Difference between revisions of "Letter 794"

m (Text replacement - ",—" to ", — ")
 
Line 11: Line 11:
 
|Language=Russian
 
|Language=Russian
 
|Translator=
 
|Translator=
|Original text={{right|''Clarens'', 31/19 марта 1878}}
+
|Original text={{right|''Clarens''<br/>31/19 марта 1878}}
Пожалуйста, друг мой, не бойтесь, что писать Вам мне в тягость. Я пишу к Вам потому, что мне это приятно, весело; потому, что потребность говорить с Вами так сильна во мне, — что мне чего-то недостает в те дни, когда я Вам не пишу. Когда я возвращусь в Москву, и жизнь потечет правильным порядком, очень может быть, что я буду писать Вам не так часто. Теперь, находясь так далеко от Вас и живя ненормальною своею жизнью, я чаще ощущаю потребность сообщаться письменно с Вами. Впрочем, в случае такой всепоглощающей работы, какою, напр[имер], была для меня спешная инструментовка симфонии, я бы, конечно, не стал насиловать себя и писать Вам часто, несмотря на утомление. Теперешние мои работы не таковы, чтоб письмо к Вам было для меня не чем иным, кроме величайшего удовольствия.
+
Пожалуйста, друг мой, не бойтесь, что писать Вам мне в тягость. Я пишу к Вам потому, что мне это приятно, весело; потому, что потребность говорить с Вами так сильна во мне, — что мне чего-то недостаёт в те дни, когда я Вам не пишу. Когда я возвращусь в Москву, и жизнь потечёт правильным порядком, очень может быть, что я буду писать Вам не так часто. Теперь, находясь так далеко от Вас и живя ненормальною своею жизнью, я чаще ощущаю потребность сообщаться письменно с Вами. Впрочем, в случае такой всепоглощающей работы, какою, напр[имер], была для меня спешная инструментовка симфонии, я бы, конечно, не стал насиловать себя и писать Вам часто, несмотря на утомление. Теперешние мои работы не таковы, чтоб письмо к Вам было для меня не чем иным, кроме величайшего удовольствия.
  
Не смущайтесь, дорогая моя, о моей заграничной славе. Если мне суждено достигнуть этой славы, то она придет сама собой, хотя весьма вероятно, что она придет, когда уж меня не будет. Взяв в соображение, что я никогда в мои многократные путешествия за границу не делал никаких визитов тузам и не навязывал им сочинения свои, что я никогда вообще не шел навстречу своей известности за границей, нужно довольствоваться и теми маленькими успехами, которых мои вещи достигли. Известно ли Вам, что все мои фортепианные сочинения напечатаны контрафакцией в Лейпциге, что все мои романсы тоже переведены и напечатаны в Германии, и притом отлично. Не знаю, как в маленьких городах, — но в больших все мои важнейшие сочинения (кроме опер) можно достать без всякого труда, по крайней мере, в Германии, Франции и Англии. Я сам купил нынче в Вене свою 3 симфонию в 4 руки, а также переложение 3-го квартета. Я даже сюрпризом нашел там совершенно неизвестные мне дотоле переложения, как напр[имер], переложение фортепианной баркароллы (g-moll) для скрипки с форт[епьяно] и ''andante'' 1-го квартета для флейты. В Париже у Брандуса имеются все мои сочинения.
+
Не смущайтесь, дорогая моя, о моей заграничной славе. Если мне суждено достигнуть этой славы, то она придёт сама собой, хотя весьма вероятно, что она придёт, когда уж меня не будет. Взяв в соображение, что я никогда в мои многократные путешествия за границу не делал никаких визитов тузам и не навязывал им сочинения свои, что я никогда вообще не шёл навстречу своей известности за границей, нужно довольствоваться и теми маленькими успехами, которых мои вещи достигли. Известно ли Вам, что все мои фортепианные сочинения напечатаны контрафакцией в Лейпциге, что все мои романсы тоже переведены и напечатаны в Германии, и притом отлично. Не знаю, как в маленьких городах, — но в больших все мои важнейшие сочинения (кроме опер) можно достать без всякого труда, по крайней мере, в Германии, Франции и Англии. Я сам купил нынче в Вене свою 3 симфонию в 4 руки, а также переложение 3-го квартета. Я даже сюрпризом нашёл там совершенно неизвестные мне дотоле переложения, как напр[имер], переложение фортепианной баркароллы (g-moll) для скрипки с форт[епьяно] и ''andante'' 1-го квартета для флейты. В Париже у Брандуса имеются все мои сочинения.
  
Что касается крайне редкого исполнения моих симфонических вещей за границей, — то этому много причин. Во-первых, я русский и в качестве русского внушаю всякому западному человеку предубеждение. Во-вторых, опять-таки в качестве русского человека, у меня имеется чуждый для Западной Европы элемент, который иностранцам не по душе. Моя увертюра «''Ромео и Юлия''» игралась во всех столицах и нигде не имела успеха. В Вене и Париже её ошикали. Недавно в Дрездене случилось то же самое. В некоторых других городах: в Лондоне, Мюнхене, в Гамбурге, — она имела более счастливую судьбу, — но все же я через это не вошел прочно в симфонический репертуар Германии и других музыкальных стран. Вообще о моем существовании в музыкальных сферах за границей имеют понятие. Было несколько людей, которые были мной значительно заинтересованы и всячески хлопотали о моем водворении на концертных программах, — но встретили непобедимый отпор. К числу таких лиц принадлежит венский капельмейстер Ганс Рихтер, — тот самый, что дирижировал оркестром в Байрейте. Он в прошлом году, несмотря на сильное сопротивление, поместил в программу одного из 2 концертов Венского филармонического общества мою увертюру. Несмотря на неуспех ее, он в нынешнем сезоне хотел исполнить мою Третью симфонию и пробовал её на репетиции, — но комитет этого Общества нашел эту симфонию ''слишком русской'' и единогласно отверг ее.  
+
Что касается крайне редкого исполнения моих симфонических вещей за границей, — то этому много причин. Во-первых, я русский и в качестве русского внушаю всякому западному человеку предубеждение. Во-вторых, опять-таки в качестве русского человека, у меня имеется чуждый для Западной Европы элемент, который иностранцам не по душе. Моя увертюра «''Ромео и Юлия''» игралась во всех столицах и нигде не имела успеха. В Вене и Париже её ошикали. Недавно в Дрездене случилось то же самое. В некоторых других городах: в Лондоне, Мюнхене, в Гамбурге, — она имела более счастливую судьбу, — но все же я через это не вошёл прочно в симфонический репертуар Германии и других музыкальных стран. Вообще о моем существовании в музыкальных сферах за границей имеют понятие. Было несколько людей, которые были мной значительно заинтересованы и всячески хлопотали о моем водворении на концертных программах, — но встретили непобедимый отпор. К числу таких лиц принадлежит венский капельмейстер Ганс Рихтер, — тот самый, что дирижировал оркестром в Байрейте. Он в прошлом году, несмотря на сильное сопротивление, поместил в программу одного из 2 концертов Венского филармонического общества мою увертюру. Несмотря на неуспех её, он в нынешнем сезоне хотел исполнить мою Третью симфонию и пробовал её на репетиции, — но комитет этого Общества нашёл эту симфонию ''слишком русской'' и единогласно отверг её.  
  
Нет никакого сомнения, что если б я ездил по всем столицам Европы, навязывал свои вещи ''тузам'', то мог бы содействовать распространению своей известности. Но я скорее готов отказаться от всяких радостей жизни, чем сделать это. Господи, сколько нужно вытерпеть унижений, сколько нужно выражать этим господам притворного уважения и любви, сколько нужно вообще невыразимых страданий для самолюбия, чтоб добиться внимания этих господ. Я Вам представлю пример. Положим, что я хочу устроить свою известность в Вене. В Вене первым музыкальным тузом считается Брамс. Для того, чтобы упрочить себе положение в венском музыкальном мире, мне, следовательно, нужно идти с ''визитом'' к Брамсу. Брамс знаменитость, — я неизвестность. Между тем, без ложной скромности скажу Вам, что я считаю себя выше Брамса. Что же я ему скажу? Если я честный и правдивый человек, то я ему должен сказать: «Господин Брамс! Я считаю Вас очень бездарным, полным претензий, но вполне лишенным творчества человеком. Я Вас ставлю очень невысоко и отношусь к Вам с большим высокомерием. Но Вы мне нужны, — и я пришёл к Вам!». Если же я нечестен и неправдив, то скажу ему совершенно противоположное. Я не могу ни того, ни другого.
+
Нет никакого сомнения, что если б я ездил по всем столицам Европы, навязывал свои вещи ''тузам'', то мог бы содействовать распространению своей известности. Но я скорее готов отказаться от всяких радостей жизни, чем сделать это. Господи, сколько нужно вытерпеть унижений, сколько нужно выражать этим господам притворного уважения и любви, сколько нужно вообще невыразимых страданий для самолюбия, чтоб добиться внимания этих господ. Я Вам представлю пример. Положим, что я хочу устроить свою известность в Вене. В Вене первым музыкальным тузом считается Брамс. Для того, чтобы упрочить себе положение в венском музыкальном мире, мне, следовательно, нужно идти с ''визитом'' к Брамсу. Брамс знаменитость, — я неизвестность. Между тем, без ложной скромности скажу Вам, что я считаю себя выше Брамса. Что же я ему скажу? Если я честный и правдивый человек, то я ему должен сказать: «Господин Брамс! Я считаю Вас очень бездарным, полным претензий, но вполне лишённым творчества человеком. Я Вас ставлю очень невысоко и отношусь к Вам с большим высокомерием. Но Вы мне нужны, — и я пришёл к Вам!». Если же я нечестен и неправдив, то скажу ему совершенно противоположное. Я не могу ни того, ни другого.
  
Мне не нужно входить в дальнейшие подробности. Именно Вы, только Вы, да ещё братья мои можете вполне понять меня. Мои московские друзья никак не могут примириться с мыслью, что я отказался от делегатства в Париже. Ведь я боялся именно тех ударов для моего самолюбия, которые неминуемо пришлось бы мне терпеть там ежеминутно. Они не могут понять, что такие крупные имена, как Лист, который будет музыкальным делегатом Венгрии, Верди и т. д., подавят меня громадностью своей репутации. Ведь всякий из тех заграничных музыкантов, которые съедутся в Париж, будет игнорировать меня в виду тех знаменитостей, среди которых мне пришлось бы пресмыкаться. Друг мой! я имею репутацию скромности. Но я должен исповедаться перед Вами. Моя скромность есть не что иное, как скрытое, но большое, очень большое самолюбие. Между всеми живущими музыкантами нет ни одного, перед которым я добровольно могу склонить голову. Между тем, природа, вложив мне в душу так много гордости, не одарила меня уменьем и способностью свой товар лицом продавать. Je ne sais pas me faire valoir. Я болезненно застенчив, быть может от излишка самолюбия. Не умея идти навстречу к своей славе и добиваться её по собственной инициативе, я предпочитаю ждать, чтоб она пришла сама за мной. Я давно свыкся с мыслью, что мне не придётся дожить до всеобщего признания моих способностей. Вы говорите о Рубинштейне? Могу ли я сопоставлять себя с ним? Ведь он ''первый'' современный пианист. В Рубинштейне громадный виртуоз сочетался с большим композиторским дарованием, и первый на плечах вывозит второго. Я никогда не добьюсь при жизни и десятой доли того, чего достиг Рубинштейн благодаря тому, что он самое крупное виртуозное светило нашего времени. По поводу этого Рубинштейна я могу ещё сказать следующее. В качестве моего учителя (я учился у него композиции и инструментовке) никто лучше его не знает мою музыкальную натуру и никто лучше его не мог бы содействовать распространению моей известности в Западной Европе. К несчастью, этот ''туз'' всегда относился ко мне с недоступным высокомерием, граничащим с презрением, и никто, как он, не умел наносить моему самолюбию глубоких ран. Он всегда очень приветлив и ласков со мной. Но сквозь этот привет и ласку как ловко он всегда умел выразить мне, что ни в грош меня не ставит. Единственный ''туз'', одушевленный относительно меня самыми лучшими намерениями, — ''Бюлов''. К несчастью, он почти сошёл вследствие болезни с артистического поприща и многого сделать не может. Благодаря ему, однако ж, лучше и больше, чем где-либо, меня знают в Америке и Англии, у меня есть целая масса присылаемых им статей обо мне, писавшихся в этих двух странах, где ему пришлось в последнее время действовать.
+
Мне не нужно входить в дальнейшие подробности. Именно Вы, только Вы, да ещё братья мои можете вполне понять меня. Мои московские друзья никак не могут примириться с мыслью, что я отказался от делегатства в Париже. Ведь я боялся именно тех ударов для моего самолюбия, которые неминуемо пришлось бы мне терпеть там ежеминутно. Они не могут понять, что такие крупные имена, как Лист, который будет музыкальным делегатом Венгрии, Верди и т. д., подавят меня громадностью своей репутации. Ведь всякий из тех заграничных музыкантов, которые съедутся в Париж, будет игнорировать меня в виду тех знаменитостей, среди которых мне пришлось бы пресмыкаться. Друг мой! я имею репутацию скромности. Но я должен исповедаться перед Вами. Моя скромность есть не что иное, как скрытое, но большое, очень большое самолюбие. Между всеми живущими музыкантами нет ни одного, перед которым я добровольно могу склонить голову. Между тем, природа, вложив мне в душу так много гордости, не одарила меня уменьем и способностью свой товар лицом продавать. Je ne sais pas me faire valoir. Я болезненно застенчив, быть может от излишка самолюбия. Не умея идти навстречу к своей славе и добиваться её по собственной инициативе, я предпочитаю ждать, чтоб она пришла сама за мной. Я давно свыкся с мыслью, что мне не придётся дожить до всеобщего признания моих способностей. Вы говорите о Рубинштейне? Могу ли я сопоставлять себя с ним? Ведь он ''первый'' современный пианист. В Рубинштейне громадный виртуоз сочетался с большим композиторским дарованием, и первый на плечах вывозит второго. Я никогда не добьюсь при жизни и десятой доли того, чего достиг Рубинштейн благодаря тому, что он самое крупное виртуозное светило нашего времени. По поводу этого Рубинштейна я могу ещё сказать следующее. В качестве моего учителя (я учился у него композиции и инструментовке) никто лучше его не знает мою музыкальную натуру и никто лучше его не мог бы содействовать распространению моей известности в Западной Европе. К несчастью, этот ''туз'' всегда относился ко мне с недоступным высокомерием, граничащим с презрением, и никто, как он, не умел наносить моему самолюбию глубоких ран. Он всегда очень приветлив и ласков со мной. Но сквозь этот привет и ласку как ловко он всегда умел выразить мне, что ни в грош меня не ставит. Единственный ''туз'', одушевлённый относительно меня самыми лучшими намерениями, — ''Бюлов''. К несчастью, он почти сошёл вследствие болезни с артистического поприща и многого сделать не может. Благодаря ему, однако ж, лучше и больше, чем где-либо, меня знают в Америке и Англии, у меня есть целая масса присылаемых им статей обо мне, писавшихся в этих двух странах, где ему пришлось в последнее время действовать.
  
Итак, дорогая моя, не сокрушайтесь обо мне. Медленно, тихими, но верными шагами слава придет, если суждено мне удостоиться ее. История доказывает нам, что очень часто эти тихо подступающие славы прочнее тех, которые являются сразу и достигаются легко. Сколько имен, гремевших в своё время, теперь канули в пучину забвения! Мне кажется, что артист не должен смущаться недостаточностью оценки его современниками. Он должен трудиться и высказать все то, что предопределено ему было высказать. Он должен знать, что верный и справедливый суд доступен только истории. Я Вам скажу больше. Я, может быть, оттого так равнодушно переношу свою, скромную долю, что моя вера в справедливый суд ''будущeго'' непоколебима. Я заранее, при жизни, вкушаю уже наслаждение тою долею славы, которую уделит мне история русского искусства. В настоящее же время я довольствуюсь вполне тем, чего достиг. Я не имею права жаловаться. Я встретил в жизни людей, горячее сочувствие которых к моей музыке достаточно награждает меня за равнодушие, непонимание или недоброжелательство других.
+
Итак, дорогая моя, не сокрушайтесь обо мне. Медленно, тихими, но верными шагами слава придёт, если суждено мне удостоиться её. История доказывает нам, что очень часто эти тихо подступающие славы прочнее тех, которые являются сразу и достигаются легко. Сколько имён, гремевших в своё время, теперь канули в пучину забвения! Мне кажется, что артист не должен смущаться недостаточностью оценки его современниками. Он должен трудиться и высказать все то, что предопределено ему было высказать. Он должен знать, что верный и справедливый суд доступен только истории. Я Вам скажу больше. Я, может быть, оттого так равнодушно переношу свою, скромную долю, что моя вера в справедливый суд ''будущего'' непоколебима. Я заранее, при жизни, вкушаю уже наслаждение тою долею славы, которую уделит мне история русского искусства. В настоящее же время я довольствуюсь вполне тем, чего достиг. Я не имею права жаловаться. Я встретил в жизни людей, горячее сочувствие которых к моей музыке достаточно награждает меня за равнодушие, непонимание или недоброжелательство других.
  
Вы спрашиваете меня о Галли? Не берусь решить вопроса, может ли глупый человек обладать творческим талантом. Мне кажется впрочем, что скорее да, чем ''нeт''. Но ведь мало обладать талантом, т. е. слепой, неразъясненной силой инстинкта, нужно уметь надлежащим образом направить свой талант. Поэтому я склонен думать, что, в конце концов, талантливый, но глупый человек далеко уйти не может. Галли мне казался более пошлым, чем глупым, — но, впрочем, я его недостаточно знаю, чтобы произнести решительное суждение. Но способности в неместь несомненные. Есть ли жилка самобытности, — это другой вопрос. Это покажет время. Очень молодые люди всегда склонны к рабскому подражанию. Я склонен думать однако же, что у Галли нет задатков самобытности. Во всяком случае, он обладает значительною чуткостью, и были вещицы его, которые и мне тоже очень нравились. В консерватории есть теперь один очень талантливый молодой человек, ''Кленовский''. По поводу его я уже не раз задавал себе вопрос, который Вы мне предложили, т. е. можно ли быть глупым и в тоже время сильно даровитым? Может быть, этот Кленовский не глупый, а странный человек, и его странность я принимал за глупость. Но только мне он всегда казался глупым, и в то же время я должен признать, что, за исключением ''Танеева'', это самый талантливый из всех известных мне учеников консерватории. У него сильный талант.
+
Вы спрашиваете меня о Галли? Не берусь решить вопроса, может ли глупый человек обладать творческим талантом. Мне кажется впрочем, что скорее да, чем ''нет''. Но ведь мало обладать талантом, т. е. слепой, неразъяснённой силой инстинкта, нужно уметь надлежащим образом направить свой талант. Поэтому я склонен думать, что, в конце концов, талантливый, но глупый человек далеко уйти не может. Галли мне казался более пошлым, чем глупым, — но, впрочем, я его недостаточно знаю, чтобы произнести решительное суждение. Но способности в нем есть несомненные. Есть ли жилка самобытности, — это другой вопрос. Это покажет время. Очень молодые люди всегда склонны к рабскому подражанию. Я склонен думать однако же, что у Галли нет задатков самобытности. Во всяком случае, он обладает значительною чуткостью, и были вещицы его, которые и мне тоже очень нравились. В консерватории есть теперь один очень талантливый молодой человек, ''Кленовский''. По поводу его я уже не раз задавал себе вопрос, который Вы мне предложили, т. е. можно ли быть глупым и в тоже время сильно даровитым? Может быть, этот Кленовский не глупый, а странный человек, и его странность я принимал за глупость. Но только мне он всегда казался глупым, и в то же время я должен признать, что, за исключением ''Танеева'', это самый талантливый из всех известных мне учеников консерватории. У него сильный талант.
  
Политические известия так же мрачны, как и вчера. Да и погода вторит политике. Вообще грустно, хотя сегодня я уже не так тоскую, как вчера. Я все-таки доволен и рад, что Россия держит себя гордо и достойно. До свиданья, дорогой, милый, несравненный друг. '
+
Политические известия так же мрачны, как и вчера. Да и погода вторит политике. Вообще грустно, хотя сегодня я уже не так тоскую, как вчера. Я все-таки доволен и рад, что Россия держит себя гордо и достойно. До свиданья, дорогой, милый, несравненный друг.
 
{{right|Ваш П. Чайковский}}
 
{{right|Ваш П. Чайковский}}
 +
 
|Translated text=
 
|Translated text=
 
}}
 
}}
 
{{DEFAULTSORT:Letter 0794}}
 
{{DEFAULTSORT:Letter 0794}}

Latest revision as of 17:43, 16 January 2020

Date 19/31 March 1878
Addressed to Nadezhda von Meck
Where written Clarens
Language Russian
Autograph Location Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3143)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 140–143 (abridged)
П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 266–270
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 186–190

Text and Translation

Russian text
(original)
Clarens
31/19 марта 1878

Пожалуйста, друг мой, не бойтесь, что писать Вам мне в тягость. Я пишу к Вам потому, что мне это приятно, весело; потому, что потребность говорить с Вами так сильна во мне, — что мне чего-то недостаёт в те дни, когда я Вам не пишу. Когда я возвращусь в Москву, и жизнь потечёт правильным порядком, очень может быть, что я буду писать Вам не так часто. Теперь, находясь так далеко от Вас и живя ненормальною своею жизнью, я чаще ощущаю потребность сообщаться письменно с Вами. Впрочем, в случае такой всепоглощающей работы, какою, напр[имер], была для меня спешная инструментовка симфонии, я бы, конечно, не стал насиловать себя и писать Вам часто, несмотря на утомление. Теперешние мои работы не таковы, чтоб письмо к Вам было для меня не чем иным, кроме величайшего удовольствия.

Не смущайтесь, дорогая моя, о моей заграничной славе. Если мне суждено достигнуть этой славы, то она придёт сама собой, хотя весьма вероятно, что она придёт, когда уж меня не будет. Взяв в соображение, что я никогда в мои многократные путешествия за границу не делал никаких визитов тузам и не навязывал им сочинения свои, что я никогда вообще не шёл навстречу своей известности за границей, нужно довольствоваться и теми маленькими успехами, которых мои вещи достигли. Известно ли Вам, что все мои фортепианные сочинения напечатаны контрафакцией в Лейпциге, что все мои романсы тоже переведены и напечатаны в Германии, и притом отлично. Не знаю, как в маленьких городах, — но в больших все мои важнейшие сочинения (кроме опер) можно достать без всякого труда, по крайней мере, в Германии, Франции и Англии. Я сам купил нынче в Вене свою 3 симфонию в 4 руки, а также переложение 3-го квартета. Я даже сюрпризом нашёл там совершенно неизвестные мне дотоле переложения, как напр[имер], переложение фортепианной баркароллы (g-moll) для скрипки с форт[епьяно] и andante 1-го квартета для флейты. В Париже у Брандуса имеются все мои сочинения.

Что касается крайне редкого исполнения моих симфонических вещей за границей, — то этому много причин. Во-первых, я русский и в качестве русского внушаю всякому западному человеку предубеждение. Во-вторых, опять-таки в качестве русского человека, у меня имеется чуждый для Западной Европы элемент, который иностранцам не по душе. Моя увертюра «Ромео и Юлия» игралась во всех столицах и нигде не имела успеха. В Вене и Париже её ошикали. Недавно в Дрездене случилось то же самое. В некоторых других городах: в Лондоне, Мюнхене, в Гамбурге, — она имела более счастливую судьбу, — но все же я через это не вошёл прочно в симфонический репертуар Германии и других музыкальных стран. Вообще о моем существовании в музыкальных сферах за границей имеют понятие. Было несколько людей, которые были мной значительно заинтересованы и всячески хлопотали о моем водворении на концертных программах, — но встретили непобедимый отпор. К числу таких лиц принадлежит венский капельмейстер Ганс Рихтер, — тот самый, что дирижировал оркестром в Байрейте. Он в прошлом году, несмотря на сильное сопротивление, поместил в программу одного из 2 концертов Венского филармонического общества мою увертюру. Несмотря на неуспех её, он в нынешнем сезоне хотел исполнить мою Третью симфонию и пробовал её на репетиции, — но комитет этого Общества нашёл эту симфонию слишком русской и единогласно отверг её.

Нет никакого сомнения, что если б я ездил по всем столицам Европы, навязывал свои вещи тузам, то мог бы содействовать распространению своей известности. Но я скорее готов отказаться от всяких радостей жизни, чем сделать это. Господи, сколько нужно вытерпеть унижений, сколько нужно выражать этим господам притворного уважения и любви, сколько нужно вообще невыразимых страданий для самолюбия, чтоб добиться внимания этих господ. Я Вам представлю пример. Положим, что я хочу устроить свою известность в Вене. В Вене первым музыкальным тузом считается Брамс. Для того, чтобы упрочить себе положение в венском музыкальном мире, мне, следовательно, нужно идти с визитом к Брамсу. Брамс знаменитость, — я неизвестность. Между тем, без ложной скромности скажу Вам, что я считаю себя выше Брамса. Что же я ему скажу? Если я честный и правдивый человек, то я ему должен сказать: «Господин Брамс! Я считаю Вас очень бездарным, полным претензий, но вполне лишённым творчества человеком. Я Вас ставлю очень невысоко и отношусь к Вам с большим высокомерием. Но Вы мне нужны, — и я пришёл к Вам!». Если же я нечестен и неправдив, то скажу ему совершенно противоположное. Я не могу ни того, ни другого.

Мне не нужно входить в дальнейшие подробности. Именно Вы, только Вы, да ещё братья мои можете вполне понять меня. Мои московские друзья никак не могут примириться с мыслью, что я отказался от делегатства в Париже. Ведь я боялся именно тех ударов для моего самолюбия, которые неминуемо пришлось бы мне терпеть там ежеминутно. Они не могут понять, что такие крупные имена, как Лист, который будет музыкальным делегатом Венгрии, Верди и т. д., подавят меня громадностью своей репутации. Ведь всякий из тех заграничных музыкантов, которые съедутся в Париж, будет игнорировать меня в виду тех знаменитостей, среди которых мне пришлось бы пресмыкаться. Друг мой! я имею репутацию скромности. Но я должен исповедаться перед Вами. Моя скромность есть не что иное, как скрытое, но большое, очень большое самолюбие. Между всеми живущими музыкантами нет ни одного, перед которым я добровольно могу склонить голову. Между тем, природа, вложив мне в душу так много гордости, не одарила меня уменьем и способностью свой товар лицом продавать. Je ne sais pas me faire valoir. Я болезненно застенчив, быть может от излишка самолюбия. Не умея идти навстречу к своей славе и добиваться её по собственной инициативе, я предпочитаю ждать, чтоб она пришла сама за мной. Я давно свыкся с мыслью, что мне не придётся дожить до всеобщего признания моих способностей. Вы говорите о Рубинштейне? Могу ли я сопоставлять себя с ним? Ведь он первый современный пианист. В Рубинштейне громадный виртуоз сочетался с большим композиторским дарованием, и первый на плечах вывозит второго. Я никогда не добьюсь при жизни и десятой доли того, чего достиг Рубинштейн благодаря тому, что он самое крупное виртуозное светило нашего времени. По поводу этого Рубинштейна я могу ещё сказать следующее. В качестве моего учителя (я учился у него композиции и инструментовке) никто лучше его не знает мою музыкальную натуру и никто лучше его не мог бы содействовать распространению моей известности в Западной Европе. К несчастью, этот туз всегда относился ко мне с недоступным высокомерием, граничащим с презрением, и никто, как он, не умел наносить моему самолюбию глубоких ран. Он всегда очень приветлив и ласков со мной. Но сквозь этот привет и ласку как ловко он всегда умел выразить мне, что ни в грош меня не ставит. Единственный туз, одушевлённый относительно меня самыми лучшими намерениями, — Бюлов. К несчастью, он почти сошёл вследствие болезни с артистического поприща и многого сделать не может. Благодаря ему, однако ж, лучше и больше, чем где-либо, меня знают в Америке и Англии, у меня есть целая масса присылаемых им статей обо мне, писавшихся в этих двух странах, где ему пришлось в последнее время действовать.

Итак, дорогая моя, не сокрушайтесь обо мне. Медленно, тихими, но верными шагами слава придёт, если суждено мне удостоиться её. История доказывает нам, что очень часто эти тихо подступающие славы прочнее тех, которые являются сразу и достигаются легко. Сколько имён, гремевших в своё время, теперь канули в пучину забвения! Мне кажется, что артист не должен смущаться недостаточностью оценки его современниками. Он должен трудиться и высказать все то, что предопределено ему было высказать. Он должен знать, что верный и справедливый суд доступен только истории. Я Вам скажу больше. Я, может быть, оттого так равнодушно переношу свою, скромную долю, что моя вера в справедливый суд будущего непоколебима. Я заранее, при жизни, вкушаю уже наслаждение тою долею славы, которую уделит мне история русского искусства. В настоящее же время я довольствуюсь вполне тем, чего достиг. Я не имею права жаловаться. Я встретил в жизни людей, горячее сочувствие которых к моей музыке достаточно награждает меня за равнодушие, непонимание или недоброжелательство других.

Вы спрашиваете меня о Галли? Не берусь решить вопроса, может ли глупый человек обладать творческим талантом. Мне кажется впрочем, что скорее да, чем нет. Но ведь мало обладать талантом, т. е. слепой, неразъяснённой силой инстинкта, нужно уметь надлежащим образом направить свой талант. Поэтому я склонен думать, что, в конце концов, талантливый, но глупый человек далеко уйти не может. Галли мне казался более пошлым, чем глупым, — но, впрочем, я его недостаточно знаю, чтобы произнести решительное суждение. Но способности в нем есть несомненные. Есть ли жилка самобытности, — это другой вопрос. Это покажет время. Очень молодые люди всегда склонны к рабскому подражанию. Я склонен думать однако же, что у Галли нет задатков самобытности. Во всяком случае, он обладает значительною чуткостью, и были вещицы его, которые и мне тоже очень нравились. В консерватории есть теперь один очень талантливый молодой человек, Кленовский. По поводу его я уже не раз задавал себе вопрос, который Вы мне предложили, т. е. можно ли быть глупым и в тоже время сильно даровитым? Может быть, этот Кленовский не глупый, а странный человек, и его странность я принимал за глупость. Но только мне он всегда казался глупым, и в то же время я должен признать, что, за исключением Танеева, это самый талантливый из всех известных мне учеников консерватории. У него сильный талант.

Политические известия так же мрачны, как и вчера. Да и погода вторит политике. Вообще грустно, хотя сегодня я уже не так тоскую, как вчера. Я все-таки доволен и рад, что Россия держит себя гордо и достойно. До свиданья, дорогой, милый, несравненный друг.

Ваш П. Чайковский