Difference between revisions of "Letter 707"

m (Text replacement - "Слава богу" to "Слава Богу")
 
Line 14: Line 14:
 
Дорогой мой друг! Я многого недосказал Вам сегодня в письме. Наступила ночь, мне не спится, и я сажусь ещё немножко поговорить с Вами.  
 
Дорогой мой друг! Я многого недосказал Вам сегодня в письме. Наступила ночь, мне не спится, и я сажусь ещё немножко поговорить с Вами.  
  
Вы спрашиваете, надолго ли приедет брат Модест? Я этого ещё хорошенько не знаю. Думаю, что он останется столько, сколько мне придётся остаться за границей. В сущности, раз что Конради решился отпустить, из участия ко мне, своего сына, я думаю, что ему все равно, останется ли он 3 или 4 месяца. Ребенок очень слабенький, и ему полезно быть много на чистом воздухе. А какой это чудный мальчик, Вы не можете себе представить. Я к нему питаю какую-то болезненную нежность. Невозможно видеть без слез его обращение с братом. Это не любовь, это какой-то страстный культ. Когда он провинится в чем-нибудь и брат его накажет, то мука смотреть на его лицо, до того оно трогательно выражает раскаяние, любовь, мольбу о прощении. Он удивительно умен. В первый день, когда я его увидел, я питал к нему только жалость, но его уродство, т. е. глухота и немота, неестественные звуки, которые он издает вместо слов, — все это вселяло в меня какое-то чувство непобедимого отчуждения. Но это продолжалось только один день. Потом все мне сделалось мило в этом чудном, умном, ласковом и бедном ребенке.
+
Вы спрашиваете, надолго ли приедет брат Модест? Я этого ещё хорошенько не знаю. Думаю, что он останется столько, сколько мне придётся остаться за границей. В сущности, раз что Конради решился отпустить, из участия ко мне, своего сына, я думаю, что ему все равно, останется ли он 3 или 4 месяца. Ребёнок очень слабенький, и ему полезно быть много на чистом воздухе. А какой это чудный мальчик, Вы не можете себе представить. Я к нему питаю какую-то болезненную нежность. Невозможно видеть без слез его обращение с братом. Это не любовь, это какой-то страстный культ. Когда он провинится в чем-нибудь и брат его накажет, то мука смотреть на его лицо, до того оно трогательно выражает раскаяние, любовь, мольбу о прощении. Он удивительно умён. В первый день, когда я его увидел, я питал к нему только жалость, но его уродство, т. е. глухота и немота, неестественные звуки, которые он издаёт вместо слов, — все это вселяло в меня какое-то чувство непобедимого отчуждения. Но это продолжалось только один день. Потом все мне сделалось мило в этом чудном, умном, ласковом и бедном ребёнке.
  
Вчера я получил письмо от брата Анатолия. Он теперь уже в Петербурге. В Каменке он провел 5 дней. Он наконец выпроводил мою жену из Каменки! Слава Богу—у меня гора с плеч свалилась! Она изъявила желание идти в сестры милосердия. Сестра, зять и Толя очень обрадовались этому. Они не без основания предположили, что она влюбится там в кого-нибудь, захочет выйти замуж и потребует развода. Это было бы всего лучше для меня. Но желание это осталось только в течение нескольких дней. Брат начал было хлопотать, но она объявила ему (в Москве), где он провел дней 5, что более не хочет быть сестрой милосердия. Она живёт теперь в Москве, — дальнейшие её планы мне неизвестны, но я молю бога, чтобы она к будущему учебному году выбрала другую резиденцию. Встречаться с ней будет очень неловко и щекотливо.
+
Вчера я получил письмо от брата Анатолия. Он теперь уже в Петербурге. В Каменке он провёл 5 дней. Он наконец выпроводил мою жену из Каменки! Слава Богу — у меня гора с плеч свалилась! Она изъявила желание идти в сестры милосердия. Сестра, зять и Толя очень обрадовались этому. Они не без основания предположили, что она влюбится там в кого-нибудь, захочет выйти замуж и потребует развода. Это было бы всего лучше для меня. Но желание это осталось только в течение нескольких дней. Брат начал было хлопотать, но она объявила ему (в Москве), где он провёл дней 5, что более не хочет быть сестрой милосердия. Она живёт теперь в Москве, — дальнейшие её планы мне неизвестны, но я молю бога, чтобы она к будущему учебному году выбрала другую резиденцию. Встречаться с ней будет очень неловко и щекотливо.
  
 
Симфония будет вполне готова через неделю и тотчас же отправлена в Москву. Рубинштейн дал мне слово исполнить её в этом же сезоне, вероятно, в последнем концерте.
 
Симфония будет вполне готова через неделю и тотчас же отправлена в Москву. Рубинштейн дал мне слово исполнить её в этом же сезоне, вероятно, в последнем концерте.
Line 23: Line 23:
  
 
Письмо Фензи не лишено остроумия, искренности. Но мне одно не нравится. Чтоб быть последовательным, такой ярый и исключительный итальянец должен был бы ненавидеть Бетховена, именно Бетховена, потому что никто так не глумился над вокальными требованиями, как именно Бетховен, который не поцеремонился заставить сопрано в хоре, во 2-ой мессе, петь фугу, в которой тема начинается так:
 
Письмо Фензи не лишено остроумия, искренности. Но мне одно не нравится. Чтоб быть последовательным, такой ярый и исключительный итальянец должен был бы ненавидеть Бетховена, именно Бетховена, потому что никто так не глумился над вокальными требованиями, как именно Бетховен, который не поцеремонился заставить сопрано в хоре, во 2-ой мессе, петь фугу, в которой тема начинается так:
<div align="center">[[File:0707 ex1.jpg|400px]]</div>
+
<div align="center">[[File:0707 ex1.jpg|350px]]</div>
 
и т. д. Бетховен - авторитет, и потому итальянцы не смеют и его смешивать, с грязью. Ничего не может быть более ложного и неверного, как то, что Бетховен умел писать для голосов и в этом смысле принадлежит, по выражению ''Фензи, к итальянской школе''. Нет, именно ''Бетховен'' употреблял голоса как инструменты, и его-то г. Фензи и должен был бы особенно ненавидеть; Он также весьма неверно причисляет Шумана к своим любимым композиторам. Он или не знает ''Шумана'' или ошибается. Именно Шуман есть тот романсный композитор, который требует ''первостепенного пианиста''. Но Шуман опять-таки установившийся авторитет, и итальянцы считают долгом причислять его к счастливым исключениям.  
 
и т. д. Бетховен - авторитет, и потому итальянцы не смеют и его смешивать, с грязью. Ничего не может быть более ложного и неверного, как то, что Бетховен умел писать для голосов и в этом смысле принадлежит, по выражению ''Фензи, к итальянской школе''. Нет, именно ''Бетховен'' употреблял голоса как инструменты, и его-то г. Фензи и должен был бы особенно ненавидеть; Он также весьма неверно причисляет Шумана к своим любимым композиторам. Он или не знает ''Шумана'' или ошибается. Именно Шуман есть тот романсный композитор, который требует ''первостепенного пианиста''. Но Шуман опять-таки установившийся авторитет, и итальянцы считают долгом причислять его к счастливым исключениям.  
  
 
Тем не менее, письмо Фензи мне очень понравилось. Оно честно и искренно.
 
Тем не менее, письмо Фензи мне очень понравилось. Оно честно и искренно.
  
Прощайте, дорогая Надежда Филаретовна. Пожалуйста, передайте моё глубочайшее уважение г-же Милочке и скажите еи, что я глубоко польщён её вниманием. Целую у ней ручку и прошу продолжать её лестное благоволение ко мне. А должно быть, прелестная особа эта Милочка!  
+
Прощайте, дорогая Надежда Филаретовна. Пожалуйста, передайте моё глубочайшее уважение г-же Милочке и скажите ей, что я глубоко польщён её вниманием. Целую у ней ручку и прошу продолжать её лестное благоволение ко мне. А должно быть, прелестная особа эта Милочка!  
  
 
До свиданья.
 
До свиданья.
 
{{right|П. Чайковский}}
 
{{right|П. Чайковский}}
 +
 
|Translated text=
 
|Translated text=
 
}}
 
}}
  
 
{{DEFAULTSORT:Letter 0707}}
 
{{DEFAULTSORT:Letter 0707}}

Latest revision as of 14:20, 16 January 2020

Date 24 December 1877/5 January 1878
Addressed to Nadezhda von Meck
Where written San Remo
Language Russian
Autograph Location Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3107)
Publication П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 139–141
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VI (1961), p. 334–335 (abridged)
To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 124–125 (English translation)

Text

Russian text
(original)
Сан-Ремо  5 янв[аря]
24 дек[абря]
 

Дорогой мой друг! Я многого недосказал Вам сегодня в письме. Наступила ночь, мне не спится, и я сажусь ещё немножко поговорить с Вами.

Вы спрашиваете, надолго ли приедет брат Модест? Я этого ещё хорошенько не знаю. Думаю, что он останется столько, сколько мне придётся остаться за границей. В сущности, раз что Конради решился отпустить, из участия ко мне, своего сына, я думаю, что ему все равно, останется ли он 3 или 4 месяца. Ребёнок очень слабенький, и ему полезно быть много на чистом воздухе. А какой это чудный мальчик, Вы не можете себе представить. Я к нему питаю какую-то болезненную нежность. Невозможно видеть без слез его обращение с братом. Это не любовь, это какой-то страстный культ. Когда он провинится в чем-нибудь и брат его накажет, то мука смотреть на его лицо, до того оно трогательно выражает раскаяние, любовь, мольбу о прощении. Он удивительно умён. В первый день, когда я его увидел, я питал к нему только жалость, но его уродство, т. е. глухота и немота, неестественные звуки, которые он издаёт вместо слов, — все это вселяло в меня какое-то чувство непобедимого отчуждения. Но это продолжалось только один день. Потом все мне сделалось мило в этом чудном, умном, ласковом и бедном ребёнке.

Вчера я получил письмо от брата Анатолия. Он теперь уже в Петербурге. В Каменке он провёл 5 дней. Он наконец выпроводил мою жену из Каменки! Слава Богу — у меня гора с плеч свалилась! Она изъявила желание идти в сестры милосердия. Сестра, зять и Толя очень обрадовались этому. Они не без основания предположили, что она влюбится там в кого-нибудь, захочет выйти замуж и потребует развода. Это было бы всего лучше для меня. Но желание это осталось только в течение нескольких дней. Брат начал было хлопотать, но она объявила ему (в Москве), где он провёл дней 5, что более не хочет быть сестрой милосердия. Она живёт теперь в Москве, — дальнейшие её планы мне неизвестны, но я молю бога, чтобы она к будущему учебному году выбрала другую резиденцию. Встречаться с ней будет очень неловко и щекотливо.

Симфония будет вполне готова через неделю и тотчас же отправлена в Москву. Рубинштейн дал мне слово исполнить её в этом же сезоне, вероятно, в последнем концерте.

Надежда Филаретовна, странное дело: я до сих пор совершенно равнодушен к красотам Сан-Ремо. Я никуда не хожу, кроме набережной. Я не предпринял ни одной большой прогулки, как бывало в Кларенсе с Толей. Вообще, из всех моих скитаний нынешнего года я сохранил наиболее приятное воспоминание о Clarens. Перед отъездом в Россию непременно побываю там.

Письмо Фензи не лишено остроумия, искренности. Но мне одно не нравится. Чтоб быть последовательным, такой ярый и исключительный итальянец должен был бы ненавидеть Бетховена, именно Бетховена, потому что никто так не глумился над вокальными требованиями, как именно Бетховен, который не поцеремонился заставить сопрано в хоре, во 2-ой мессе, петь фугу, в которой тема начинается так:

0707 ex1.jpg

и т. д. Бетховен - авторитет, и потому итальянцы не смеют и его смешивать, с грязью. Ничего не может быть более ложного и неверного, как то, что Бетховен умел писать для голосов и в этом смысле принадлежит, по выражению Фензи, к итальянской школе. Нет, именно Бетховен употреблял голоса как инструменты, и его-то г. Фензи и должен был бы особенно ненавидеть; Он также весьма неверно причисляет Шумана к своим любимым композиторам. Он или не знает Шумана или ошибается. Именно Шуман есть тот романсный композитор, который требует первостепенного пианиста. Но Шуман опять-таки установившийся авторитет, и итальянцы считают долгом причислять его к счастливым исключениям.

Тем не менее, письмо Фензи мне очень понравилось. Оно честно и искренно.

Прощайте, дорогая Надежда Филаретовна. Пожалуйста, передайте моё глубочайшее уважение г-же Милочке и скажите ей, что я глубоко польщён её вниманием. Целую у ней ручку и прошу продолжать её лестное благоволение ко мне. А должно быть, прелестная особа эта Милочка!

До свиданья.

П. Чайковский