead
|Date=26 May/7 June 1887
|To=[[Aleksandra Hubert]]
|Place=Caspian Sea
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 86)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 116
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''28 мая'' ''Каспийское море''}}
Баташечка моя милая! Я все ещё еду. Вчера была неделя, что вы как безумная бежали за уносившим меня поездом, а сегодня пошли 8-мыe сутки что ''я плыву''. Насилу достал на пароходе место 2 класса, и то очень неудобное; потом перешли в первый, уже после Саратова. Путешествие по Волге было для меня значительно отравлено дурной погодой, шумом и суетой, неудобствами, и всего более манией пассажиров лезть на [зна]комство. Но тем не менее Волга мне очень понравилась; в самом деле, есть что-то величаво-прекрасное в её шири, в ''маэстозности'', с которой она катит свои жёлтые волны. Все время русским духом приятно пахнет. В Астрахани пересели на мелкий пароходик, а в самом устье на морскую шхуну «''Каспий''». В первую ночь была такая качка, что ''Петя-миля'' струсил и считал себя погибающим. Теперь ветер стих совершенно. Вечером приедем в ''Баку''. Пишу так мало, ибо неудобно. Пожалуйста, напишите, как Вы и Тоничка?? Наняли ли дачу и где?
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''28 May'' ''Caspian Sea''}}
My dear [[Aleksandra Hubert|Batashechka]]! I'm still on my travels. It was a week yesterday that you ran like mad after the train that was carrying me away, and today marks the 8th day of ''my voyage''. I had to barge my way onto a 2nd class place on the ship, and it was very uncomfortable; then after Saratov I moved to first. The journey along the Volga was significantly ruined for me by the bad weather, the noise and commotion, the inconvenience, and above all, the mania of the passengers to become acquainted. But nevertheless, I liked the Volga very much; in fact there's something majestic and beautiful in its expansiveness, in the ''majesty'' with which it rolls its yellow waves. There's a pleasant whiff of Russian spirit the whole time. In [[Astrakhan]] we boarded a small steamer, and at the very mouth we boarded the sea schooner "''Caspian''". On the first night there was such a pitching that ''Petya-Milya'' was panic-stricken and thought himself doomed. Now the wind has died down completely. In the evening we'll be arriving in ''[[Baku]]''. I'm writing so little because it's awkward. Please, write how you and [[Tonichka]] are?? Did you rent a dacha, and where?
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3261

2026-01-17T20:02:47Z

Tony: Inserted "stop by" / added comma for ease of reading

{{letterhead
|Date=20 May/1 June 1887
|To=[[Modest Tchaikovsky]]
|Place=[[Moscow]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1847)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 114–115
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''20-го мая''}}
Все время в Москве мне нездоровилось. Со вчерашнего дня стал принимать хинину. У меня что-то вроде того, что было в Риме: лихорадка с постоянным сосанием под ложечкой. Впрочем, сущие пустяки. Сегодня я уже вполне ''конвалесцент''. Сегодня еду в Нижний, Астрахань, Баку, Тифлис. Прошу тебя, голубчик, на пути заехать к Ипполиту, чтобы его утешить за мой обман. Да я думаю, что тебе приятно будет провести там денёк. Если тебе по причине выезда особенно нужны деньги, то можешь взять у ''О. И. Юргенсона'' за июль и август 200 р[ублей]. Я сделаю распоряжение. Засим до свиданья в Тифлисе. Обнимаю тебя, Колю и Боба. Последнего умоляю не забывать меня и хоть изредка писать немножко.
{{right|Твой П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''20th May''}}
I've been unwell the whole time in [[Moscow]]. As from yesterday I started to take quinine. I have something of the sort that I had in [[Rome]]: a fever with a constant suction in the pit of my stomach. However, a mere trifle. Today I'm already quite the ''convalescent''. I'm leaving today for [[Nizhny]], [[Astrakhan]], [[Baku]], [[Tiflis]]. I beg you, golubchik, to stop by [[Ippolit]] on the way, to make amends for my deception. Indeed, I think that you will find it pleasant to spend a day there. If you are especially in need of money because of the journey, then you may take 200 rubles for July and August from ''[[Osip Jurgenson|O. I. Jurgenson]]''. I have given instructions. With that, until we meet in [[Tiflis]]. I hug you, [[Nikolay Konradi|Kolya]] and [[Bob]]. I beg the latter not to forget me and to write a little to me occasionally.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3253

2026-01-17T19:49:26Z

Tony:

{{letterhead
|Date=9/21 May 1887
|To=[[Pyotr Jurgenson]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2567)
|Publication={{bib|1952/58|П. И. Чайковский. Переписка с П. И. Юргенсоном ; том 2}} (1952), p. 61 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 109–110
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''9 мая''}}
{{centre|Милый друг!}}
Я кончил все. Высылаю завтра почтой 1) 3-е действие, которое нужно отправить к Баталиной, и 2) интродукцию, которую можно прямо отдать ''Н. Л. Лангеру''. Сам я еду сегодня в Петербург. Меня вызывают туда по случаю смертельной болезни Н. Д. Кондратьева, желающего меня видеть. Бог знает сколько времени там останусь; надеюсь, однако, что меньше чем через неделю буду уже в Москве.

Господи, как я рад, что кончил эту ужасно длинную и кропотливую работу! Был бы теперь совершенно счастливый человек, если бы меня не огорчала болезнь бедного Кондратьева!

До свиданья, будь здоров. Всем Вашим кланяюсь.
{{right|Твой П. Чаиковский}}

|Translated text={{right|''9 May''}}
{{centre|Dear friend!}}
I've finished everything <ref name="note1"/>. In the post tomorrow I'm sending you 1) the 3rd act, which needs to go off to [[Batalina]] <ref name="note2"/>, and 2) the introduction, which can be given directly to ''N. L. Langer'' <ref name="note3"/>. I'm taking myself off to [[Petersburg]] today. I've been summoned there because [[Nikolay Kondratyev|N. D. Kondratyev]] is mortally ill, and he wants to see me. God knows how long I'll stay there; however, I hope within a week to be in [[Moscow]].

Lord, how glad I am to have finished this drawn-out and painstaking work! I would now be a completely happy man, were it not for poor [[Kondratyev]]'s distressing illness!

Until we meet, keep well. My regards to everyone.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">Tchaikovsky is referring to his opera [[The Enchantress]].</ref>
<ref name="note2">[[Aleksandra Hubert]] (née Batalina) was checking Tchaikovsky's manuscript for errors. See [[Letter 3252]] to her, written the same day.</ref>
<ref name="note3">Nikolay Leontyevich Langer, librarian at the [[Moscow]] Conservatory, who was commissioned by [[Pyotr Jurgenson]] to make the solo piano arrangement of the opera.</ref>
</references>

Letter 3250

2026-01-17T19:45:21Z

Tony: Inserted question mark

{{letterhead
|Date=7/19 May 1887
|To=[[Praskovya Tchaikovskaya]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3274)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 107–108
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''7-го мая'' ''Майданово''}}
Паничка! Работу свою я, Бог даст, кончу послезавтра и в этот же день уезжаю в Петербург. Я не знаю, известно ли тебе, что бедный Н. Д. Кондратьев безнадёжно болен? Он по желал непременно меня видеть, и я не могу не ехать. Постараюсь остаться как можно меньше, но более определённо напишу из Петербурга. Зато уж теперь я поеду прямо к вам; поездка в Каменку отменена, ибо Саша уезжает 10-го за границу и я обещался навестить её на возвратном пути с Кавказа. Паня, дорогая, и ты, Толя, не сердитесь на меня. Ей Богу, не виноват; ведь я всей душой стремлюсь к Вам уж давно, и для меня это откладыванье ужасно тяжко, но что же делать. Я нисколько не раскаиваюсь, впрочем, что решился здесь кончить «''Чародейку''»; путешествие моё было бы для меня несносно, если бы я уехал не кончивши. Не буду назначать дня когда приеду, но верь, что все будет сделано, чтобы как можно скорее приехать.

Я страшно расстроен и огорчён болезнью бедного Ник[олая] Дмитриев[ича]. У бедной Новиковой ни одной дачи не нанято; она в отчаянии.

Целую и обнимаю крепко вас обоих.
{{right|П. Чайковский}}

Ради Бога, попроси ''Варв[ару] Мих[айловну] и Миха[ила] Мих[айловича] Иппол[итовых]-Ив[ановых]'' не уезжать до моего приезда. Мне ужасно хочется их видеть.

|Translated text={{right|''7th May'' ''[[Maydanovo]]''}}
[[Panichka]]! God willing, my work <ref name="note1"/> should be finished the day after tomorrow, and I'll be leaving for [[Petersburg]] the same day. I don't know whether you're aware that poor [[Nikolay Kondratyev|N. D. Kondratyev]] is hopelessly ill? He is desperate to see me, and I can't not go. I'll try to keep my stay as brief as possible, but will certainly write more from [[Petersburg]]. Then I shall come directly to you; the [[Kamenka]] trip has been cancelled, because [[Sasha]] is leaving for abroad on the 10th, and I've promised to visit her on my return journey from the Caucuses. [[Panya]], my dear, and you too [[Tolya]], don't be angry with me. My God, it's not my fault; after all, I've been yearning with all my heart to see you for ages, and this postponement is terribly difficult for me, but what can be done? Although I don't regret in the least that I decided to finish "''[[The Enchantress]]''" here; it would have been unbearable for me to travel if I'd left before it were completed. I shan't give a firm date for my arrival, but be assured that everything will be done so that I can arrive as soon as possible.

I'm terribly upset and distressed about poor [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]]'s illness. Poor Novikova <ref name="note2"/> doesn't have a single dacha for rent; she is in despair.

I kiss and hug you both tightly.
{{right|P. Tchaikovsky}}
For God's sake, ask ''[[Varvara Zarudnaya|Varvara Mikhaylovna]] and [[Mikhail Ippolitov-Ivanov|Mikhail Mikhaylovich Ippolitov-Ivanov]]'' not to leave before I arrive. I terribly want to see them.
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">Tchaikovsky was finishing off the orchestration of his opera [[The Enchantress]].</ref>
<ref name="note2">Nadezhda Vasilyevna Novikova, who was the owner of the [[Maydanovo]] estate where Tchaikovsky was renting a dacha.</ref>
</references>

Letter 3248

2026-01-17T19:42:03Z

Tony:

{{letterhead
|Date=1/13 May 1887
|To=[[Modest Tchaikovsky]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1846)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 105–106
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''1-го мая'' с[ело] Майданово}}
Поздравляю с 37! Гм, гм!... А мне 47! Гм! Гм....

Ты, я думаю, очень удивился моей телеграмме из Москвы, мы посылали её с Ларошем, у которого я полчаса вчера просидел. Ездил я на один день ради ''серебряной свадьбы'' Альбрехта и вернулся с курьерским. Сегодня опять та же каторжная работа. Разом получил и от тебя и от Эммы утешительные известия о Н[иколае] Д[митриевиче]. Но надолго ли это?

Рука Лароша срослась, но он ещё не выходит и рука забинтована. Ничего не сделал за все время. Как Москва мне показалась противна, и как я живо чувствовал вчера всю прелесть деревни и одиночества.

Обнимаю.
{{right|П. Чайковский}}
Итак, решай—ехать мне или нет в Петербург.

|Translated text={{right|''1st May'' [[Maydanovo]] village}}
Congratulations on being 37! Hmm, Hmm!... And I'm 47! Hmm! Hmm...

I think you were very surprised by my telegram from [[Moscow]] <ref name="note1"/> that I sent with [[Laroche]], with whom I sat with for half-an-hour yesterday. I went for one day for the sake of [[Albrecht]]'s ''silver wedding'', and came back on the express. Today it's been the same drudgery again <ref name="note2"/>. I received comforting news about [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]] simultaneously both from you and [[Emma]] <ref name="note3"/>. But how much longer can this last?

[[Laroche]]'s hand is on the mend, but he's still not going out and his hand is bandaged. I didn't do anything the whole time. How [[Moscow]] appals me, and how alive I felt yesterday in the midst of delightful countryside and solitude.

I hug you.
{{right|P. Tchaikovsky}}
So then, make up your mind whether to meet me in [[Petersburg]] or not.
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">The composer's telegram to [[Modest Tchaikovsky]] has not survived.</ref>
<ref name="note2">Tchaikovsky was working on the orchestration of the third act of his opera [[The Enchantress]].</ref>
<ref name="note3">Letters from [[Modest Tchaikovsky]] and [[Emma Genton]], dated 29 April/10 May 1887.</ref>
</references>

Letter 3246

2026-01-17T19:38:54Z

Tony: Omitted "with" to avoid repetition

{{letterhead
|Date=29 April/11 May 1887
|To=[[Vladimir Stasov]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Saint Petersburg]] (Russia): {{RUS-SPsc}} (ф. 738, No. 343, л. 62–64)
|Publication={{bibx|1909/10|Русская мысль}} (1909), No. 3, p. 147–148 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 103–104
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''29 апр[еля] 1887 г[ода]''}}
{{centre|Многоуважаемый Владимир Васильевич!}}
Сердечно благодарю Вас, что вспомнили меня. Обе статьи Ваши я читал, ибо получаю «''Истор[ический] вестник''», но радуюсь тем не менее присылке Вашей, ибо, во 1-х, вижу в этом признак дружественного расположения Вашего, которое мне весьма ценно, а во 2-х, мне приятно иметь среди моих книг ту, которую Вы посвятили памяти Бородина. Покойный оставил во мне самое симпатичное воспоминание. Мне чрезвычайно по душе была его мягкая, утончённая, изящная натура. Горько подумать, что его нет больше на свете!

Писем от Листа у меня нет. Мне не доводилось встречаться и не удавалось познакомиться с ним, если не считать мимолётной встречи в Байрейте в 1876 г[оду]. В прошлом году мне подарили великолепный портрет его. Так как мне хотелось иметь на этом портрете надпись, то я написал Листу, прося на клочке бумажки написать «такому-то такой-то» {{*}}. Но Лист письма моего не понял и прислал свою карточку с надписью при очень любезной записочке в несколько слов. Полагаю, что эту записочку нельзя считать письмом, поэтому и не посылаю её Вам. В Москве должны быть его письма у Юргенсона. Помню что 2 г[ода] тому назад Лист предлагал Юргенсону приобресть транскрипцию марша из «Парсиваля». По этому поводу у них была оживлённая переписка. Я буду на днях в Москве и скажу Юргенсону, чтобы он собрал письма Листа и прислал Вам. Затем сомневаюсь, чтобы у кого-нибудь могли быть в Москве письма от Листа, если не считать ''Зилоти'' (пианиста), который теперь в Лейпциге и, наверное, уже отдал свой вклад в приготовляющийся сборник. (Зилоти щается в кругу приближенных к Листу.)

Будьте здоровы, добрейший Владимир Васильевич! Ещё раз благодарю Вас.
{{right|Ваш П. Чайковский}}
Если Вам интересно знать мнение моё о Бородине как о музыканте, то я когда-нибудь сообщу его Вам.
-----
{{*}} Я имел в виду прилепить этот кусочек

|Translated text={{right|''29 April 1887''}}
{{centre|Most respected [[Vladimir Vasilyevich]]!}}
My heartfelt thanks to you for remembering me. I had read both your articles, because I receive the "''Historical Bulletin''", but nevertheless I rejoice at your sending them, because, firstly, I see in this a sign of your friendly disposition, which is most precious to me, and secondly, I am pleased to have amongst my books the one that you dedicated to [[Borodin]]'s memory. The deceased left me with the most endearing memories. His gentle, refined, graceful nature was exceptionally close to my heart. It is bittersweet to think that he is no longer in the world!

I have no letters from [[Liszt]]. I never had occasion to meet him and did not manage to become acquainted with him, save for a fleeting encounter with him in [[Bayreuth]] in 1876. Last year I was given a magnificent portrait of him. Since I wanted to have an inscription with this portrait, I wrote to [[Liszt]], asking him to write "to such-and such" on a piece of paper {{*}}. But [[Liszt]] did not understand my letter, and sent his own card with an inscription along with a very gracious note of a few words. I believe that this note cannot be considered a letter, and therefore I am not sending it to you. [[Jurgenson]] in [[Moscow]] should have letters from him. I recall that 2 years ago, [[Liszt]] offered [[Jurgenson]] his transcription of the march from "Parsifal". They had a lively correspondence regarding this matter. I shall be in [[Moscow]] in a few days and will tell [[Jurgenson]] to collect [[Liszt]]'s letters and send them to you. Then I doubt that anyone else in [[Moscow]] might have letters from [[Liszt]], save for ''[[Ziloti]]'' (the pianist), who is now in [[Leipzig]], and will surely have already contributed to the collection in preparation. ([[Ziloti]] moves in the circle of those close to [[Liszt]].)

Keep well, most kind [[Vladimir Vasilyevich]]! Thank you once again.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
If you are interested in knowing my opinion about [[Borodin]] as a musician, then I shall tell you one day.
-----
{{*}} I had intended framing this piece.
}}

Letter 3227

2026-01-17T19:23:37Z

Tony: "such as" to "such a" due to context

{{letterhead
|Date=18/30 April 1887
|To=[[Camille Saint-Saëns]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=French
|Autograph=Dieppe (France): {{F-DI}}
|Publication={{bibx|1968/16|Revue de musicologie}}, tom 64 (1968), no. 1, p. 83 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 92
|Notes=Published online at https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b531998995/f13.item.r=Tchaikovsky
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=French
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|18/{{sic|20|30}} Avril [18]87}}
Nos lettres se sont croisées! La vôtre me touche vivement et me fait en même temps beaucoup de peine, car je V[ou]s jure que je ''ne puis venir''. Il y a des moments où mes nerfs sont dans un tel état, que l'isolement devient tout à fait obligatoire. De grâce, cher et très respecté ami, ne m'en veuillez pas. Je suis à tout jamais Votre fervent admirateur et dévoué ami.
{{right|P. Tschaïkovsky}}

|Translated text={{right|18/{{sic|20|30}} April 1887}}
Our letters have crossed <ref name="note1"/>! Yours is most touching, and at the same time, most upsetting, for I swear to you I ''cannot come''! There are times when my nerves are in such a state that isolation becomes quite obligatory. For goodness sake, my dear and respected friend, don't be angry with me. I am forever your fervent admirer and devoted friend.
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">[[Saint-Saëns]]'s letter inviting Tchaikovsky to conduct at one of his concerts has not survived.</ref>
</references>

Letter 3244

2025-03-03T11:46:24Z

Tony: Punctuation for clarity of meaning

{{letterhead
|Date=28 April/10 May 1887
|To=[[Illarion Vorontsov-Dashkov]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Moscow]] (Russia): {{RUS-Mcl}} (ф. 829)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 102
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{centre|Ваше сиятельство!}}
Два месяца тому назад я счёл своим долгом обратить Ваше внимание на грустное положение, в котором находится Московская опера, и на будущность, ей угрожающую. Мною руководили с одной стороны, любовь к русскому искусству, а с другой, глубокая вера в просвещённое и патриотическое отношение Ваше к этому предмету, столь знаменательно выразившееся в образцовой переорганизации наших театров в обеих столицах. Те же чувства заставляют меня ещё раз беспокоить Ваше сиятельство в настоящую минуту перед закрытием сезона, когда угрожавшее будущее накануне осуществления: ''здешнее театральное управление распускает лучшие, незаменимые элементы московской труппы'' так, что в будущем сезоне безусловно невозможно будет располагать даже посредственным ансамблем для исполнения серьёзного репертуара. Питаю надежду, что Вы примете во внимание мою убедительнейшую просьбу и предохраните московскую оперу от неминуемого падения, которое несомненно, если властная рука Ваша не защитит её.

Имею честь быть Вашего сиятельства покорнейший слуга,
{{right|П. Чайковский}}
28 апреля 1887 г[ода].

|Translated text={{centre|Your Excellency!}}
Two months ago, I considered it my duty to draw to your attention the sad situation in which the [[Moscow]] opera finds itself, and the threat to its future. While on the one hand I was guided by a love for Russian arts, on the other I had a deep conviction in your enlightened and patriotic attitude to this matter, which has such significance for the reorganisation of the foundations of our theatres in both capitals. The same sentiments once again compel me to disturb Your Excellency at the present moment before the closure of the season, when its future is under threat from ''the local theatre management dissolving the best and irreplaceable members of the [[Moscow]] company'', so that next season it will undoubtedly be impossible to assemble even a mediocre ensemble to perform a serious repertoire. I nurture the hope that you will take into account my most earnest request and protect the [[Moscow]] opera from an imminent demise, which is certain unless your authoritative hand does not defend it.

I have the honour to be Your Excellency's humble servant,
{{right|P. Tchaikovsky}}
28 April 1887.
}}

Letter 3241

2025-03-03T11:25:27Z

Tony: "Ddear" to "Dear"

{{letterhead
|Date=26 April/8 May 1887
|To=[[Anatoly Tchaikovsky]] and [[Praskovya Tchaikovskaya]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3273)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 100
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''26 апр[еля 18]87'' ''с[ело] Майданово''}}
Паничка, милая, дорогая, и ты, Анатоша, простите меня, но я ещё на несколько времени откладываю свой отъезд. Я решил здесь, без всякой помехи, уж заодно кончить всю свою работу. Посудите, мои милые, разумно ли после такой зимы и такой весны, т. е. после всей ужасной усталости, испытанной мной, ехать, не отделавшись окончательно от тяжёлой обузы. Путешествие и пребывание в Каменке и у вас будет отравлено совершенно, если я не буду совершенно свободен. Притом же я здесь вчетверо скорее кончу работу, нежели там. Там слишком жарко, слишком хорошо, чтобы работать. Мне осталось работы никак не больше как на неделю или самое большее на 10 дней. Одним словом, всё-таки очень скоро увидимся. В Каменке уж знают, что я никак не больше нескольких деньков пробуду. Милые, голубчики, простите! До скорого свиданья. Целую, обнимаю.
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''26 April 1887'' ''[[Maydanovo]] village''}}
Dear [[Panichka]], darling, and you [[Anatosha]], forgive me, but I'm putting off my departure for a little while again. I've decided to finish my work here all at once, without any interruption at all. You must judge, my dears, whether it's sensible after such a winter and spring, i.e. after all the terrible exhaustion I've had, to go without finally freeing myself from this heavy burden? Travelling and staying at [[Kamenka]] and with you will be thoroughly spoiled if I'm not completely free. Besides, I'm four times more likely to finish my work here than there. It's too hot, too good to work there. I've no more than a week or at most 10 days of work remaining. In short, I'll still be seeing you very soon. They already know at [[Kamenka]] that I won't be staying more than a few days. Dear, golubchiks, forgive me! See you soon. Hugs and kisses.
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3240

2025-03-03T11:15:25Z

Tony:

{{letterhead
|Date=26 April/8 May 1887
|To=[[Aleksandra Hubert]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 56)
|Publication={{bibx|1918/15|Прошлое русской музыки. Материалы и исследования, том 1}} (1920), p. 38–39 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 99–100
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|26 апр[еля]}}
{{centre|Дорогая Баташа!}}
Посылаю Вам 4-ое действие. Потрудитесь с ним сделать тоже, что с предыдущим, но ещё две вещи: 1) ''нужно выставить буквы'', причём я принял за правило начинать каждый № с буквы {{und2|A}} и выставлять их не скупо и 2) по возможности (причём, может быть, и Тоничка иногда поможет) посматривать насчёт забытых диэзов, бемолей и т. д.

Пожалуйста, простите, голубушка, что сваливаю на Вас столько скучного дела, но знайте, что ведь я не намерен заставлять Вас даром трудиться, что Вы должны содрать с меня и Юргенсона как можно больше денег. Чем более Вы возьмёте, тем мне легче на душе, ибо я знаю, как много скуки Вам от работы. Я остаюсь здесь пока не кончу третьего действия.

Обнимаю Вас.
{{right|П. Ч.}}
Что если бы Вы навестили меня в будущую субботу? Уж то-то я рад бы был! Спасибо беззубке-бородатке за письмо.

|Translated text={{right|26 April}}
{{centre|Dear [[Batasha]]!}}
I'm sending you the 4th act <ref name="note1"/>. Please take the same pains as with the preceding ones, and two further things: 1) ''the addition of letters'', which as a rule I start each number with letter {{und2|A}} and use them liberally, and 2) if possible (and here perhaps [[Tonichka]] might also be of some assistance) to check for forgotten sharps, flats, etc.

Please forgive me, golubushka, for landing you with such tedious matters, but be assured that I have no intention of forcing you to work without reward, and you must shake me and [[Jurgenson]] down for as much money as possible. The more you take, the lighter my soul shall be, because I know how tedious this work is for you. I'm staying here until I finish the third act.

I hug you.
{{right|P. T.}}
What if you were to visit me next Saturday? I should be glad of that! Thank the bearded toothless one for his letter <ref name="note2"/>.
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">The full score of the opera [[The Enchantress]].</ref>
<ref name="note2">Letter from [[Nikolay Hubert]] to Tchaikovsky, dated 23 April/5 May 1887.</ref>
</references>

Letter 3237

2025-03-03T11:03:22Z

Tony: "Sinoitskaya" and other spelling to "Sionitskaya"

{{letterhead
|Date=23 April/5 May 1887
|To=[[Pyotr Jurgenson]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2565)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 97
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''23 апр[еля]''}}
Я дирижировал ''ариозо'' по театральному клавираусцугу, и никакой партитуры не было. Это могут засвидетельствовать Вурм, Христофорова, Панаева и множество лиц. Оркестровые голоса я дал певице Сионицкой.

Необходимо переписать ещё, ибо на меня надеяться нельзя—у меня положительно нет партитуры.
{{right|П. Чайковский}}
''Панаева в Петербурге. Адресовать ей можно в Мар[иинский] театр''.

|Translated text={{right|''23 April''}}
I conducted the ''arioso'' from the theatre's piano reduction, and there was no full score <ref name="note1"/>. Wurm <ref name="note2"/>, [[Khristoforov]] <ref name="note3"/>, [[Panayeva]] and any number of people can attest to this. I gave the orchestral parts to the singer Sionitskaya <ref name="note4"/>.

If it's necessary to copy out another, then I couldn't be expected to do that—I certainly don't have the full score.
{{right|P. Tchaikovsky}}
''[[Panayeva]] is in [[Petersburg]]. She can be addressed via the Mariinsky Theatre.
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">On 5/17 March 1887, Tchaikovsky himself conducted Kuma's Arioso (Act I, No. 4) and the Tumblers' Dance (Act I, No. 7) at a Philharmonic Society concert in [[Saint Petersburg]], with [[Aleksandra Panayeva-Kartsova]] as Kuma.</ref>
<ref name="note2">Vasily Vasilyevich Vurm (1826-1914), a director of the [[Saint Petersburg]] Philharmonic Society.</ref>
<ref name="note3">[[Nikolay Khristoforov|Nikolay Osipovich Khristoforov]] (1836-1892), director of the central music library of the Imperial Theatres.</ref>
<ref name="note4">Mariya Adrianovna Deysha-Sionitskaya (1859-1932), soprano with the Mariinsky Theatre in [[Saint Petersburg]].</ref>
</references>

Letter 3236

2025-03-02T11:27:51Z

Tony: Added commas for ease of reading

{{letterhead
|Date=23 April/5 May 1887
|To=[[Emiliya Pavlovskaya]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Moscow]] (Russia): {{RUS-Mt}} (Pavlovskaya collection)
|Publication={{bibx|1940/226|Чайковский на Московской сцене}} (1940), p. 386 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 96
}}

==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Luis Sundkvist
|Original text={{right|23 апр[еля 18]87}}
{{centre|Дорогая, милая Эмилия Карловна!}}
Как я обрадовался Вашим немногим строчкам, и как Вы предупредили меня! Я именно сегодня собирался написать Вам несколько слов, чтобы попросить Вас сообщить мне, здоровы ли Вы, когда и куда уезжаете. Пожалуйста, от времени до времени летом сообщайте мне о себе весточки. Адресуйте: ''Тифлис, Окружной суд, Анатолию Ильичу Чайковскому'', для перед[ачи] и т. д.

Вот уже 5 недель, что я без устали работаю, но всё-таки инструментовка ''«Чародейки»'' ещё не кончена. Дней через 5 я уезжаю на Кавказ. Юргенсону я сейчас написал, чтобы, если не выслано, он выслал немедленно. Всё давно готово, и я не понимаю, в чём задержка!

Целую крепко Ваши ручки.
{{right|Ваш, П. Чайковский}}
Сергею Евграфовичу кланяюсь.

|Translated text={{right|23 April 1887}}
{{centre|Dear and kind [[Emiliya Karlovna]]!}}
How glad I was over those few lines from you, and how you managed to anticipate me! For precisely today I was planning to write you a few words to ask you to tell me whether you were well, and also when you would be going away and where to <ref name="note1"/>. Please let me hear from you every now and then during the summer. Would you address your letters like this: ''[[Tiflis]], Circuit Court, [[Anatoly Ilyich Tchaikovsky]]'', for forwarding to, etc.

I have now been working untiringly for five weeks, but the orchestration of "''[[The Enchantress]]''" is still not complete. In five days' time or so, I shall be leaving for the Caucasus <ref name="note2"/>. I have just written to [[Jurgenson]] requesting him, in case it hasn't been dispatched to you yet, to send it immediately <ref name="note3"/>. It has all been ready for a long time, and I don't understand what's holding things up!

I kiss your hands warmly.
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
Regards to Sergey Yevgrafovich <ref name="note4"/>.
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">In her letter to Tchaikovsky of 21 April/3 May 1887, [[Emiliya Pavlovskaya]] had mentioned that she and her husband would be leaving [[Saint Petersburg]] on 8/20 May to go to Ryazan, and afterwards to [[Kharkov]], where she was due to sing in ten performances at the local opera-house. [[Pavlovskaya]]'s letter has been published in {{bibx|1940/226| Чайковский на московской сцене}} (1940), p. 385–386</ref>
<ref name="note2">Tchaikovsky did not in fact embark on his journey to the Caucasus until almost a month later. On 9/21 May 1887, he set off from [[Maydanovo]] and went to [[Saint Petersburg]]. Leaving the Imperial capital on 16/28 May, he first headed for [[Moscow]], where he spent three days, before, finally, on 20 May/1 June, boarding a train to [[Nizhny Novgorod]]. From there he travelled down the Volga on a steamer, arriving at [[Astrakhan]] on 26 May/7 June. After crossing the Caspian Sea on a schooner, he disembarked in [[Baku]] and there took a train to [[Tiflis]], where he arrived on 30 May/12 June. He stayed there with his brother [[Anatoly]]'s family until 11/23 June — note by Vasily Kiselev in {{bibx|1940/226| Чайковский на московской сцене}} (1940), p. 387</ref>
<ref name="note3">In her letter of 21 April/3 May 1887, [[Pavlovskaya]] had pointed out that the piano reduction of [[The Enchantress]] — made by Tchaikovsky himself and recently published by [[Jurgenson]] in [[Moscow]] — had not yet arrived in [[Saint Petersburg]]. She asked Tchaikovsky to press [[Jurgenson]] to dispatch a copy as soon as possible because otherwise she would not have time to study her part. See also Tchaikovsky's [[Letter 3234]] and [[Letter 3235]] to [[Pyotr Jurgenson]], written on the same date.</ref>
<ref name="note4">[[Emiliya Pavlovskaya]]'s husband, Sergey Yevgrafovich Pavlovsky (1846–1915), was also a singer (a baritone) and a member of the [[Saint Petersburg]] Mariinsky Theatre's troupe. This note was written on the side of the page.</ref>
</references>

Letter 3232

2025-03-02T11:13:55Z

Tony:

{{letterhead
|Date=20 April/2 May 1887
|To=[[Modest Tchaikovsky]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1843)
|Publication={{bib|1955/37|П. И. Чайковский. Письма к близким}} (1955), p. 378 (abridged) {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 94–95 {{bib|1981/81|Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography}} (1981), p. 376 (English translation; abridged)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''20 апр[еля]''}}
Я все ещё здесь. Работаю страшно и всё-таки не могу никак дойти до конца 4-го действия. Должно быть, ещё дня 4 или 5 проработаю. Новичиха здесь. Все такая же; она продала лес и имеет деньги. Хотя мне очень хорошо здесь живётся, но из Каменки и из Тифлиса зовут поскорей ехать, и это меня суетит и тревожит. Думаешь ли ты о новой пиэсе? Есть ли уже план? Вчера меня совершенно очаровал рассказ ''Чехова'' в «Нов[ом] времени». Не правда ли, большой талант? Никому не пишу, не вижу никого и так вдался в «Чародейку», что точно будто я сам действующее лицо. Целую тебя и Колю. Я думаю, у него скоро экзамены.
{{right|Твой П. Чайковский}}
''Боб'' престранно со мной поступил, т. е. выказал непостижимое пренебрежение и невнимание.

Завтра я высылаю тебе 100 р[ублей].

|Translated text={{right|''20 April''}}
I'm still here. I'm working terribly hard and yet I'm still nowhere near the end of the 4th act <ref name="note1"/>. I must still have another 4 or 5 days of work. Novichikha <ref name="note2"/> is here. Nothing has changed: she sold the forest and has the money. Although living here suits me very well, they are too quick to call on me from [[Kamenka]] and from [[Tiflis]], which is bothersome and a nuisance for me. Are you thinking about a new play? Have you come up with a plan? Yesterday I was utterly captivated by ''[[Chekhov]]''{{'}}s story in the ''New Time'' <ref name="note3"/>. Is that not a great talent? I write to no-one, I see no-one, and I'm away into "[[The Enchantress]]" as if I were a character in it myself. I kiss you and [[Nikolay Konradi|Kolya]]. I think he will be taking his examinations soon.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
''[[Bob]]'' has been behaving strangely towards me, i.e. showing an unfathomable disdain and inattentiveness.

Tomorrow I'm sending you 100 rubles.
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">Tchaikovsky was orchestrating the last act of his opera [[The Enchantress]].</ref>
<ref name="note2">Nadezhda Vasilyevna Novikova, who was the owner of the [[Maydanovo]] estate where Tchaikovsky was renting a house.</ref>
<ref name="note3">[[Anton Chekhov]]'s short story ''The Laymen'' (Миряне) was published in the [[Saint Petersburg]] newspaper ''New Time'' (Новое время) on 18/30 April 1887.</ref>
</references>

Letter 3231

2025-03-02T11:11:54Z

Tony:

{{letterhead
|Date=19 April/1 May 1887
|To=[[Aleksandra Svyatlovskaya]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 8)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 94
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''19 апр[еля]''}}
{{centre|Многоуважаемая Александра Владимировна!}}
Очень рад, что легко могу исполнить Ваше желание. Я сейчас написал ''П. И. Юргенсону'', прося его выдать Вам экземпляр «''Чародейки''». Желаю Вам приятно провести лето и хорошенько отдохнуть.

Искренно преданный и уважающий Вас,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''19 April''}}
{{centre|Most respected [[Aleksandra Svyatlovskaya|Aleksandra Vladimirovna]]!}}
I'm very glad that I can easily satisfy your wish <ref name="note1"/>. I have just written to ''[[Pyotr Jurgenson|P. I. Jurgenson]]'' <ref name="note2"/>, asking him to supply you with a copy of "''[[The Enchantress]]''". I wish you a pleasant summer, and a decent rest.

Your sincerely devoted and respectful,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">Tchaikovsky was replying to [[Aleksandra Svyatlovskaya]]'s letter dated 17/29 April 1887, in which she asked if it would be possible to have a complimentary copy of the vocal-piano reduction of Tchaikovsky's opera [[The Enchantress]].</ref>
<ref name="note2">See [[Letter 3230]] to [[Pyotr Jurgenson]], 19 April/1 May 1887.</ref>
</references>

Letter 3230

2025-03-02T10:57:01Z

Tony:

{{letterhead
|Date=19 April/1 May 1887
|To=[[Pyotr Jurgenson]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2563)
|Publication={{bib|1952/58|П. И. Чайковский. Переписка с П. И. Юргенсоном ; том 2}} (1952), p. 59–60 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 94
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''19 апр[еля]'' ''Майданово''}}
{{centre|Милый друг!}}
''Святловская'', уезжая за границу, просит разрешения приобресть экземпляр «''Чародейки''». Так как она вероятно будет одной из исполнительниц, то я ничего не имею против того, чтобы она получила оперу. Я, хотя наврал ''Сен-Сансу'', что нездоров, — но тем не менее мои нервы действительно крайне утомлены усиленной работой. На этой неделе кончу и привезу 4-ое действие. Вероятно, в пятницу или в субботу я буду в Москве.

А пока до свиданья.
{{right|Твой, П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''19 April'' ''[[Maydanovo]]''}}
{{centre|Dear friend!}}
''[[Svyatlovskaya]]'', leaving for abroad, has asked if she might obtain a copy of "''[[The Enchantress]]''" <ref name="note1"/>. Since she will probably be one of its performers, then I have no objection to her having a copy of the opera. Despite having lied to [[Saint-Saëns]] about my health <ref name="note2"/>, my nerves really are extremely frayed from working too hard. This week I'll bring you the completed 4th act <ref name="note3"/>. I'll probably be in [[Moscow]] on Friday or Saturday.

Meanwhile, until we meet.
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
}}

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">Letter from [[Aleksandra Svyatlovskaya]] to Tchaikovsky, dated 17/29 April 1887.</ref>
<ref name="note2">See [[Letter 3227]] to [[Camille Saint-Saëns]], 18/30 April 1887.</ref>
<ref name="note3">Tchaikovsky was orchestrating the final act of his opera [[The Enchantress]].</ref>
</references>

Letter 3226

2025-03-02T10:52:24Z

Tony: "is" to "has" for clarity of meaning

{{letterhead
|Date=15/27 April 1887
|To=[[Anatoly Tchaikovsky]] and [[Praskovya Tchaikovskaya]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3272)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 92
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''с[ело] Майданово'' 15 апр[еля]}}
Паничка и Толя! Не сердитесь на меня, но я все ещё здесь. Оказалось, что если я не засяду и не кончу инструментовки ещё одного действия, то опера моя просто не поспеет к сроку. Поэтому я решился уехать только когда кончу ещё одно действие. Сижу целые дни. Но ''клянусь'', что не позже конца месяца выезжаю. Если бы вы знали, как мне скорее хочется быть у Вас! Паничка, нанимай дачу как можно лучше и чтобы ''Пете-миле'' была просторная комната. Целую ручки Пани и щечки Толи.
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Maydanovo]] village'' 15 April}}
[[Panichka]] and [[Tolya]]! Don't be angry with me, but I'm still here. It turns out that if I don't sit down and finish the instrumentation of yet another act, then my opera simply won't be ready in time <ref name="note1"/>. I've been stuck here for days. But I ''swear'' that I'll leave before the end of the month. If only you knew how much I wanted to be with you soon! [[Panichka]], rent the best possible dacha, so that ''Petya-mille'' has a spacious room. I kiss [[Panya]]'s hands and [[Tolya]]'s cheeks.
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">Tchaikovsky was orchestrating the fourth act of his opera [[The Enchantress]].</ref>
</references>

Letter 3225

2025-03-01T11:54:48Z

Tony:

{{letterhead
|Date=12/24 April 1887
|To=[[Pyotr Jurgenson]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2592)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 91
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text=Пожалуйста, пришли ''С. И. Танееву'' стр[аницу] 322 (по прежней нумерации) 4 д[ействия] «Чародейки». Он сделает там поправку очень значительную.
{{right|Твой, П. Чайковский}}
Пошли её в консерваторию.

|Translated text=Please, send ''[[Sergey Taneyev|S. I. Taneyev]]'' page 322 (by the former numbering) from Act 4 of "''[[The Enchantress]]''". He's making a very important correction there.
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
Send it to the Conservatory.
}}

Letter 3224

2025-03-01T11:53:59Z

Tony: Omitted "the" to avoid repetition

{{letterhead
|Date=10/22 April 1887
|To=[[Pyotr Jurgenson]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2562)
|Publication={{bib|1952/58|П. И. Чайковский. Переписка с П. И. Юргенсоном ; том 2}} (1952), p. 59 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 90–91
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''10 апр[еля] 1887'' ''с[ело] Майданово''}}
{{centre|Милый друг!}}
Отвечаю по пунктам:

1) Я думаю, что в провинцию можно давать «''Чародейку''» без всякого условия. Ведь все равно раньше октября нигде её не поставят. Или можно будет так и говорить: «дескать, ставьте не раньше 1-го ноября». Кажется, что по условию с театром я, впрочем, и не имею права позволять ставить оперу раньше.

2) С ''Мамонтовым'' прошу тебя решать по усмотрению. С ним-то конечно церемониться нечего. Пускай платит не меньше, чем он платил Р[имскому]-Корсакову за «Снегурочку».

3) 2-х ручное переложение надо отдать непременно ''Баташе''. Ты ошибаешься, думая, что она задержит. Наверное нет. Она усидчивее и усерднее, чем кто бы то ни было.

4) Пускать ли в продажу раньше 1-го представления, это тебе лучше решить. Мне кажется, что лучше нет, т. е. не пускать. А впрочем, это уж совершенно твоё дело.

5) ''Рубинштейну'' я не обещал и не мог обещать «''Чародейку''», ибо она уже давно отдана императорскому театру. Он меня действительно просил, но я отклонил эту просьбу так же, как и другую, престранную: ''чтобы я к сентябрю ещё новую для него опер написал''?!! Оригинал!

Я теперь засел за работу ещё упорнее и усерднее, хочу кончить во что бы то ни стало в 2 недели 4-е действие и только тогда уехать. 3-е действие, более лёгкое, сделаю на Кавказе.

Мои товарищ, адвокат Герке, обращается ко мне с просьбой, сущность которой ты узнаешь из приложений к этому письму. Отказать невозможно. Потрудись, пожалуйста, все твои издания из прилагаемого списка послать ему, а мне в счёт запиши стоимость. Пожалуйста, поручи сейчас же одному из прикащиков приготовить всю эту массу к отсылке.

Скажи Борису, что письмо его получил и очень благодарен. Вероятно, Кашкин не забыл доставить тебе моё письмо и ты уже знаешь, что вся партитура 2-го действия находится у Баташи.

Обнимаю, до свиданья!
{{right|Твой П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''10 April 1887'' ''[[Maydanovo]] village''}}
{{centre|Dear friend!}}
I'll answer point by point:

1) I think that "''[[The Enchantress]]''" can be given in the provinces without any restrictions. After all, it won't be put on anywhere before October. Or it might be better to say this: "it's not supposed to be put on before 1st November". It seems that according to the theatre's conditions, I'm not permitted to allow the opera to be staged any earlier.

2) As for ''Mamontov'', I ask you to decide at your discretion. Of course there's no need to stand on ceremony with him. Let him pay no less than he paid [[Rimsky-Korsakov]] for "The Snow Maiden".

3) The 2-handed arrangement must certainly be given to ''[[Batasha]]''. You're quite mistaken to think that she will cause a delay. Far from it. There is no-one else more diligent and hard-working.

4) It's up to you to decide whether to put it on sale before the 1st production. It seems to me that it would be better not to do so. Anyway, this is entirely your business.

5) I did not and could not have promised "''[[The Enchantress]]''" to ''[[Anton Rubinstein|Rubinstein]]'', for she was given to the Imperial Theatres long ago. He did actually ask me, but I turned down this request, along with another peculiar one: ''to write another new opera for him by September''?!! How eccentric!

I'm sitting down to work even longer and harder now, as I want to finish the 4th act at all costs in 2 weeks, before I leave. I'll do the 3rd act, which is much easier, in the Caucasus.

My classmate, the lawyer [[Gerke]], has approached me with a request, the gist of which you will discern from the enclosures with this letter. It's impossible to refuse. Please, kindly send him all your publications from the enclosed list, and put the cost on my account. Please instruct one of the clerks to prepare the whole pile for dispatch immediately.

Tell [[Boris]] that I've received the letter and I'm very grateful. [[Kashkin]] probably didn't forget to deliver my letter to you, and you already know that the whole score of the 2nd act is with [[Batasha]].

I embrace you, until we meet!
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3222

2025-03-01T11:04:03Z

Tony: Inserted "of" due to context

{{letterhead
|Date=10/22 April 1887
|To=[[Modest Tchaikovsky]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1842)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 88
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''10 апр[еля] [18]87'' г[ода] с[ело] ''Майданово''}}
{{centre|Милый Модичка!}}
Я принял героическое решение сделать теперь же всю оркестровку 4-го действия. Чувствую, что ежели этой обузы я не спущу с плеч до отъезда, то мне путешествие будет просто невыносимо. Поэтому со вчерашнего числа я сел экстраординарным образом, т. е. начинаю работать часом раньше, кончаю часом позже, за обедом нарочно почти ничего не ем и не пью, чтобы быть в работе свежим, одним [словом] напрягаю себя насколько можно без ущерба для здоровья. Но писем писать в этом состоянии невозможно; поэтому недели две ты будешь получать от меня лишь записочки в несколько слов. Я решительно никому писать не буду, кроме тебя, Н[адежды] Ф[иларетовны] и Толи, и то только по 2 слова каждому. Боже мой, как у меня сердце болит за Кондратьева. По страху и ужасу, который я испытываю при мысли, что он умрёт, я вижу, что скверный исход его болезни произведёт на меня ужасное действие. Судьба так сложилась, что Н[иколай] Д[митриевич] для нас с тобой больше чем приятель и как бы самый близкий родной. Притом же это один из тех людей, которые особенно страстно прилеплены к жизни ''quand {{sic|mème|même}}''. Пожалуйста, сообщай мне о нем. И что это за Брайтова болезнь? то же, что сахарная, или нет?

Праздники я провёл не один. У меня шесть дней прожил ''Кашкин'', Сначала я тяготился им, а когда он уехал — жаль было. Танеев тоже ночевал три ночи.

Где ты видел Сен-Санса?

Радуюсь, что дело о Вашем житье в Боржоме решено. Не знаю, заедет ли Боб ко мне по дороге. Я писал ему и просил по возможности осчастливить меня своим прибытием. Боже мой, как я люблю Боба! и как он мил! Вурм писал мне сегодня про успех Панаевой. Очень рад.

Целую, обнимаю.
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''10 April 1887'' ''[[Maydanovo]]'' village}}
{{centre|Dear [[Modichka]]!}}
I've taken the heroic decision to do the orchestration of the whole of the 4th act now. I feel that if I don't lift this weight off my shoulders before I leave, then the journey will be simply unbearable for me. Therefore, since yesterday I've been sticking to an extraordinary routine, i.e. I'm starting work an hour earlier, finishing an hour later, I deliberately eat and drink almost nothing at dinner in order to be fresh for work — in short, I'm exerting myself as much as possible without damaging my health. But it's impossible to write letters in this state; therefore, for a couple of weeks you'll only be receiving notes with a few words from me. I'll be writing to absolutely no-one besides you, [[Nadezhda Filaretovna]] and [[Tolya]], and then only a couple of words each. My God, how my heart aches for [[Kondratyev]]. From the fear and horror I feel at the thought that he might die, I can see that the horrible outcome of his illness will have an awful effect on me. Fate would have it that [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]] is not just a friend to us, but more like a member of our family. Moreover, he's one of those people who are especially attached to life ''quand {{sic|mème|même}}''. Please, tell me about him. And what is this Bright's Disease? Is it the same as diabetes?

I didn't spend the holidays alone. ''[[Kashkin]]'' lived with me for 6 days. At first he was a nuisance to me, but I was sorry when he left. [[Taneyev]] also stayed for three nights.

Where did you see [[Saint-Saëns]]?

I'm glad that the matter of your living in [[Borzhom]] has been settled. I don't know whether [[Bob]] will call in on the way. I wrote to him and asked him to cheer me up with his arrival if possible. My God, how I love [[Bob]]! And how sweet he is! Wurm wrote to me today about [[Panayeva]]'s success. I'm very glad.

Kisses and hugs.
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3221

2025-03-01T10:54:34Z

Tony: Omitted apostrophe for ease of reading

{{letterhead
|Date=7/19 April 1887
|To=[[Pyotr Jurgenson]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2561)
|Publication={{bib|1952/58|П. И. Чайковский. Переписка с П. И. Юргенсоном ; том 2}} (1952), p. 58 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 87
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''7 апр[еля] 1887 г[ода]'' ''с[ело] Майданово''}}
{{centre|Милый друг!}}
''Второе действие у меня готово''. Я отправил его сегодня с Кашкиным ''А. И. Губерт'', которая должна вписать в партитуру ''пение''. Она сделает это скоро. А ты потрудись немедленно ей доставить печатный экземпляр «''Чародейки''», с которого она будет списывать. Мне тоже ''очень нужен бы один экземпляр, пожалуйста пришли поскорее''. Я здесь остаюсь ещё по крайней мере полторы недели и надеюсь ещё хоть половину одного действия инструментовать. Вообще если буду жив и здоров, думаю кончить партитуру около половины ''июня''. На Кавказ поеду, вероятно, около 20 числа нынешнего месяца и там буду доканчивать инструментовку.

Насчёт гонорара за «''Чародейку''» не знаю что тебе сказать. Хотелось бы побольше, а с другой стороны, не хочется очень обирать тебя. Во всяком случае я думаю, что мне нужно за неё больше, чем за последнюю оперу, т. е. за «Мазепу». Когда буду в Москве, поговорим об этом.

У меня тут прогостил несколько дней Кашкин. С Танеевым часто видался. От работы я ужасно устал! И Боже мой! сколько ещё мне предстоит!!!

Хорошо бы тебе собраться с Губертами и с Соф[ьей] Ив[ановной] и приехать ко мне ну хоть в будущее воскресенье!

А пока до свиданья.
{{right|Твой, П. Чайковский}}
Буду теперь поспешно инструментовать следующее действие.

|Translated text={{right|''7 April 1887'' ''[[Maydanovo]] village''}}
{{centre|Dear friend!}}
''I have the second act ready''. I sent it today with [[Kashkin]] to ''[[Aleksandra Hubert|A. I. Hubert]]'', who should insert the ''voices'' into the score. She will do this quickly. And you will kindly deliver her a printed copy of "''[[The Enchantress]]''" forthwith, which she will be copying from. I am also ''in great need of one copy, as quickly as possible please''. I'll be staying here for at least a week and a half, and I hope to orchestrate at least half an act. In general, provided I'm alive and well, I think I'll finish the full score around the middle of ''June''. I'll probably be going to the Caucasus around the 20th of the month, and I'll finish off the instrumentation there.

As for the fee for "''[[The Enchantress]]''", I don't know what to tell you. I should have liked more, yet on the other hand I don't really want to clean you out. In any case, I think that I need more for her than for the last opera, i.e. for "[[Mazepa]]". We'll discuss this when I'm next in [[Moscow]].

[[Kashkin]] stayed here for several days. I've seen a lot of [[Taneyev]]. I'm awfully tired from working! And my God, how much more there is to do!

It would be nice if you could bring [[Sofya Ivanovna]] and the Huberts over to mine, well, next Sunday anyway!

Meanwhile, until we meet.
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
I'm now hastening to score the next act.
}}

Letter 3219a

2025-02-28T12:24:45Z

Tony: Comma before "etc." / Adjusted punctuation

{{letterhead
|Date=4/16 April 1887
|To=[[Jacques Dusautoy]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=French
|Autograph=Tübingen (Germany): {{D-Tu}}
|Publication={{bib|1994/180|Bisher unbekannte Briefe und musikalische Arbeiten Čajkovskijs}} (1994), p. 4 {{bibx|1995/75|Internationales Čajkovskij Symposium, Tübingen 1993. Bericht}} (1995), p. 21–35
}}

==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=French
|Translator=Luis Sundkvist
|Original text={{right|''4/16 Avril 1887'' ''Kline, Maïdanowo''}}
{{centre|Cher Monsieur et ami!}}
J'ai été bien ingrat vis à vis de Vous! Combien V[ou]s avez été gentil et plein d'{{sic|egards|égards}} pour moi, et combien peu je le {{sic|merite|mérite}}! Votre lettre est datée le ''27 {{sic|Fevrier|Février}}'' et c'est le 16 Avril que [je] prends enfin la plume pour V[ou]s remercier de la peine que V[ou]s V[ou]s {{sic|ètes|êtes}} donnée pour me décrire Vos impressions de la soirée-audition organisée par Mackar! Que V[ou]s dire pour obtenir Votre pardon? Le fait est que tout ce temps-ci j'{{sic|etais|étais}} si accablé par un travail {{sic|incessants|incessant}} et par {{sic|toute espèce|toutes espèces}} de soucis et d'affaires que forcément j'ai bien négligé ma {{sic|correspondence|correspondance}} et que j'ai été sans le vouloir en faute vis à vis de bien {{sic|de|des}} {{sic|pesonnes|personnes}}, dont j'apprécie l'amitié et les bons sentiments.

Il y a encore une raison pour laquelle j'ai tardé à V[ou]s répondre. Je voulais obtenir {{sic|quelquechose|quelque chose}} de précis sur la question que V[ou]s posez, notamment celle de savoir s'il y a à faire {{sic|quelquechose|quelque chose}} pour V[ou]s {{sic|aux|au}} Conservatoire de Petersbourg ou de Moscou? Eh bien, à mon très grand regret, je ne puis V[ou]s dire rien de précis ni de sûr. V[ou]s avez laissé de très bons souvenirs à Petersbourg, et on serait charmé de V[ou]s y revoir, mais on ne peut pas V[ou]s offrir une position '' sûre'' et qui pût V[ou]s convenir. Je crois que si V[ou]s aviez le courage de venir à Petersbourg à Vos risques et périls, V[ou]s finiriez peu {{sic|a|à}} peu à {{sic|acquerir|acquérir}} une belle position. Mais il faut attendre, commencer par {{sic|ce|se}} contenter de quelques leçons, être un peu {{sic|géné|gêné}} dans les premiers temps etc. etc. Mais, certainement, ce n'est pas facile tout cela! Nous causerons de tout cela à Paris où je compte venir en été. Y serez V[ou]s? Ou bien allez V[ou]s à la campagne? Je saurai par Mackar où V[ou]s trouver. En attendant je V[ou]s serre bien cordialement la main.

Votre {{sic|tres|très}} {{sic|devou|devoué}},
{{right|P. Tschaïkowsky}}

|Translated text={{right|''4/16 April 1887 [[Klin]], [[Maydanovo]]''}}
{{centre|Dear Sir and friend <ref name="note1"/>! }}
I have been very ungrateful towards you! How kind and full of consideration you have been towards me, and how little do I deserve it! Your letter is dated ''27 February'', yet it is on 16 April that I now finally take up my pen to thank you for the trouble you took in describing to me your impressions of the evening recital organized by [[Mackar]] <ref name="note2"/>! What can I say to you so as to obtain your pardon? The fact is that all this time I have been so burdened by an incessant amount of work and by all kinds of worries and business matters that I have necessarily had to neglect my correspondence considerably, and, without wishing to, I have been remiss with regard to quite a few people whose friendship and kind feelings I much appreciate <ref name="note3"/>.

There is another reason, too, why I have been slow to reply to you. I wanted to find out something specific regarding the question you asked — that is, your question as to whether there might be something for you to do at the [[Petersburg]] or [[Moscow]] Conservatory <ref name="note4"/>. Well, to my profound regret, I cannot tell you anything specific or certain. You have left a very good impression in [[Petersburg]] <ref name="note5"/>}, and people there would be delighted to see you again, but they cannot offer you a ''reliable'' position which might suit you. I think that if you had the courage to come to [[Petersburg]] at your own risk and peril, you would eventually, little by little, obtain a good post. But it is necessary to wait, to start by contenting oneself with a few lessons, to endure a bit of hardship at first, etc. etc. But, certainly, all this is not easy! We shall chat about it all in [[Paris]], where I am intending to come in the summer <ref name="note6"/>. Will you be there? Or will you perhaps go to the country? I shall find out from [[Mackar]] where you are to be found. In the meanwhile, I shake your hand most cordially.

Your most devoted,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">In the commentary accompanying the publication of this letter in {{bib|1995/75|Drei bisher unbekannte Briefe Čajkovskijs von 1887, 1891 und 1893}} (1995), p. 29–35, Thomas Kohlhase explains how its unnamed addressee was identified — namely, on the basis of Tchaikovsky's reference to his correspondent's letter of 27 February [1887] {{NS}}. Polina Vaidman, director of the [[Klin]] House-Museum archive, was able to track down a letter with this date among the ca. 6,000 letters received by Tchaikovsky which are stored there. In the above-cited publication, Professor Kohlhase also includes the text of this letter from [[Jacques Dusautoy]] to Tchaikovsky and discusses its contents and tone.</ref>
<ref name="note2">In his letter to Tchaikovsky of 27 February 1887 {{NS}}, [[Dusautoy]] had described a recital which took place at the Salle Erard in [[Paris]] on 23 February 1887 {{NS}}. The recital was organised by Tchaikovsky's French publisher [[Félix Mackar]] and featured the following works: the ''[[Sérénade mélancolique]]'' (in Tchaikovsky's own arrangement for violin and piano; played by the Belgian violinist [[Martin Pierre Marsick]] (1848–1924), with [[Anatoly Brandukov]] accompanying on the piano); the ''Nocturne'', No. 4 of the [[Six Pieces, Op. 19]], for piano, arranged for solo cello and piano (played by [[Brandukov]], with Marsick accompanying); the [[Piano Trio]] (played by [[Louis Diémer]], [[Brandukov]], and Marsick); Nos. 1, 2, 5, and 6 from the [[Six Romances, Op. 6]] (sung by Juliette Conneau); the ''Polonaise'' from [[Yevgeny Onegin]] in [[Liszt]]'s transcription for piano; ''Chant sans paroles'', No. 3 from ''[[Souvenir de Hapsal]]'', Op. 2; ''Polka de salon'', No. 2 of the [[Three Pieces, Op. 9]]; ''Mazurka'', No. 5 of the [[Twelve Pieces, Op. 40]]; and ''Romance'', No. 5 of the [[Six Pieces, Op. 51]] (all played by [[Diémer]]). [[Dusautoy]] noted, in particular, the strong impression which the [[Piano Trio]] had produced, and also how ''None But the Lonely Heart'', No. 6 of the [[Six Romances, Op. 6]], and the smaller piano pieces had gone down very well with the audience — note based on Thomas Kohlhase's commentary in {{bib|1995/75|Drei bisher unbekannte Briefe Čajkovskijs von 1887, 1891 und 1893}} (1995), p. 29–35.</ref>
<ref name="note3">In the first months of 1887, Tchaikovsky had been completing the piano reduction of [[The Enchantress]], which was due to be published by [[Jurgenson]] in April and required a lot of proofreading. He was also working intensely on the instrumentation of his opera. At the same time, with the premiere of [[Cherevichki]] at the [[Moscow]] Bolshoi Theatre on 19/31 January 1887, which he himself conducted, Tchaikovsky had embarked on what was in effect a 'second career' as a conductor. Since he conducted two more performances of [[Cherevichki]] and a concert of his own works in [[Saint Petersburg]] on 5/17 March, these months had also been packed with rehearsals — note based on Thomas Kohlhase's commentary in {{bib|1995/75|Drei bisher unbekannte Briefe Čajkovskijs von 1887, 1891 und 1893}} (1995), p. 29–35.</ref>
<ref name="note4">At the end of his letter of 27 February 1887 {{NS}}, [[Dusautoy]] had asked: "N'y a t'il rien à faire aux Conservatoires de Pétersbourg ou de Moscou, Direction [[Anton Rubinstein|Rubinstein]]?", hinting that Tchaikovsky might be able to use his influence to secure a teaching post for him.</ref>
<ref name="note5">It has not been possible to establish when exactly [[Dusautoy]] visited [[Saint Petersburg]].</ref>
<ref name="note6">That summer, Tchaikovsky was in [[Paris]] for only a few days, from 2/14 to 4/16 August 1887. It is not clear whether he did actually meet [[Dusautoy]] on that occasion — note based on Thomas Kohlhase's commentary in {{bib|1995/75|Drei bisher unbekannte Briefe Čajkovskijs von 1887, 1891 und 1893}} (1995), p. 29–35.</ref>
</references>

Letter 3218

2025-02-28T12:09:19Z

Tony: "|Kolya" to "Kolya"

{{letterhead
|Date=4/16 April 1887
|To=[[Modest Tchaikovsky]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1841)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 84–85
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|с[ело] ''Майданово'' ''4 апреля''}}
Милый Модя! Христос воскресе! Лобызаю тебя и Колю, а также Нару и Назара. Боб уехал сегодня утром. Нельзя выразить, до чего мне было приятно и усладительно его пребывание и до чего я восторгаюсь им. Мы вели себя как дети: строили водопроводы, проводили каналы из тающей воды и постоянно болтали как сороки. К сожалению, наш ''tête à tête'' был прерван на второй день его пребывания неожиданным приездом двух гостей, хотя, положим, и не неприятных, Альбрехта и Кашкина. Зато ''Боб'' превосходно выучился подражать ''Альбрехту''. Сегодня мне очень грустно без Боба, которого я проводил утром на почтовый поезд. Видел хорошенького Митю, который в течение 15-ти минутной остановки превосходно сыграл свою роль легкомысленно-изящного гвардейского кадета. А уж как мило ходил с развалкой и как грациозно честь отдавал!!!

У меня четвёртый уже день простудный кашель, очень упорный и мешающий мне спать.

Я решительно не поеду в Петербург, и главное ради того, чтобы не выбросить из кармана лишних денег. Ведь с тобой и Колей мы все лето будем видеться! Хотелось бы Кондратьевых повидать, и главное Н[иколая] Д[митриевича]. Но всё-таки благоразумнее будет ехать прямо на юг. Я заеду в Каменку ив Таганрог, куда очень зовёт Ипполит, и не хочется его обидеть отказом.

Меня очень огорчило то, что пишет сегодня Эмма о Н[иколае] Д[митриевиче]. По словам Головина у него ''Брайтова болезнь''!!!

Через 2 часа заутреня. А жалко, Модинька, что ты не был здесь на этих днях. Что за божественная погода была!

Обнимаю, целую!
{{right|Твой П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Maydanovo]] village ''4 April''}}
Dear [[Modya]]! Christ has risen! I kiss you and [[Nikolay Konradi|Kolya]], as well as Nara and [[Nazar]]. [[Bob]] left this morning. It's impossible to express how pleasant and delightful his stay was for me, and how much I adore him. We behaved like children: we built water pipes, made channels out of melting snow, and constantly chattered like magpies. Unfortunately, our ''tête à tête'' was interrupted on the second day of his stay by the unexpected arrival of two guests, although let us suppose, not unwelcome ones: [[Albrecht]] and [[Kashkin]]. Then ''[[Bob]]'' learned how to imitate ''[[Albrecht]]'' perfectly. I'm very sad today without [[Bob]], whom I saw off this morning on the mail train. I saw the handsome [[Mitya]], who during the 15-minute stop played the role of a casually elegant guards cadet. How sweetly he strutted along, and how gracefully he saluted!!!

I've had a cough and cold for four days now; it's very persistent and prevents me from sleeping.

I'm definitely not going to [[Petersburg]], mainly in order not to throw more money out of my pocket. After all, I'll be seeing you and [[Nikolay Konradi|Kolya]] for the whole summer. I should like to see the Kondratyevs, and mainly [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]]. But it would still be more prudent to go directly south. I'll call in at [[Kamenka]] and [[Taganrog]], where [[Ippolit]] is summoning me, and I don't want to offend him by refusing.

I was very upset by what [[Emma]] writes today about [[Nikolay Kondratyev|Nikolay Dmitryevich]]. According to Golovin, he has ''Bright's Disease''!!!

Matins are at 2 o'clock. It's a pity, [[Modinka]], that you haven't been here for these days. What heavenly weather we've had!

Hugs and kisses!
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3216

2025-02-28T11:51:45Z

Tony: Added commas and "Imperial" for consistency

{{letterhead
|Date=4/16 April 1887
|To=[[Félix Mackar]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=French
|Autograph=[[Paris]] (France): {{F-Pn}}
|Publication={{bibx|1968/16|Revue de musicologie}}, tome 64 (1968), no. 1, p. 61–62 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 82–83 }}

==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=French
|Translator=Luis Sundkvist
|Original text={{right|4 Avril/16 Avril 1887 Maïdanowo}}
{{centre|Mon cher ami!}}
Je suis peiné de ne pas pouvoir satisfaire Votre désir de posséder tous les articles de journeaux qu'on a imprimé à l'occasion de mon concert. Le fait est qu'en fait de journeaux je n'en reçois ici qu'un seul et qu'il me serait fort difficile d'obtenir ici tous les autres. Du reste quand je serai en passant à Moscou je chargerai une des demoiselles du magazin de ''Jurgenson'' de préparer cette collection et Vous l'envoyer.

Mon ami! Je V[ou]s remercie de tout mon cœur, Vous et M[ada]me Mackar, de vouloir bien V[ou]s charger de me caser pour les mois d'hiver que je passerai à Paris. Ce que je voudrais n'est pas une chambre d'Hotel (celui de Richepanse d'ailleurs me convient parfaitement et le patron et sa famille sont mes amis) mais un ''logement'', meublé. Du reste nous en causerons à Paris. Ne m'en veuillez pas, mon cher ami, de ce que je n'ai pas pu venir à Paris cet hivers. En vérité les choses se sont arrangées de manière que j'en ai été {{sic|empeché|empêché}} surtout par la {{sic|necessité|nécessité}} de terminer coute que coute mon opéra. Il me reste encore deux grands actes à ''instrumenter''. C'est à ''Tiflis'' pour où je pars dans quelques jours que je terminerai ce gros travail. De là j'irai comme je V[ou]s l'ai annoncé à Paris et à Vichy. Mais ce qui est tout à fait sûr et bien formellement décidé c'est que je passerai l'hivers prochain à Paris. J'espère que V[ou]s serez content de moi et que nos affaires prendront un essor nouveau et qui nous avancera beaucoup.

Mes salutations les plus empressés pour M[ada]me Mackar et mille compliments aux amis ''Condemine''. Je V[ou]s serre bien cordialement la main.
{{right|P. Tschaïkovsky}}
Je crois à mon très grand regret, que je n'aurai pas l'avantage de voir St Saëns, Taffanel et leurs amis.

Adressez lettres à ''Tiflis, Caucase, Russie, Rue Michel № 188''

|Translated text={{right|4/16 April 1887 [[Maydanovo]]}}
{{centre|My dear friend!}}
I am sorry not to be able to satisfy your wish to have all the newspaper articles that appeared on the occasion of my concert <ref name="note1"/>. You see, as far as newspapers are concerned, I am only subscribed to one, and it would be very difficult for me to obtain the others here. Nevertheless, when I next pass through Moscow I shall ask one of the young ladies working at ''[[Jurgenson]]'s'' shop to draw up such a compilation and to send it to you.

My friend! I thank you with all my heart — you and Madame Mackar — for being so kind as to offer to take care of my accommodation during the winter months that I shall spend in [[Paris]] <ref name="note2"/>. What I am looking for is not a hotel room (though, incidentally, I would have nothing against the Hôtel Richepanse, where the owner and his family are my friends <ref name="note3"/>, but, rather, a furnished ''apartment''. However, this is something we will discuss in [[Paris]] <ref name="note4"/>. Don't be angry with me, my dear friend, because I was unable to come to [[Paris]] this winter. The truth is that things worked out in such a way that I was prevented from doing so above all by the need to complete [[The Enchantress|my opera]] at all costs. I still have two large acts to ''orchestrate''. It is in ''[[Tiflis]]'', where I am setting off to in a few days' time, that I shall finish this huge task. From there, as I explained to you, I shall go to [[Paris]] and [[Vichy]]. However, what is completely certain, and indeed has been formally settled, is that I shall spend next winter in [[Paris]] <ref name="note5"/>. I hope that you will be satisfied with me, and that our business dealings will receive a new impulse which will take us very far.

Give my most eager regards to Madame Mackar <ref name="note6"/>, and a thousand compliments to my friends, the ''Condemines'' <ref name="note7"/>. I shake your hand very cordially,
{{right|P. Tchaikovsky }}
To my great regret, I think that I shall not have the benefit of seeing [[Saint-Saëns]], [[Taffanel]] and their friends <ref name="note8"/>.

Please address your letters as follows: ''[[Tiflis]], Caucasus, Russia, 188 Mikhaylovskaya Street'' <ref name="note9"/>.
}}

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">The [[Saint Petersburg]] Philharmonic Society concert of 5/17 March 1887 at which Tchaikovsky had conducted several of his own works. After the premiere and subsequent two performances of [[Cherevichki]] at the [[Moscow]] Bolshoi Theatre earlier that year, this was Tchaikovsky's second major test as a conductor. The concert had featured the first performance in the Imperial capital of the [[Suite No. 1]], Kuma's arioso from Act I of [[The Enchantress]] (sung by [[Aleksandra Panayeva-Kartsova]]), the Dance of the Tumblers from that opera, the Andante and ''Valse'' from the [[Serenade for String Orchestra]], the fantasia ''[[Francesca da Rimini]]'', various solo piano pieces (played by Dmitry Klimov), three romances (sung by [[Panayeva-Kartsova]]) and the festival overture ''[[The Year 1812]]''.</ref>
<ref name="note2">Tchaikovsky was intending to spend the whole of the winter of 1887/88 in [[Paris]], but he abandoned that plan as soon as arrangements were made for his first European conducting tour during the same period. [[Paris]] then became just one of several stops on his itinerary, though certainly one of the most important.</ref>
<ref name="note3">Monsieur and Madame Bélard, the proprietors of the ''Hôtel Richepanse'' where Tchaikovsky often stayed during his visits to [[Paris]]. They are mentioned several times in the composer's diaries, almost always in glowing terms.</ref>
<ref name="note4">In earlier letters to [[Mackar]], Tchaikovsky had announced his intention of visiting [[Paris]] in July or August. In the end, his decision to keep the ailing [[Nikolay Kondratyev]] company in [[Aachen]] that summer meant that he was only able to steal away to [[Paris]] for a few days, from 2/14 to 4/16 August, during which he only managed to meet up with [[Mackar]] on the last day.</ref>
<ref name="note5">Neither the plan of taking the waters at [[Vichy]] that summer, nor that of spending the winter of 1887/88 in [[Paris]], as mentioned earlier, would work out.</ref>
<ref name="note6">[[Mackar]]'s wife, Valérie. In 1888, Tchaikovsky would dedicate to her one of the prints made by the [[Hamburg]] photographer E. Bieber on 6/18 January 1888. He wrote on it the following inscription: "Madame Valérie Mackar souvenir affectueux" and sketched three bars from the ''Andante cantabile'' of his [[String Quartet No. 1]] — see {{bibx|1968/16|Revue de musicologie}}, tome 64 (1968), no. 1, p. 94. The portrait in question appears as [[:File:Photo060.jpg|Photograph No. 60]] in our [[Photographs|Catalogue of Photographs]].</ref>
<ref name="note7">The brothers Henri and Charles Condemine who were friends of [[Mackar]]'s, and whom Tchaikovsky had met at his publisher's house in [[Paris]] in the summer of 1886. Henri Condemine was a pianist.</ref>
<ref name="note8">Since Tchaikovsky was intending to come to [[Paris]] at the end of July or in August, he did not expect to find most of his Parisian colleagues and friends in town.</ref>
<ref name="note9">The address of Tchaikovsky's brother, [[Anatoly]], who was then state prosecutor in [[Tiflis]].</ref>
</references>

Letter 3215

2025-02-27T12:03:01Z

Tony: Omitted second "can" to avoid repetition / Adjusted punctuation

{{letterhead
|Date=2/14 April 1887
|To=[[Anton Arensky]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Saint Petersburg]] (Russia): {{RUS-SPil}} (ф. 54, No. 74, л. 7–12)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 144–147 (abridged) {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 78–81
}}
==Text and Translation==
The ellipses (...) indicate parts of the letter which have been omitted from all previous publications of this letter, and which it has not yet proved possible to restore from other sources.
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''2 апреля 1887-го года Г[ород] Клин, с[ело] Майданово''.}}
{{centre|Многоуважаемый Антон Степанович!}}
Осенью я писал Вам, что тогда изложу обстоятельно мнение моё о «''Маргарите Готье''», когда, во 1-х услышу её; а во 2-х, когда наступит для меня такая пора, что найдётся досуг для подробного изучения столь лестно для меня посвящённой мне партитуры. Мне тем более нужно было дождаться такой поры, что, как справедливо сообщил Вам С. И. Т[анеев], фантазия и Ваша, как я того ни желал, как я ни ценю Ваш замечательный талант, — действительно ''не понравилась мне''. Легко написать человеку, которого высоко ценишь, хвалебный отзыв! Но очень трудно такому человеку сказать: «''нехорошо, не понравилось''» — и не поддержать такого при говоре обстоятельным изъяснением. Не будь у меня в течение всей минувшей зимы такого исключительного накопления всяческих дел и забот (и в особенности оперы моей, которая уже назначена к постановке в октябре, а между тем до сих пор не готова), то я уже давно бы исполнил долг благодарности и подобающего такому талантливому художнику, как Вы, уважения. Но в том-то и дело, что ''досужная пора'' так до сих пор и не наступила. Я все откладывал, откладывал... и наконец дождался гневного письма Вашего, в котором Вы делаете совершенно невозможные и невероятные предположения, что я не ''хочу Вам отвечать'', что я Вас ''оскорбляю'' и т. д. За что? почему? Мнение моё о Вас как музыканте необычайно даровитом и образованном Вам известно. Как человек Вы мне всегда внушали искреннейшую симпатию, и нужно предполагать во мне полное безумие или необычайную низость души, чтобы заподозрить, что Вам за то, что Вы сделали мне честь посвящения фантазии, — я способен платить оскорблением. Гораздо проще было бы (особенно ввиду того, что Танеев сообщил Вам моё мнение) предположить, что я затягиваю свой ответ, чтобы отложить неудовольствие сообщить ''не хвалебный отзыв'', — каковое предположение и было бы весьма близко к истине.

Поспешаю успокоить Вас и просить верить в неизменные чувства искреннего дружелюбия, которое всегда питал и буду питать к Вам. Вместе с тем ещё раз благодарю Вас от всего сердца за ''посвящение''. Я очень сильно ценю оказанное мне внимание Ваше.

Но подробного отзыва о «''Маргарите''» всё-таки не пошлю Вам, ибо для того мне нужно было бы посвятить несколько дней тщательному изучению её, а чтобы изучить, нужно быть свободным и не иметь на душе забот. Я же дни все напролёт корплю за инструментовкой оперы, которая, вследствие, вероятно, устарелости моей и усталости, подвигается черепашьим шагом. Однако же вкратце выскажу Вам своё мнение.

Во 1-х, выбор сюжета. Для меня, да и для всех друзей Ваших, было просто ''больно и неловко'' узнать, что темой для программной фантазии Вы избрали «''Даму с камелиями''». Каким образом, когда есть Гомер, Шекспир, Пушкин, Гоголь, Толстой, Данте, Байрон, Лермонтов и т. д. и т. д. и т. д., образованный музыкант может выбрать творение г. ''Дюма-фиса'', изображающее похождения продажной девки и изображающее эти похождения хотя и с французскою ловкостью и ''savoir faire'', но в сущности ложно, сентиментально и не без пошлости? Такой выбор был понятен в ''Верди'', искавшем сюжета, бьющего на нервы людей эпохи упадка искусства. Но он непонятен в молодом, даровитом русском композиторе, получившем хорошее образование, в ученике ''Р[имского]-Корсакова'', наконец в племяннике ''А. Потехина'' и друге ''С. И. Танеева''?

Но сюжет дело не моей компетенции. Перехожу к музыке.

1) ''Оргия''. Если б отвлечься от мысли, что под ''оргией'' здесь разумеется кутёж и бал ''у одной'' {{...}}, на котором присутствует ''множество других''; что в этой оргии пьют ''шампанское'', едят майонез с трюфелями, а потом пляшут ''канкан'', — то музыка, изображающая оргию, не лишенаживости, огня, движения, блеска. Она пропитана, впрочем, как и вся фантазия, ''Листом'', и если хорошенько разобрать, то красота её ''внешняя, условная'' и ничего захватывающего в себе не заключает. Подобная ''красота'' не есть ''красота абсолютная'', а только ''красивость'' (условная красота), — ''а постоянная красивость'' есть скорее недостаток, чем качество. Красивы всегда: ''Россини, Доницетти, Беллини, Мендельсон, Массне, Лист'' и т. д., коих имя легион. Конечно, и они мастера в своём роде. Но не ''их'' преобладающая черта есть идеал, к коему мы должны стремиться, ибо ни ''Бетховен'', ни ''Бах'' (который скучен, но всё-таки гениален), ни ''Глинка'', ни ''Моцарт'' не гонялись за условною ''красивостью'', а за идеальной красотой, проявляющейся нередко в форме, на первый, поверхностный взгляд, и некрасивой.

2) Пастораль в ''Буживале'' (Боже мой! если б Вы только знали, как непоэтичен и непасторален этот Буживаль с его ''cannotiers и cannotières'', с его кабачками, канканами и т. п.) ''красив'', как бывают условно ''красивы'' балетные пасторали, написанные не бездарным музыкантом.

3) Тема любви
[[File:3215 ex1.jpg|center|200px]]
опять очень ''красива'' и очень напоминает Листа, не то чтобы какую-нибудь определённую мелодию Листа, а вообще его манеру, пошиб его мелодий полуитальянских, но лишённых пластичности и простоты итальянского напева. Впрочем, 3-й и 4-й такт этой темы и следующие: [[File:3215 ex2.jpg|center|300px]]
имеют в себе нечто не только ''красивое'', но и ''прекрасное'', способное пленять не только уши, но и сердце.

Очевидно, что в развитии этих трёх тем, в форме, в инструментовке, в гармонии, в контрапунктах Вы явились и в «''Маргарите Готье''» таким же мастером, каким были. Со стороны мастерства в композиторской технике — Вам никто и ничего сказать не может, кроме безусловной похвалы.

Резюмируя все вышесказанное, я позволю себе выразить следующее общее заключение. Фантазия Ваша неудачна по замыслу, несимпатична по сюжету и мало пленительна по основным темам. Она бесконечно менее мне по душе, чем симфония и три части сюиты. Она положительно не есть ''шаг вперёд'', а шаг, так сказать, в сторону, и я желал бы, чтобы Вы скорее возвратились на свою настоящую дорогу и обрадовали нас новыми произведениями, ещё более симпатичными и совершенными, чем симфония и сюита.

Засим прошу Вас не сердиться на меня ни за невольную проволочку в ответе, ни за порицательный характер ответа.

Искренне преданный и уважающий Вас,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''2 April 1887'' ''Town of [[Klin]], [[Maydanovo]] village''.}}
{{centre|Most respected [[Anton Arensky|Anton Stepanovich]]!}}
In the autumn, I wrote to you that I would set out my detailed opinion of "''Marguerite Gautier''", firstly, once I had heard it, and secondly, when I had sufficient free time to study thoroughly the score dedicated to me, which is most flattering. Furthermore, I needed to wait for such a time because, as [[Sergey Taneyev|S. I. Taneyev]] rightly informed you, no matter how much I wished it, no matter how much I appreciated your remarkable talent, your fantasia ''did not please me''. It is easy to write a complimentary review to someone you value highly! But it is very difficult to say to such a person "''it is no good, I did not like it''", and not to support such a statement with a detailed explanation. If I had not had such an exceptional accumulation of all sorts of affairs and worries throughout last winter (and in particular my opera, which is already scheduled to be staged in October, but in the meantime is still not ready), then I should have long ago fulfilled my duty of gratitude and respect befitting such a talented artist as you. But the fact of the matter is that the ''free time'' has not yet arrived. I kept putting it off, and putting it off... until ultimately I received your angry letter, in which you make utterly impossible and incredible assumptions, that I do not ''want to answer you'', that I am ''insulting'' you, etc. What for? Why? You know my opinion that you are an exceptionally gifted and educated musician. As a person, you have always inspired me with the most sincere sympathy, and one must assume complete madness or an extraordinary baseness of my soul in order to suspect that I am capable of repaying you with an insult for the honour of devoting a fantasy to me. It would have been much simpler (especially in view of the fact that [[Taneyev]] told you my opinion), to assume that I am delaying my answer in order to postpone the displeasure of reporting an ''unpraiseworthy review'' — an assumption which would have been very close to the truth.

I hasten to reassure you and ask you to believe in the immutable feelings of sincere friendship that I always have had and will continue to have for you. At the same time, I once again thank you with all my heart for the ''dedication''. I very much appreciate your attention to me.

But I shall still not send you a detailed review of "''Margarita''", because for that I would need to devote several days to studying it carefully, and studying requires freedom, and an untroubled soul. All my days are fully taken up with the instrumentation of the opera, which, probably as a result of obsolescence and fatigue, is progressing at a snail's pace. However, I shall briefly express my opinion to you.

Firstly, the choice of subject. For me, and indeed for all your friends, it was simply ''painful and awkward'' to learn that you had chosen "''Dame aux Camélias''" as the theme for your programmatic fantasia. How on earth, when there are Homer, [[Shakespeare]], [[Pushkin]], [[Gogol]], [[Tolstoy]], [[Dante]], [[Byron]], [[Lermontov]], etc. etc. etc., can an educated musician choose a creation by Mr ''Dumas-fils'', depicting the adventures of a fallen woman, and depicting these adventures, albeit with French adroitness and ''savoir faire'', but in a way that is in essence, false, sentimental, and not without vulgarity? Such a choice was understandable in ''[[Verdi]]'', who was seeking a subject that would strike a nerve with people in an era of artistic decline. But it is incomprehensible in a young, gifted Russian composer, having received a fine education as a student of [[Rimsky-Korsakov]], and finally the nephew of ''A. Potekhin'' and a friend of ''[[Sergey Taneyev|S. I. Taneyev]]''!

But the subject is not my area of competence. I shall turn to the music.

1) ''The Orgy''. If we can ignore the idea that by ''orgy'' here we mean a party and a ball ''at home'' {{...}}, at which ''numerous others'' are present; that in this orgy they drink ''champagne'', eat mayonnaise with truffles, and then dance the ''can-can'' — then the music depicting the orgy is not devoid of liveliness, fire, movement and brilliance. However, like all fantasias, it has the influence of ''[[Liszt]]'', and if one looks carefully, then its beauty is ''superficial, derivative'', and includes nothing remarkable of itself. Such ''Beauty'' is not ''absolute beauty'', but merely ''beautiful'' (derived from beauty), and to be ''constantly beautiful'' is rather more of a defect than a quality. ''[[Rossini]], [[Donizetti]], [[Bellini]], [[Mendelssohn]], [[Massenet]], [[Liszt]]'', etc., whose names are legion, are always beautiful. Of course, they are also masters of their kind. But their predominant feature is not the ideal to which we should strive, for neither ''[[Beethoven]]'', nor ''[[Bach]]'' (who is tedious, but a genius all the same) , nor ''[[Glinka]]'', nor ''[[Mozart]]'', pursued the conventionally ''beautiful'', but an ideal of beauty, which often manifested itself in a form that, at a first, superficial glance, was unattractive.

2) The pastorale in ''Bougival'' (My God! if only you knew how unpoetic and unlike a pastoral this Bougival is, with its ''cannotiers и cannotières'', with its taverns, can-cans, and the like), has ''beauty'', in the way that ballet pastorales, written by a not mediocre musician, have a conventional ''beauty''.

3) The love theme
[[File:3215 ex1.jpg|center|200px]]
again is most ''beautiful'' and very reminiscent of [[Liszt]] — not of any identifiable Lisztian melody, but of his general manner, his quasi-Italian style, yet devoid of the flexibility and simplicity of the Italian melody. However, the 3rd and 4th bars of this theme as follows:
[[File:3215 ex2.jpg|center|300px]]
have in themselves something not only of ''beauty'', but also of ''loveliness'', capable of captivating not only the ears, but also the heart.

It is obvious that in your development of these three themes, in form, in scoring, in harmony, in counterpoint, as displayed in ''Marguerite Gaultier'', that you are the same master that you were. In terms of mastery of compositional technique, then no-one can say anything to you besides unconditional praise.

Summarising all the aforementioned, I shall allow myself to express the following general conclusion. Your fantasia is unsuccessful in concept, with a disagreeable subject, and main themes that contain little of interest. It is infinitely less to my liking than the symphony and the three movements of the suite. It is decidedly not a ''step forward'', but a step sideways, so to speak, and I should like you to quickly return to your true path and delight us with new works, even more charming and perfect than the symphony and the suite.

Whereupon, I ask you not to be angry with me either for the involuntary delay in replying, or for the disparaging nature of the reply.

Your sincerely devoted and respectful,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3214

2025-02-27T11:43:07Z

Tony: Spacing before note

{{letterhead
|Date=1/13 April 1887
|To=[[Karl Albrecht]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Moscow]] (Russia): {{RUS-Mcm}} (Ф. 37, No. 61)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 78
|Notes=Telegram
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text=Очень радуюсь.
{{right|Чайковский}}

|Translated text=Very happy <ref name="note1"/>.
{{right|Tchaikovsky}}
}}

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">According to a note by [[Karl Albrecht]], Tchaikovsky was responding to the news that [[Albrecht]] and [[Nikolay Kashkin]] would be coming to visit him at home in [[Maydanovo]]. See also the composer's diary entry for 1/13 April 1887, published in {{bib|1923/23}} (1923), p. 136.</ref>
</references>
[[Category:Telegrams]]

Letter 3213

2025-02-27T11:38:57Z

Tony: "sympathize" to "sympathise" for consistency

{{letterhead
|Date=30 March/11 April 1887
|To=[[Anton Rubinstein]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Saint Petersburg]] (Russia): {{RUS-SPsc}} (ф. 124, No. 4652)
|Publication={{bib|1952/58|П. И. Чайковский. Переписка с П. И. Юргенсоном ; том 2}} (1952), p. 286–287 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 77–78
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''г[ород] Клин, С[ело] Майданово'' ''30 марта 1887 г[ода]''}}
{{centre|Глубокоуважаемый Антон Григорьевич!}}
Я всей душой сочувствую предпринятому Вами делу, и если буду жив и здоров, надеюсь поработать для Вашего театра. Но, к величайшему моему сожалению, в настоящее время я не имею возможности отдать в Ваше распоряжение какую-нибудь оперу. «''Чародейка''» не только отдана императорскому театру, но распределены даже партии, а хоры уже спевались, и на одной из спевок я присутствовал в Мариинском театре три недели тому назад. Тем не менее опера эта ещё не вполне кончена, хотя клавираусцуг и напечатан. А именно, мне осталось инструментовать ещё 2½ действия. Надеюсь окончить эту работу к лету, а затем, как бы я ни был счастлив, если бы при самом начале деятельности Вашего театра и мой труд какой-нибудь вошёл бы в текущий репертуар его, — но я решительно не имею возможности к сентябрю написать ещё одну оперу. Мне необходимо летом собраться с силами и отдохнуть. Поверьте, многоуважаемый Антон Григорьевич, что мне очень приятно было бы удовлетворить столь лестное для меня желание Ваше, и если я поневоле принуждён уклониться от предложения Вашего, то это потому, что в самом деле считаю невозможным в столь короткий срок написать целую оперу. Но я надеюсь, что впоследствии буду иметь возможность поставить на управляемой Вами сцене что-нибудь достойное театра, во главе администрации которого находитесь Вы.

Имею честь быть Ваш покорнейший и преданный слуга,
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''Town of [[Klin]], [[Maydanovo]] village'' ''30 March 1887''}}
{{centre|Deeply respected [[Anton Grigoryevich]]!}}
I wholeheartedly sympathise with the business you have undertaken, and provided I am alive and well, I hope to be working for your theatre. But, to my utmost regret, I do not have any the opportunity at present to put any sort of opera at your disposal. "''[[The Enchantress]]''" has not only been given to the Imperial theatres, but the parts have already been distributed, the chorus has started to train, and I attended one of the run-throughs at the Mariinsky Theatre three weeks ago. Even though this opera is not completely finished, the piano reduction has been printed. All that remains is for me to orchestrate another 2½ acts. I hope to finish this work by the summer, and then, no matter how happy I might be to do something for your theatre to have my work included in the current repertoire — I would have absolutely no opportunity to write another whole opera for September. I need to gather my strength and rest in the summer. Believe me, most respected [[Anton Grigoryevich]], that I would be delighted to satisfy your wish, so flattering towards me, and if I am forcibly prevented from accepting your proposal, then this is because of the fact that I consider it impossible to write an entire opera in such a short time. But I hope that subsequently I will have the opportunity to submit something worthy of being staged at a theatre where you are at the head of the administration.

I have the honour to be your most humble and devoted servant,
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3211

2025-02-27T11:28:45Z

Tony:

{{letterhead
|Date=28 March/9 April 1887
|To=[[Sergey Taneyev]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Moscow]] (Russia): {{RUS-Mcl}} (ф. 880)
|Publication={{bib|1951/54|П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма}} (1951), p. 144–145 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 76
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''28 марта''}}
Я предпочёл бы, милейший Сергей Иванович, чтобы Вы приехали ко мне около 7½ часов вечера. По разным соображениям это мне более по душе; но, впрочем, не стесняйтесь, и если Вам лучше обедать, то пожалуйте обедать, но примите в соображение, что я имею привычку сейчас после обеда гулять, причём «''творю''» и люблю гулять один, и таким образом я недостаточно буду иметь Вас у себя. Вечером же я бы к Вашему приезду окончил работу и был бы весь к Вашим услугам. Если можно, пусть будет так. Только Вам нужно хорошенько позавтракать, ибо у меня ужин в 8½.
{{right|Ваш П. Чайковский}}
Простите за бесцеремонность и нежелание изменять привычки даже для Вас.

|Translated text={{right|''28 March''}}
I should prefer, dearest [[Sergey Ivanovich]], that you should come to me around 7.30 pm. For various reasons this would be more to my liking. However, if you would prefer to have dinner, then please feel free to do so, but take into consideration that I am in the habit of walking after lunch, moreover in order to "''create''", and I like to walk alone, so I won't have enough time with you. In the evening, I should have finished work before your arrival, and should be wholly at your service. If it is possible, then let it be thus. Only you need to have had a hearty lunch, because I have supper at 8.30.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
Forgive my presumptuousness and unwillingness to alter my habits even for you.
}}

Letter 3210

2025-02-26T12:02:21Z

Tony: Separated "in" and "a" / Added "the" before superlative

{{letterhead
|Date=26 March/7 April 1887
|To=[[Yuliya Shpazhinskaya]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2082)
|Publication={{bibx|1938/39|Пролетарская правда}} (9 September 1938) (Ukrainian translation ; abridged) {{bibx|1938/38|Советское искусство}} (10 September 1938) (abridged) {{bibx|1951/53|П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма}} (1951), p. 316–317 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 74–76
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''26 марта 1887''}}
Сегодня я немножко пожалуюсь на свою судьбу, добрейшая Юлия Петровна! Очень недоволен я здоровьем своим. Уже давно, страдаю я катаральным состоянием желудка! Теперь это недомогание становится несносным. Трудно сказать: нервное ли расстройство отзывается на плохой деятельности желудка или, наоборот, желудок расстраивает нервы. Как бы то ни было, но мне теперь, особенно когда работаю, постоянно чувствуется скверно. Аппетит плохой, во всём теле какая-то слабость и дряблость, ''постоянная'' головная боль. Следовало бы бросить всякую работу и месяца три кататься—да нельзя. Ведь я только до половины 2-го действия дошёл в инструментовке. Ещё больше половины всей партитуры осталось несделанной: это месяца на 2½ работы. Бывают минуты, когда очень бы хотелось все бросить и удрать. Уж очень я заработался и утомился за все последние годы. Однако ж, кончится, конечно, тем, что если останусь жив, то не позже как в начале июня кончу совсем «Чародейку». Потом мне необходимо пить воды, и я ещё не могу решить, где лучше: в Эссентуках или в Виши? Теперь я целые дни не вставая сижу за работой и тороплюсь кончить 2-е действие. После того поеду прямо в Тифлис и никуда заезжать не буду, ибо нужно поскорее приехать в такое место, где можно продолжать работу. Следовательно, и в Севастополь я могу попасть не теперь, а позднее, вероятно в конце лета.

Очень одобряю Вашу мысль поехать освежиться и отдохнуть. Сделайте это теперь, весной. Говорят, что весна на Южном берегу особенно очаровательна. Вы спрашиваете, какова мне показалась «''Власть тьмы''». Об этом можно было бы говорить очень много; но простите меня, я принуждён быть краток, ибо иначе как раз разболится до бешенства голова. Не скоро ещё наступит время, когда я буду в состоянии письменно ''беседовать'' с Вами.

Я считаю Льва Толстого самым глубоким и сильным гением из всех когда-либо действовавших в области литературы. Обыкновенно, когда хотят показать меру гения в художнике, его с кем-нибудь сравнивают. Напр[имер], другой бы поклонник Толстого сказал, что «он равен Шекспиру» или, что он «выше Пушкина». Но для меня Толстой вне всякого сравнения и так же одинок в своём недосягаемом величии, как какой-нибудь Эверест или Давалагирий среди других вершин. Не берусь, да и не могу пускаться в объяснения, почему он мне кажется так высок и глубок; я скорее ''чувствую'', чем ''сознаю'' эту удивительную силу. Но главная черта, или лучше, главная ''нотка'', всегда звучащая в каждой странице Толстого, как бы ни было, по-видимому, незначительно её содержание, — это ''любовь'', сострадание к человеку ''вообще'', (не только к униженному и оскорблённому), какая-то жалость к его ничтожеству, к его бессилию, к скоротечности его жизни, к тщете его стремлений. Читаешь, положим, главу, где молодые люди в карты играют, — ну что, кажется, вседневное, пошлее этого? А между тем ''плачешь''??? И именно потому, что многое читается между строк, и это ''многое'' удивительно, непостижимо действует на сердце и душу. Но я, кажется, начинаю наживать себе головную боль. Итак, Толстой для меня самый дорогой, самый глубокий и великий художник. Но это относится к Толстому прежнему. Он ничего не имеет общего с теперешним назойливым моралистом и теоретиком. Во всем, что он пишет теперь, я могу находить мастерство, — но не нахожу того источника глубоких наслаждений и восторгов, того таинственного, неотразимого обаяния, какое имели прежние его произведения. Что касается «''Власти тьмы''», то, не касаясь тенденции, которую можно хвалить или порицать, — я вижу в ней только одно большое качество: ''мастерской язык''. Все остальное, если вдуматься, необычайно фальшиво и странно, а местами возмутительно. Достаточно сказать, что такие закоренелые злодейки, как ''Матрена'', суть принадлежность бульварной мелодрамы, а не серьёзной пиэсы. И эту омерзительную столь же, сколь и ''ложную'', фигуру мог создать ''Толстой''!!! Непостижимо!!! А отвратительная ''придурковатая и глухая'' девка, делающаяся предметом страсти героя, а этот герой, преисполненный невероятных противоречий и непонятных контрастов? Есть, конечно, сцены, производящие трогательное впечатление. Сюда относится вариант, где старик с девочкой беседуют.

В общем «''Власть тьмы''» есть, по-моему, произведение великого мастера, но не великого художника. В ''художнике'' безусловная правда, не в банальном, протокольном смысле, а в высшем, открывающем нам какие-то неведомые горизонты, какие-то недосягаемые сферы, куда только ''музыка'' способна проникать, а между писателями никто не заходил так далеко как Толстой прежнего времени.

Итак, вот Вам несколько несвязных мыслей по вопросу, предложенному Вами. Простите, что не умею излагать складно и ясно.

У нас весна в полном разгаре. Кое-какие птички прилетели. Лёд местами прошёл. Солнце ярко сияет, и закаты удивительные! Но все это мало на меня действует, ибо мой желудок работает плохо и скверно влияет на все остальное.

Будьте здоровы, многоуважаемая Юлия Петровна! До конца святой я, во всяком случае, останусь здесь.
{{right|Ваш, П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''26 March 1887''}}
Today I shall be grumbling a little about my fate, most kind [[Yuliya Petrovna]]! I am very dissatisfied with my health. For some time now, I have been suffering from a catarrhal condition of the stomach! Now this malaise is becoming intolerable. It is difficult to say whether a nervous disorder is a reaction to the poor functioning of the stomach or, if, on the contrary, the stomach is being upset by the nerves. Be that as it may, now, especially when I am working, I constantly feel ill. I have a poor appetite, all sorts of weakness and flabbiness throughout the body, a ''constant'' headache. I ought to give up all work and go travelling for three months, but I cannot. After all, I am only half way through the instrumentation of the 2nd act. More than half of the entire score remains to be done; this is 2½ months of work. There are moments when I should really like to give up everything and flee. I have been very overworked and tired over the last few years. However, provided I am still alive, then ultimately I shall finish "[[The Enchantress]]" completely no later than the beginning of July. Then I need to take the waters, and I still cannot decide where is better: Essentuki or [[Vichy]]? Now I sit for whole days without rising from my work, and I am hastening to finish the 2nd act. After that I shall go directly to [[Tiflis]] without stopping anywhere, because I need to quickly reach a place where I can continue working. Consequently, I cannot make it to [[Sevastopol]] now, but, probably, later, at the end of the summer.

I very much approve of your idea of going to refresh yourself and rest. Do it now, in the spring. They say that spring on the south shore is especially charming. You ask what I thought about "''The Power of Darkness''". I could have much to say about this; but forgive me, I have to be brief, because otherwise I shall have a raging headache. It will be some time before I am in a position to ''converse'' with you in writing.

I consider [[Lev Tolstoy]] to be the most profound and powerful genius to have ever worked in the field of literature. Usually, when wishing to show the measure of genius in an artist, they compare him to somebody else. For example, an admirer of [[Tolstoy]] might say that he ''is the equal of [[Shakespeare]]'', or that he is ''above [[Pushkin]]''. But for me, [[Tolstoy]] is beyond any sort of comparison, and is as isolated in his unattainable greatness as some Everest of Dhaulagiri amongst other peaks. I shall not, and I cannot, enter into a debate as to why he seems to me to be so lofty and profound; I ''feel'' rather than ''know'' his astonishing power. But the principal trait, or rather, the principal ''note'', which always sounds throughout every page of [[Tolstoy]], no matter how insignificant its content may appear, is ''love'' — a compassion for man ''in general'' (not merely for the humiliated and outraged), a sort of pity for his insignificance, for his powerlessness, for the transience of his life, and for the futility of his aspirations. Let us say that you read a chapter where young people are playing cards — well, what seemingly could be more everyday and vulgar than that? But meanwhile there is ''crying''!!! And it is precisely because there is so much to be read between the lines, and this ''much'' has an astonishing, incomprehensible effect on the heart and soul. But I think that I am starting to give myself a headache. Thus, for me, [[Tolstoy]] is the dearest, most profound and greatest artist. But this applies to the [[Tolstoy]] of old. He has nothing in common with the irritating moralist and theorist of today. In everything he writes now, I can find mastery, but I do not find that source of profound pleasures and delights, that mysterious, irresistible charm, that his previous works possessed. As regards "''The Power of Darkness''", without singling out any tendency that can be praised or blamed, I see only one great quality in it: ''mastery of language''. Everything else, if you think about it, is extraordinarily false and strange, and in places, outrageous. Suffice it so say that such inveterate villains as "Matryona" belong in a boulevard melodrama, not in a serious play. And that this vile, and ''unreal'', figure could have been created by ''[[Tolstoy]]'' is incomprehensible!!! And what of the vile ''dim-witted and deaf'' girl who becomes the object of the hero's passion, and of this hero, filled with incredible contradictions and incomprehensible contrasts? There are, of course, scenes that make a moving impression. This includes the version where the old man and the girl are talking.

In general, "''The Power of Darkness''" is, in my opinion, the work of a great master, but not of a great artist. There is an undisputed truth in the ''artist'', not in a banal conventional sense, but something elevated, opening up to us some unknown horizons, some inaccessible spheres, where only ''music'' is capable of penetrating — and nobody amongst the writers has gone so far as the [[Tolstoy]] of old.

Thus, here are a few disconnected thoughts on the matter you raised. Forgive me for not having expressed this clearly and concisely.

Spring is in full swing here. Some birds have arrived. The ice has gone in places. The sun is shining brightly, and the sunsets are astonishing! But this makes little difference to me, because my stomach is working so poorly, and has a negative effect on everything else.

Keep well, most respected [[Yuliya Petrovna]]! Whatever happens, I shall be remaining here until the end of Easter.
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3207

2025-02-26T11:40:32Z

Tony: Omitted first "would" to avoid repetition

{{letterhead
|Date=23 March/4 April 1887
|To=[[Modest Tchaikovsky]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1840)
|Publication={{bib|1955/37|П. И. Чайковский. Письма к близким}} (1955), p. 377–378 (abridged) {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 71–72 {{bib|1981/81|Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography}} (1981), p. 375–376 (English translation; abridged)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''23 марта'' ''Майданово''}}
Прежде всего, чтобы не забыть, даю тебе, милый мой Модя, поручение. Н. Ф. фон Мекк желает иметь портрет Тани. Закажи, пожалуйста, такой, как у меня, и отправь его в Москву на Мясиицкую с надписью: ''оставить до приезда'' (дабы не распорядились послать за границу, тогда как в апреле она будет в Москве). Деньги, конечно, я заплачу.

Ездил я в Москву на 2 дня. Был на 12-ом, последнем, концерте Музык[ального] общества. Был в итальянской опере (слышал чудную певицу ''Руссель''), был на заседании Дирекции и т. д. Вчера, в воскресенье, я должен был обед и частьвечера провести у Мекков. В 5½ часов приезжаю домой переодеться и нахожу депешу: «''Сломал себе руку, пожалуйста навестите, Ларош''». Можешь себе представить мой испуг и ужас. Тотчас же поехал и оказалось следующее. Накануне Ларош и Кат[ерина] Ив[анов]на были со мнойвместе в ит[атльянской] опере. После того мы с ними и ещё с Кашкиным и Альбрехтом ужинали и очень весело провели время до 3 часов ночи. Оказалось, что, когда мы разошлись, Ларош выдумал поехать с Кат[ериной] Ив[ановной] по ужаснейшей дороге в парк. Они сидели у «''Яра''» и возвращались в 6 ч[асов] утра. Не доезжая Триумфальных ворот, извозчик их вывалил, и бедный Маня сломал себе руку. В течение дня ему были оказаны все пособия и гипсовая перевязка наложена удачно. Я провел у него весь вечер. Он не особенно страдает, но лежит неподвижно с блестящими глазами и лихорадочно возбужденным видом. Гипс производит почти комическое впечатление—точно статуя ''Командора''. Разумеется, ничего ужасного в этом нет, хотя кость сломана во всю длину и при малейшем движении он слышит треск. Ему придётся долго лежать. Уход за ним превосходный. Вчера Катерина Ив[ано]внастала мне впервые совсем симпатична. Все женские лучшиестороны проявились в ней в достаточной степени. Мать, дочери, друзья весь день толпились. Ларош даже был весел.

Напиши мне тотчас, не хочешь ли ты с Колей встретить у меня пасху? Также я хочу узнать, едет ли Боб в Москву и остановится ли он у меня. Пожалуйста, ответь скорее. Я был бы ужасно рад если бы вы все (и Назар тоже) приехали.

Целую, обнимаю.
{{right|П. Чайковский}}
''Посылаю карточку Наре''.

|Translated text={{right|''23 March'' ''[[Maydanovo]]''}}
First of all, so as not to forget, I'm giving you a task, my dear [[Modya]]. [[Nadezhda von Meck|N. F. von Meck]] wishes to have a portrait of [[Tanya]]. Please, order one, like mine, and send it to Myaslitskaya in [[Moscow]], marking it ''for collection'' (so that they don't have it sent abroad, when I'll be in [[Moscow]] in April). I'll pay for it, of course.

I went to [[Moscow]] for 2 days. I was at the 12th, and last, Musical Society concert. I was at the Italian Opera (I heard the wonderful singer ''Rousselle''). I was at a meeting of the Directorate, etc. Yesterday, Sunday, I was supposed to spend dinner and part of the evening with the Mecks. At 5.30, I come home to change clothes and find a dispatch: "''Have broken my arm, please come to see me, [[Laroche]]''". You can imagine my distress and horror. I set off at once, and learned the following. The day before, [[Laroche]] and [[Yekaterina Laroche|Katerina Ivanovna]] were with me at the Italian Opera. After that, we had dinner together, with [[Kashkin]] and [[Albrecht]] too, and spent a very enjoyable time until 3 o'clock at night. It turned out that, after we parted ways, [[Laroche]] came up with the idea of taking [[Yekaterina Laroche|Katerina Ivanovna]] along the most awful road to the park. They sat at "''Yar's''" and returned at 6 o'clock in the morning. Before reaching the Triumphal Arch, the cab driver crashed, and poor [[Manya]] broke his arm. During the day he was provided with every assistance, and a plaster cast was successfully applied. I spent the whole evening with him. He isn't suffering especially, but he lies motionless with bright eyes and a look of feverish excitement. The plaster makes an almost comical impression — just like a statue of a ''Commander''. Naturally, this isn't anything terrible, although the bone is broken across its entire length, and at the slightest movement he hears a crack. He'll have to be laid up for ages. His care is excellent. For the first time, yesterday, [[Yekaterina Laroche|Katerina Ivanovna]] became altogether agreeable to me. She showed plenty of her best feminine aspects. His mother, daughters and friends were crowding around all day. [[Laroche]] was even cheerful.

Write to me immediately whether you and [[Nikolay Konradi|Kolya]] would like to celebrate Easter with me? I also want to find out it [[Bob]] is going to [[Moscow]] and if he'll be staying with me. Please, answer quickly. I'd be awfully glad if you could all come (and [[Nazar]] too).

Kisses and hugs.
{{right|P. Tchaikovsky}}
''I'm sending a picture for Nara''.
}}

Letter 3204

2025-02-26T11:26:06Z

Tony: Punctuation and "-ize" to "ise" for consistency

{{letterhead
|Date=23 March/4 April 1887
|To=[[Félix Mackar]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=French
|Autograph=[[Paris]] (France): {{F-Pn}}
|Publication={{bibx|1968/16|Revue de musicologie}}, tome 64 (1968), no. 1, p. 60–61 {{bibx|1970/8|Советская музыка}} (1970), No. 9, p. 65–66 (Russian translation) {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 67–68
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=French
|Translator=Luis Sundkvist
|Original text={{right|Maïdanowo 23 Mars/4 Avril 1887}}
{{centre|Mon cher ami!}}
Voici comment j'ai projeté la {{sic|repartition|répartition}} de mon printemps et de mon été. D'abord il faut absolument que je termine l'instrumentation de mon {{sic|opera|opéra}} qui est {{sic|deja|déjà}} à l'{{sic|etude|étude}} au {{sic|Thétre|Théâtre}} Impérial de {{sic|Petersbourg|Pétersbourg}}. Tant que je n'aurai pas mené à bout cette tâche, — je n'aurai pas l'esprit et le cœur libres de soucis et cependant c'est ce qu'il faut pour que mon voyage à l'étranger fasse du bien à mon {{sic|etat|état}} nerveux. Surtout il faut être complètement calme d'esprit et depourvu de soucis pour la cure de Vichy qui est devenue tout à fait {{sic|necessaire|nécessaire}} pour mon estomac, qui commence à m'inquiéter sérieusement. Donc {{sic|voila|voilà}} ce que j'ai décidé. Je resterai ici une quinzaine de jours et terminerai le deuxième acte de mon {{sic|opera|opéra}}. Puis je m'en vais comme l'année passée à Tiflis (Caucase) {{sic|ou|où}} je pourrai tranquillement achever mon travail. Puis, toujours comme l'année passée, j'irai par mer en France, à Paris et de là à ''Vichy''. Il est plus que probable que je n'aurai pas le plaisir de Vous serrer la main avant l'époque du ''Grand Prix'' et même plutôt ce sera après. Je sais bien que ce n'est pas la bonne saison pour que ma présence à Paris ait son côté utile, mais n'oubliez pas[,] mon cher ami, que je passerai à Paris la majeure partie de l'hivers. A notre entrevue prochaine nous causerons de toute espèce de plans que j'ai pour la saison prochaine. Maintenant que je suis devenu chef d'orchestre, il faut absolument que nous arrangions un concert dans le quel je conduirai mes œuvres moi même. A propos. Le concert de {{sic|Petersbourg|Pétersbourg}} a été peut-être le plus beau jour de ma vie d'artiste. C'{{sic|etait|était}} un vrai triomphe. On prétend que je suis un très bon chef d'orchestre. ''Mr César Cui'' (qui me déteste cordialement) n'a pu s'empêcher d'{{sic|ecrire|écrire}} dans son compte rendu à propos de ce concert que j'ai conduit l'orchestre d'une manière parfaite et que j'ai pour cela un grand talent. Je ne puis V[ou]s dire combien je suis heureux d'avoir pu vaincre ma timidité maladive. A revoir[,] mon cher et excellent ami
{{right|P. Tschaïkovsky}}
Mille choses aimables à M[ada]me Mackar. Je désirerai avoir de Vos nouvelles avant mon {{sic|depart|départ}} pour le Caucase. Ecrivez moi

|Translated text={{right|[[Maydanovo]] 23 March/4 April 1887}}
{{centre|My dear friend!}}
Here is how I have mapped out my schedule for the spring and summer. First of all, it is essential that I complete the orchestration of [[The Enchantress|my opera]], which is already being put into rehearsal at the Imperial Theatre in [[Petersburg]]. Until I have concluded this task, my mind and heart will not be free of worries, and yet it is precisely this which is necessary for my travelling abroad to be beneficial to my nervous state. Above all, I must be completely calm inwardly and free of worries before I can undergo a cure at [[Vichy]] — something that has become utterly essential for my stomach, which is beginning to trouble me seriously. So this is what I have decided. I shall stay here for a fortnight and finish the second act of my opera. Then I shall go, as I did last year, to [[Tiflis]] (the Caucasus), where I will be able to complete my work in peace and quiet. After that, again like last year, I shall travel to France by sea, heading first for [[Paris]] and from there to ''[[Vichy]]'' <ref name="note1"/>. It is very likely that I shall not have the pleasure of shaking your hand before the ''Grand Prix'' <ref name="note2"/>, and indeed it will probably be after that <ref name="note3"/>. I do realize that this is not the best time of the year for my presence in [[Paris]] to be of practical use, but do not forget, my dear friend, that I shall be spending most of the winter in [[Paris]] <ref name="note4"/>. At our next meeting, we shall discuss the various plans I have for the coming new season. Now that I have become a conductor, it is essential that we organise a concert at which I myself conduct my own works. By the way: the concert in [[Petersburg]] was perhaps the finest day of my artistic career <ref name="note5"/>. It was a genuine triumph. People are saying that I am a very good conductor. ''Mr [[César Cui]]'' (who detests me heartily) could not help writing, in his review of the concert, that I had conducted the orchestra perfectly, and that this was something I had great talent for. I cannot tell you how happy I am to have succeeded in overcoming my morbid shyness. Goodbye, my dear and excellent friend
{{right|P. Tchaikovsky}}
A thousand kind regards to Madame Mackar <ref name="note6"/>. I should like to have some news from you before my departure for the Caucasus. Do write to me.
}}

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">As in 1886, Tchaikovsky did visit [[Tiflis]] again that spring and stayed with his brother [[Anatoly]] and his family, but at the end of his stay in the Caucasus he did not take a ship to France as he had done the previous year. Instead, on 7/19 June 1887 he set sail from [[Batum]] to [[Odessa]], and from there travelled by train to [[Aachen]] in order to visit, and give moral support to, his ailing friend [[Nikolay Kondratyev]] who was undergoing medical treatment there. He arrived in [[Aachen]] on 15/27 July and would stay there until 25 August/6 September (with only a brief visit to [[Paris]] from 2/14 to 4/16 August), after which he made his way back to Russia.</ref>
<ref name="note2">The ''Grand Prix de Paris'', the most prestigious horse-race in France at the time. It was held in July.</ref>
<ref name="note3">On 4/16 August 1887, the last day of his brief stay in [[Paris]] that summer, Tchaikovsky managed to pay his respects to [[Mackar]] (who had been away when he called the previous day), as he noted in his diary: "At [[Mackar]]'s. Found him in. His joy and kisses. Conversation" (quoted from {{bib|1973/106|The Diaries of Tchaikovsky}} (1973), p. 198).</ref>
<ref name="note4">Tchaikovsky abandoned this plan, partly because he soon started making arrangements for his first European conducting tour which would get underway in mid/late December 1887 and lasted until March 1888.</ref>
<ref name="note5">On 5/17 March 1887, Tchaikovsky conducted a concert of his own works under the auspices of the [[Saint Petersburg]] Philharmonic Society. It featured the first performance in the Imperial capital of the [[Suite No. 1]], Kuma's arioso from Act I of [[The Enchantress]] (sung by [[Aleksandra Panayeva-Kartsova]]), the Dance of the Tumblers from that opera, the Andante and ''Valse'' from the [[Serenade for String Orchestra]], the fantasia ''[[Francesca da Rimini]]'', various solo piano pieces (played by Dmitry Klimov), three romances (sung by [[Panayeva-Kartsova]]), and the festival overture ''[[The Year 1812]]''.</ref>
<ref name="note6">[[Mackar]]'s wife, Valérie. In 1888, Tchaikovsky would dedicate to her one of the prints made by the [[Hamburg]] photographer E. Bieber on 6/18 January 1888. He wrote on it the following inscription: "Madame Valérie Mackar souvenir affectueux" and sketched three bars from the ''Andante cantabile'' of his [[String Quartet No. 1]] — see {{bibx|1968/16|Revue de musicologie}}, tome 64 (1968), no. 1, p. 94. The portrait in question appears as [[:File:Photo060.jpg|Photograph No. 60]] in our [[Photographs|Catalogue of Photographs]].</ref>
</references>

Letter 3202

2025-02-25T11:48:42Z

Tony: Inserted question mark

{{letterhead
|Date=15/27 March 1887
|To=[[Yuliya Shpazhinskaya]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2081)
|Publication={{bibx|1951/53|П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма}} (1951), p. 314–315 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 65–66
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|c[ело] Майданово 15-го марта [18]87}}
Наконец я у себя в Майданове, добрая и милая Юлия Петровна! Из констатирования сего факта, однако же, не следует, что теперь я стану усердно и усиленно предаваться писанию писем. В Петербурге я в 2½ недели ни одного настоящего письма не написал вследствие полной невозможности найти свободную минутку; а здесь я принуждена неохотно быть у письменного стола за работой. Нужно к концу недели сделать во что бы то ни стало полную корректуру всей «''Чародейки''», а как только кончу, приняться за инструментовку и опять спешить, вечно спешить и напрягаться...

Сегодня получил письмо Ваше, в коем вы сетуете на моё долгое молчание. Прошу усердно извинить меня; я знаю, что именно Вам, лишённой всякой возможности отвлекаться от поглощающих Вас домашних работ, следовало бы писать как можно чаще, и поверьте, что я рад бы душой с Вами часто беседовать, да жизнь так складывается, что не могу иначе писать, как урывками. Все мои корреспонденты недовольны моей кажущейся леностью, по ей-Богу, это не леность... Впрочем, довольно об этом. Лучше, чем оправдываться, буду Вам теперь стараться почаще писать.

Я Вам написал крохотное письмо из Петербурга. Получили ли Вы его? В нем я сообщал Вам о большом успехе концерта, коим я дирижировал. Представьте, Юлия Петровна, какая странность! До 46 лет я был убеждён в своей абсолютной неспособности к капельмейстерству, и вдруг, даже в отзыве своего старинного недоброжелателя г. Кюи, всячески умаляющего мои авторские заслуги, — читаю, что я оказался «''превосходным капельмейстером''». Нечего и говорить о приятелях, — они все превозносят меня как дирижёра. Одно Вам скажу: я и не представлял себе, до чего глубоко, сильно неописуемо наслаждение, испытываемое дирижёром, стоящим во главе превосходного оркестра. Это ни с чем не сравнимое чувство, минутами доходящее до какого-то трепетного восторга... Я чувствовал на этом концерте, что я действительно завладеваю волей всей сотни человек, играющих по моей палочке. И откуда у меня взялась эта сила? Ах, какая загадка человек! Уж я ли не считал себя глубоким знатоком своего «нутра», — и вдруг это «нутро» проявляет какие-то неведанные мне с стороны!

Я здесь уже третий день. Работаю как вол. Слышал в Петербурге хоровую спевку «''Чародейки''». Они уже за учили свои партии. Роли уже распределены. Опера пойдёт в октябре.

У меня пока нет никаких планов насчёт путешествия. Знаю только, что в апреле куда-нибудь уеду. Кто знает, быть может, и к Вам в Севастополь попаду. Мне нужно по делам побывать, в Париже, а лето проведу на Кавказе, — а скомбинирую порядок моих переездов несколько позднее.

Тяжело и грустно читать Ваши письма. Спрашиваешь себя, как Вам помочь, как Вас утешить? И, кроме слов искреннего, и глубокого участия, — ничего не находишь.

Будьте здоровы. Всем Вашим поклон.
{{right|Ваш, П. Чайковский}}

|Translated text={{right|[[Maydanovo]] village 15th March 1887}}
At last I am at home in [[Maydanovo]], good and dear [[Yuliya Petrovna]]! By stating this fact, however, it does not follow that I shall now be diligently and intensively devoting myself to writing letters. For 2½ weeks in [[Petersburg]] I did not write a single proper letter, due to the complete impossibility of finding a free moment; and here I am reluctantly obliged to be writing at my desk for work. I need at all costs by the end of the week to finish proofreading the whole of "''[[The Enchantress]]''", and as soon as I finish, to set about the instrumentation and to rush again, eternally rushing and pushing myself...

Today I received your letter, in which you complain about my long silence. I earnestly request you to forgive me; I know that it is you, deprived of any opportunity to be distracted from the domestic tasks that consume you, who ought to be writing as often as possible, and be sure that I should be glad to talk with you often in my soul, but life is developing in such a manner than I cannot write otherwise that in fits and starts. All my correspondents are displeased with my apparent laziness, but by God this is not laziness... Anyway, enough about that. Rather than making excuses, I shall now try to write to you more often.

I wrote you a brief letter from [[Petersburg]]. Did you receive it? There I informed you about the great success of the concert that I conducted. Just imagine, [[Yuliya Petrovna]], how strange it is! Until the age of 46, I was convinced that I was absolutely incapable of being a kapellmeister, and suddenly, even in the review by my old ill-wisher, Mr [[Cui]], who belittled my merits as an author in every possible way, I read that I have turned out to be "''an excellent kapellmeister''". Needless to say, my friends all praise my conducting. I shall tell you one thing: I had no idea of the depth and strength of the pleasure experienced by a conductor standing at the head of an excellent orchestra. This is an incomparable feeling, reaching a sort of tremulous delight in moments... At this concert I felt that with my baton I was truly capturing the will of all the hundreds of players. And where did I acquire this strength? Oh, what an enigmatic fellow! I never really considered myself to have any profound insight into what goes on ''inside'' myself — then suddenly this ''inside'' reveals something unknown to me from the outside!

I have been here for three days now. I am working like an ox. I heard the chorus performing "''[[The Enchantress]]''" in [[Petersburg]]. They have already learned their parts. The roles have already been assigned. The opera will be on in October.

I do not have any travel plans yet. I only know that I shall be going somewhere in April. Who knows, maybe I shall make it to see you in [[Sevastopol]]. I need to visit [[Paris]] on business, and I shall be spending the summer in the Caucasus — but I shall compile the itinerary of my travels a little later on.

It is difficult and sad to read your letters. Are you asking for assistance, for consolation? And yet, except for words of sincere and profound sympathy, I have nothing.

Keep well. I bow to you all.
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3201

2025-02-25T11:32:22Z

Tony: Completed underline

{{letterhead
|Date=15/27 March 1887
|To=[[Modest Tchaikovsky]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 1839)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902)163–164 (abridged) {{bib|1955/37|П. И. Чайковский. Письма к близким}} (1955), p. 377 (abridged) {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 64–65 {{bib|1981/81|Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography}} (1981), p. 375 (English translation; abridged)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''15 марта'' с[ело] Майданово}}
Моденька! Получил ли ты фрак твой? Когда при вынимании вещей из сундука оказалось, что Назар уложил вместо моего ''твой'' фрак, — я тотчас велел отослать тебе его, а ты при случае мой пришли. Приехавши, я тотчас же уселся за работу и работаю, как водится, слишком усердно, до утомления. Вчера утром приехали Иванов с Зарудной! О, как я их ненавидел в первые минуты! Ведь пришлось весь день провести праздно. Но мало-помалу их крайняя симпатичность (особенно её) совершенно победила меня, и, расставаясь, я готов был умолять, чтобы они ещё немножко остались. Между прочим она очаровательно пела. «''Руфь''» мне все более и более нравится. Мне кажется, что ''Ип[политов]-Иванов'' пойдёт далеко уже только по одному тому, что у него есть что-то ''своё'', и притом это ''своё'' очень симпатично.

Погода совсем зимняя покамест, и снегу выпало в моё отсутствие очень много. Но солнышко всё-таки днём пригревает и гулять бывает очень приятно.

Я все собирался тебе сказать, да так и не сказал перед отъездом, что тебе необходимо теперь задумать новую комедию, и притом самую простую, без особенного исключительного мотива. Нужно немножко ''уступить'' и постараться подладиться под существующие требования. ''Нужен большой успех'' для того, чтобы, заручившись им, пустить в ход твою эту, последнюю вещь, которую я продолжаю считать превосходной. Напиши есть ли у тебя зародыш новый пиэсы.

Передай Назару портрет. Я не знаю, есть ли мой портрет у Нары; если она хочет, дам и ей.
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''15 March'' [[Maydanovo]] village}}
[[Modenka]]! Have your received your tail-coat? While unpacking the trunk, it turned out that [[Nazar]] had packed ''your'' tail-coat instead of mine, I immediately ordered it to be sent to you, in case you happened to have mine. On arriving, I immediately sat down to work, and worked, as usual, much too hard, to the point of exhaustion. Yesterday morning [[Mikhail Ippolitov-Ivanov|Ivanov]] arrived with [[Zarudnaya]]! Oh, how I hated them for the first moments! After all, I was obliged to spend the whole day in idleness. But little by little, their utmost sympathy (hers especially) completely overcame me, and when it came to parting ways, I was ready to beg them to stay a little longer. Incidentally, she sang charmingly. I'm starting to like "''Ruth''" more and more. It seems to me that [[Ippolitov-Ivanov]] will go far just because he has something ''unique'', and moreover this ''uniqueness'' is most agreeable.

The weather is altogether wintry at the moment, and heavy snow has fallen in my absence. But all the same, the sun still warms things up in the day, and walking can be very pleasant.

I kept meaning to tell you before leaving, but I never did tell you, that you now need to come up with a new comedy, and a very simple one at that, without a particularly exceptional motif. You need to be a little ''flexible'' a little, and try to adapt to existing requirements. ''You need a big success'', so that having secured it, you can launch this latest thing of yours, which I consider to be excellent. Write to me whether you have the seed of a new play.

Give the portrait to [[Nazar]]. I don't know if Nara has my portrait; if she wants, I'll give one to her too.
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3200

2025-02-25T11:19:55Z

Tony: /* Notes and References */ Added "of" for clarity of meaning

{{letterhead
|Date=14/26 March 1887
|To=[[Ippolit Altani]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Moscow]] (Russia): {{RUS-Mcm}} (Ф. 7, No. 58)
|Publication={{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 63–64
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|14 марта}}
Милый друг! Пожалуйста отнесись как можно внимательнее к опере Иванова. Я считаю её ''прелестней'' шею вещью. Есть места, которые меня почти до слез восхищают: так это все тепло, прелестно, изящно! Разумеется, с таким начальником, как ''Майков'', далеко не уедешь, но Бог даст, он не долго останется. Ах, как я был бы счастлив, если б «''Руфь''» поставили в Москве. Это было бы более достойно императорского театра, чем какой-нибудь «Бульба»!!

Обнимаю тебя. Дирижировал в Петербурге успешно. До свиданья, милый друг.
{{right|П. Чайковский}}

|Translated text={{right|14 March}}
Dear friend! Please give as much attention as possible to [[Ippolitov-Ivanov|Ivanov]]'s opera <ref name="note1"/>. I consider it to be the most ''adorable'' thing. There are places that almost moved me to tears <ref name="note2"/>: it is all so warm, adorable, exquisite! Naturally, with somebody like ''Maykov'' <ref name="note3"/> in charge, it won't go far, but God willing he won't be there for long. Oh, how happy I should be if "''Ruth''" were staged in [[Moscow]]. This would be far more worthy of the Imperial Theatres than something like "Bulba"!! <ref name="note4"/>

I embrace you. I conducted successfully in [[Petersburg]] <ref name="note5"/>. Until we meet, dear friend.
{{right|P. Tchaikovsky}}
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">"Ruth" (Руфь), an opera in a prologue and three acts by [[Mikhail Ippolitov-Ivanov]] was written between 1883 and 1886 to a libretto by [[Aleksey Tolstoy]] and [[Aleksandr Ostrovsky]], and was dedicated to Tchaikovsky. The first performance took place in [[Tiflis]] on 27 January/8 February 1887, but it was not staged at the Imperial Theatres in [[Moscow]] or [[Saint Petersburg]] during the 19th century.</ref>
<ref name="note2">In his diary entry of the same date, 14/26 March 1887, Tchaikovsky wrote: "[[Mikhail Ippolitov-Ivanov]] played and [his wife] sang adorable extracts from his opera (I especially admired the duet). They left at 6 o'clock".</ref>
<ref name="note3">Apollon Aleksandrovich Maykov (1826-1902), director of the Imperial Theatres in [[Moscow]].</ref>
<ref name="note4">A reference to the opera ''Taras Bulba'' by the composer [[Vladimir Kashperov]].</ref>
<ref name="note5">On 5/17 March 1887, Tchaikovsky had conducted a concert of his own works given by the Philharmonic Society in [[Saint Petersburg]].</ref>
</references>

Letter 3199

2025-02-24T11:58:18Z

Tony:

{{letterhead
|Date=12/24 March 1887
|To=[[Praskovya Tchaikovskaya]]
|Place=[[Maydanovo]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 3270)
|Publication={{bib|1955/37|П. И. Чайковский. Письма к близким}} (1955), p. 376 (abridged) {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 62–63 {{bib|1981/81|Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography}} (1981), p. 374 (English translation; abridged)
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|с[ело] ''Майданово'' 12 м[арта] 1887}}
{{centre|Голубушка моя Паничка!}}
Ты справедливо ругаешь меня за неписание, — но уж это такой год выдался, что мне писать невозможно. Только что вернулся в Майданово после 3-х недельного отсутствия. Концерт мой, как ты уже вероятно, знаешь из газет, удался очень хорошо. Успех был большой. Я дирижировал с большим апломбом. И что это со мной сталось? Помнишь, как я бывало заболевал от волненья в дни, когда что-нибудь моё игралось. А теперь сам дирижирую целым концертом и, за исключением первого момента, не испытываю никакого конфуза. Жаль, что ты не видела меня. Ну, надеюсь, что в будущем сезоне, коли живы будем, - увидишь. Жизнь моя в Петербурге была, конечно, несносна, и я не могу высказать, как я счастлив, что попал домой. Последние дни были особенно ужасны. Очень рад был в концерте встретиться с Ивановым и 3арудной. После того я ещё несколько раз с ними виделся и провёл вечер у Павловской, где Варв[ара] Мих[айловна] пела и очень понравилась всем. Они, кажется, хотят на возвратном пути ко мне заехать. Это мне не совсем приятно, но делать нечего. Я, кажется, не писал тебе, что бедный Н. Д. Кондратьев очень болен. Вот уже 2-й месяц он страдает воспалением почек, следствием которого у него в животе ''водянка''. Он ''страшно'' изменился. Я навещал его ежедневно, и мне кажется, что мы больше с ним уже никогда не увидимся, хотя доктора не теряют надежды на выздоровление. Он не знает, что у него водяная, и думает, что это ''газы'' вздули ему живот.

Я теперь должен приняться усердно за работу и не предвижу, когда можно будет тронуться отсюда. Но, во всяком случае, ''лето я проведу с Вами''; это вне всякого сомнения. Весьма может статься, однако же, что я если сдам корректуры до пасхи, то сейчас же тронусь в путь к Вам. Имей в виду, что Модест с Колей тоже хотят жить с Вами, и потому ''наймите дачу большую''. Конечно, и я, и Модест будем участвовать в плате за дачу, и вообще я хочу жить в Боржоме {{und2|с}} ''Вами'', а не {{und2|у}} Вас, т. е. я буду тебе уплачивать известную сумму за содержание. Иначе мне будет стеснительно. Я ужасно соскучился по Вас, и сердце моё рвётся к Вам постоянно. Не забудь написать, что прикажешь сделать с билетами твоими. Душечка моя! Целую крепко твои ручки. ''Толю и Тату'' обнимаю. Будьте здоровы, милые мои.
{{right|Твой П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''[[Maydanovo]]'' village 12 March 1887}}
{{centre|My golubuska [[Panichka]]!}}
You rightly scold me for not having written — but this year it's been even more impossible for me to write. I've just returned to [[Maydanovo]] after a 3-week absence. My concert, as you probably already know from the papers, turned out very well. It was a great success. I conducted with great aplomb. And what has happened to me? Do you remember how I used to be sick with excitement on the days when something of mine was being played? And now I can conduct a whole concert myself, and, apart from the first moment, I don't experience any embarrassment. It's a pity that you didn't see me. Well I hope that next season, provided we're both alive, you will see me. My life in [[Petersburg]] was, of course, unbearable, and I cannot express how happy I am to have made it home. The last few days were especially awful. I was very glad to meet [[Mikhail Ippolitov-Ivanov|Ivanov]] and [[Varvara Zarudnaya|Zarudnaya]] at the concert. Afterwards I saw them on several more occasions, and we spent an evening at [[Pavlovskaya]]'s, where [[Varvara Zarudnaya|Varvara Mikhaylovna]] sang and everyone was delighted. It seems they want to call on me on their way back. This isn't altogether welcome, but there's nothing to be done. I don't think I wrote to you that poor [[Nikolay Kondratyev|N. D. Kondratyev]] is very ill. For 2 months now, he's been suffering from an inflammation of the kidneys, as a result of which he has ''dropsy'' in his stomach. He has changed ''terribly''. I visited him every day, and it seems to me that we'll never see each other again, although the doctors haven't lost hope of a recovery. He doesn't know that he has dropsy, and thinks it's ''gases'' that have swollen his stomach.

I must now set to work diligently, and I don't see when it will be possible for me to move from here. But, in any case, ''I'll be spending the summer with you''; this is beyond any doubt. It may very well happen, however, that if I hand in the proofs before Easter, then I'll immediately set off on my way to you. Bear in mind that [[Modest]] and [[Nikolay Konradi|Kolya]] also want to live with you, and so ''rent a large dacha''. Of course, both I and [[Modest]] will contribute to the payment for the dacha, and in general I want to live in [[Borzhom]] {{und2|with}} ''you'', and not {{und2|on}} you, i.e. I shall pay you a certain amount for board. Otherwise I'll be embarrassed. I miss you terribly, and my heart yearns for you constantly. Don't forget to write what you want to do about your tickets. My darling! I kiss your hands warmly. Hugs to ''[[Tolya]] and [[Tatu]]''. Keep well, my dears.
{{right|Yours P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3197

2025-02-24T11:48:56Z

Tony: Punctuation and "Imperial" for consistency

{{letterhead
|Date=11/23 March 1887
|To=[[Mily Balakirev]]
|Place=[[Saint Petersburg]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Saint Petersburg]] (Russia): {{RUS-SPsc}} (ф. 834, ед. хр. 12, л. 37, 44)
|Publication={{bib|1912/19|Переписка М. А. Балакирева и П. И. Чайковского}} [1912], p. 97 {{bibx|1962/71|Милий Алексеевич Балакирев. Воспоминания и письма}} (1962), p. 183 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 61
}}

==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Luis Sundkvist
|Original text={{right|11 марта}}
{{centre|Дорогой Милий Алексеевич!}}
Я не в силах больше терпеть крайнее утомление и нервное расстройство, и сегодня решаюсь уехать в деревню. Очень сокрушаюсь, что не буду свидетелем Вашего торжества. Пожалуйста, голубчик, не сердитесь. Ей-Богу, сил больше нет...
{{right|Ваш П. Чайковский}}

|Translated text={{right|11 March}}
{{centre|Dear [[Mily Alekseyevich]]!}}
I am no longer physically capable of enduring this state of extreme exhaustion and frayed nerves, and today I intend to leave for the country <ref name="note1"/>. I am very sorry that I won't be a witness to your triumph <ref name="note2"/>. Please don't be angry, golubchik. My God, I have no more strength...
{{right|Yours, P. Tchaikovsky }}
}}

==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">Tchaikovsky had been in [[Saint Petersburg]] since 23 February/7 March 1887 to prepare for the Philharmonic Society concert on 5/17 March at which he conducted a concert of his works, including the first performance in the Imperial capital of his [[Suite No. 2]]. The rehearsals for this concert, as well as for his opera [[The Enchantress]] at the Mariinsky Theatre, had proven very taxing for Tchaikovsky, as he was effectively making his début as a conductor. On the day that the above brief letter was written, he left for [[Maydanovo]].</ref>
<ref name="note2">On 12/24 March 1887, a concert conducted by [[Balakirev]] was held to mark the 25th anniversary of the foundation of the Free Music School, in which he had played such a decisive role.</ref>
</references>

Letter 3196

2025-02-24T11:28:15Z

Tony:

{{letterhead
|Date=10/22 March 1887
|To=[[Yuliya Shpazhinskaya]]
|Place=[[Saint Petersburg]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 2080)
|Publication={{bibx|1951/53|П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма}} (1951), p. 314 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 60
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{right|''10 марта'' ''Санкт Петербург''}}
{{centre|Дорогая, добрая Юлия Петровна!}}
Вероятно, Вы не только удивляетесь, но и сердитесь немножко за то, что не пишу Вам так давно. Верьте моему слову: с тех пор как я в Петербурге, я впервые беру перо в руки, и то чтобы сказать Вам несколько слов. Концерт мой удался вполне. Я дирижировал по мнению иных порядочно, по мнению других отлично, — но во всяком случае, в грязь лицом не ударил. Успех был очень большой. Суеты, бесплодного и убийственно утомительного шатания по всем углам и закоулкам Петербурга было в эти 2½ недели так много, что я доведён до последней степени изнеможения и воскрес только сегодня, т. е. перед отъездом. Безмерно счастлив, что буду опять у себя в деревне один и свободен. «''Чародейка''» уже разучивается. Как-то Вы? Как-то бедный Юша? с болью сердца думаю о Вас! Не оставляйте меня без известий о себе! Простите, не сетуйте на моё молчание. Ей-Богу, не имею возможности писать.
{{right|Ваш, П. Чайковский}}

|Translated text={{right|''10 March'' ''[[Saint Petersburg]]''}}
{{centre|Dear, kind [[Yuliya Petrovna]]!}}
You are probably not only surprised but also rather angry that I have not written to you for so long. Take me at my word: while I have been in [[Petersburg]], this is the first time that I have picked up my pen, and it is to say a few words to you. My concert was a complete success. My conducting was, in the opinion of some, decent, in the opinion of others, excellent, but in any case, I did not lose face. The success was very great. The commotion, the fruitless and deadly exhausting wandering around all the nook and crannies of [[Petersburg]] during these 2½ weeks, ultimately tired me out to the extreme, and I have only recovered today, i.e. before leaving. I am immeasurably happy that I shall be alone and free at home in the country again. "''[[The Enchantress]]''" is already in preparation. How are you? How is poor Yusha? My heart aches thinking about you! Do not leave me without news about yourself! I am sorry, do not complain about my silence. By God, I had no opportunity to write.
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
}}

Letter 3193

2025-02-23T12:18:51Z

Tony: Omitted "were" to avoid repetition

{{letterhead
|Date=8/20 March 1887
|To=[[Vladimir Stasov]]
|Place=[[Saint Petersburg]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Saint Petersburg]] (Russia): {{RUS-SPsc}} (ф. 738, No. 343, л. 61)
|Publication=''{{bibx|1909/10|Русская мысль}}'' (1909), No. 3, p. 146 {{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 57
}}
==Text and Translation==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=Brett Langston
|Original text={{centre|Многоуважаемый Владимир Васильевич!}}
Ради Бога простите. Я ожидал Вас с 10½ до 11¼, и так как, по-видимому, Вы сегодня не зайдёте ко мне, то решился уйти из дому ввиду крайней необходимости. На выставке тоже быть не могу. Во всяком случае, надеюсь ещё повидаться с Вами.
{{right|Ваш, П. Чайковский}}

При сем кабинетный портрет мой.

|Translated text={{centre|Most respected [[Vladimir Stasov|Vladimir Vasilyevich]]!}}
For God's sake, forgive me. I waited for you from 10.30 until 11.15, and since, apparently, you were not coming today, I then decided I had to go out owing to unforeseen circumstances. Nor can I be at the exhibition <ref name="note1"/>. In any case, I still hope to see you.
{{right|Yours, P. Tchaikovsky}}
I enclose my cabinet portrait <ref name="note2"/>.
}}
==Notes and References==
<references>
<ref name="note1">Tchaikovsky was probably referring to the Association of Travelling and Art Exhibitions (Товарищества передвижных и художественных выставок), whose exhibition was on show in [[Saint Petersburg]] at this time.</ref>
<ref name="note2">This photograph has survived in the archives of {{RUS-SPil}}, and bears the inscription: "To deeply respected [[Vladimir Stasov|Vladimir Vladimirovich Stasov]]. P. Tchaikovsky. [[Saint Petersburg]], 8 March 1887" («Глубокоуважаемому Владимиру Васильевич Стасову. П. Чайковский. С. Петербург, 8 марта 1887 г.»).</ref>
</references>