Letter 3284 - Revision history

Brett: Text replacement - "be shy" to "be embarrassed"

2025-07-29T07:06:29Z

Text replacement - "be shy" to "be embarrassed"

← Older revision		Revision as of 09:06, 29 July 2025
Line 24:		Line 24:

	\|Translated text={{right\|''6th July'' 1887<br/>[[Batum]]}}		\|Translated text={{right\|''6th July'' 1887<br/>[[Batum]]}}
	[[Panichka]]! My God! Have I really forsaken [[Borzhom]] and all of you, am I really condemned to perspire and to roast in the town of [[Aachen]]? I don't know how this happened, but only in the last days, in [[Borzhom]], did I somehow fail to understand all the bitterness of the impending change. I truly understood and grasped all this yesterday, in the evening. I was overcome by a terrible melancholy, an acute feeling of regret for [[Borzhom]] and for all of you. Of course, even a few tears were shed at the thought of you, of [[Modya]], who had looked ill yesterday, about [[Tatyusa]], who will forget me again and be ~~shy~~ next time we meet, about dear [[Nikolay Konradi\|Kolichka]] (whom I ask to take the trouble to look after and send on any thick magazines that should arrive addressed to me from now until the beginning of August), about [[Tolya]] and Kokodes, who accompanied me to Surami in the chaos of a crowded train, about my little room, about the little garden. This garden is the most poetic and agreeable place in [[Borzhom]]; by the end I was particularly fond of it.		[[Panichka]]! My God! Have I really forsaken [[Borzhom]] and all of you, am I really condemned to perspire and to roast in the town of [[Aachen]]? I don't know how this happened, but only in the last days, in [[Borzhom]], did I somehow fail to understand all the bitterness of the impending change. I truly understood and grasped all this yesterday, in the evening. I was overcome by a terrible melancholy, an acute feeling of regret for [[Borzhom]] and for all of you. Of course, even a few tears were shed at the thought of you, of [[Modya]], who had looked ill yesterday, about [[Tatyusa]], who will forget me again and be embarrassed next time we meet, about dear [[Nikolay Konradi\|Kolichka]] (whom I ask to take the trouble to look after and send on any thick magazines that should arrive addressed to me from now until the beginning of August), about [[Tolya]] and Kokodes, who accompanied me to Surami in the chaos of a crowded train, about my little room, about the little garden. This garden is the most poetic and agreeable place in [[Borzhom]]; by the end I was particularly fond of it.

	Just imagine, I travelled in a separate carriage. Some railway bigwig was travelling with his family to the station after Surami, where the carriage was supposed to have been uncoupled, but, having learned that I was such an important person, he asked me to sit in his lovely lounge car, and I rode in it alone to [[Batum]]. I stayed at the "''Hôtel Impérial'''". How vividly I recollect our stay here last year! The same rooms, the same faces, the same everything; the even brought us straight to the room where he scene with [[Aleksey]] happened. I had an excellent supper, even too excellent, because at night the ''stuffed courgette'' (how delicious!) gave me terrible heartburn.		Just imagine, I travelled in a separate carriage. Some railway bigwig was travelling with his family to the station after Surami, where the carriage was supposed to have been uncoupled, but, having learned that I was such an important person, he asked me to sit in his lovely lounge car, and I rode in it alone to [[Batum]]. I stayed at the "''Hôtel Impérial'''". How vividly I recollect our stay here last year! The same rooms, the same faces, the same everything; the even brought us straight to the room where he scene with [[Aleksey]] happened. I had an excellent supper, even too excellent, because at night the ''stuffed courgette'' (how delicious!) gave me terrible heartburn.

Brett at 12:32, 18 July 2024

2024-07-18T12:32:46Z

← Older revision		Revision as of 14:32, 18 July 2024
Line 7:		Line 7:
	\|Publication={{bib\|1902/25\|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 172–173 (abridged)<br/>{{bib\|1955/37\|П. И. Чайковский. Письма к близким}} (1955), p. 378–379 (abridged)<br/>{{bib\|1974/53\|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 143–144<br/>{{bib\|1981/81\|Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography}} (1981), p. 377 (English translation; abridged)		\|Publication={{bib\|1902/25\|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 172–173 (abridged)<br/>{{bib\|1955/37\|П. И. Чайковский. Письма к близким}} (1955), p. 378–379 (abridged)<br/>{{bib\|1974/53\|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 143–144<br/>{{bib\|1981/81\|Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography}} (1981), p. 377 (English translation; abridged)
	}}		}}
	==Text==		==Text and Translation==
	{{Lettertext		{{Lettertext
	\|Language=Russian		\|Language=Russian
	\|Translator=		\|Translator=Brett Langston
	\|Original text={{right\|''6-го июля'' [18]87<br/>Батум}}		\|Original text={{right\|''6-го июля'' [18]87<br/>Батум}}
	Паничка! Боже мой? Неужели я взаправду покинул Боржом и вас всех, неужели и в самом деле я обречён потеть и жариться в городе Ахене? Не знаю, каким это образом произошло, но только в последние дни, в Боржоме, я как-то не понимал всю горечь предстоявшей перемены. Настоящим образом все это я понял и сознал вчера, под вечер. На меня нашла ужасная тоска, острое чувство сожаления о Боржоме и о вас всех. Конечно, было даже проронено несколько слезинок при мысли о тебе, о Моде, который имел вчера болезненный вид, о Татусе, которая опять меня позабудет и будет дичиться при следующем свидании, о милом Количке (которого я прошу позаботиться о сохранении и доставлении толстых журналов, долженствующих прийти на моё имя теперь и в начале августа), о Толе и Кокодесе, которые проводили меня до Сурама в хаосе переполненного поезда, о моей комнатке, о садике. Садик самое поэтическое и симпатичное место в Боржоме; я под конец особенно его полюбил.		Паничка! Боже мой? Неужели я взаправду покинул Боржом и вас всех, неужели и в самом деле я обречён потеть и жариться в городе Ахене? Не знаю, каким это образом произошло, но только в последние дни, в Боржоме, я как-то не понимал всю горечь предстоявшей перемены. Настоящим образом все это я понял и сознал вчера, под вечер. На меня нашла ужасная тоска, острое чувство сожаления о Боржоме и о вас всех. Конечно, было даже проронено несколько слезинок при мысли о тебе, о Моде, который имел вчера болезненный вид, о Татусе, которая опять меня позабудет и будет дичиться при следующем свидании, о милом Количке (которого я прошу позаботиться о сохранении и доставлении толстых журналов, долженствующих прийти на моё имя теперь и в начале августа), о Толе и Кокодесе, которые проводили меня до Сурама в хаосе переполненного поезда, о моей комнатке, о садике. Садик самое поэтическое и симпатичное место в Боржоме; я под конец особенно его полюбил.

	Ехал я, представь себе, в ~~от дельном~~ вагоне. Какой-то железнодорожный туз ехал с семейством на станцию за Сурамом, где вагон должны были отцепить, но, узнавши, что я такая важная особа, просил меня сесть в его прелестный вагон-салон, и я в нем один катил до Батума. Остановился в «''Hôtel Impérial''». Как живо припоминаю наше прошлогоднее пребывание здесь! Те же комнаты, те же лица, всё то же; даже нас привели прямо в ту комнату, где произошла сцена с Алексеем. Я превосходно поужинал, даже слишком превосходно, ибо ночью у меня от ''фаршированного кабачка'' (как вкусно!) сделалась страшная изжога.		Ехал я, представь себе, в отдельном вагоне. Какой-то железнодорожный туз ехал с семейством на станцию за Сурамом, где вагон должны были отцепить, но, узнавши, что я такая важная особа, просил меня сесть в его прелестный вагон-салон, и я в нем один катил до Батума. Остановился в «''Hôtel Impérial''». Как живо припоминаю наше прошлогоднее пребывание здесь! Те же комнаты, те же лица, всё то же; даже нас привели прямо в ту комнату, где произошла сцена с Алексеем. Я превосходно поужинал, даже слишком превосходно, ибо ночью у меня от ''фаршированного кабачка'' (как вкусно!) сделалась страшная изжога.

	Сегодня прежде всего взял билеты на пароход; потом гулял по невероятной жаре, теперь пойду купаться, позавтракаю и в 3½ на пароход.		Сегодня прежде всего взял билеты на пароход; потом гулял по невероятной жаре, теперь пойду купаться, позавтракаю и в 3½ на пароход.
Line 23:		Line 23:
	{{right\|Твой П. Чайковский}}		{{right\|Твой П. Чайковский}}

	\|Translated text=		\|Translated text={{right\|''6th July'' 1887<br/>[[Batum]]}}
			[[Panichka]]! My God! Have I really forsaken [[Borzhom]] and all of you, am I really condemned to perspire and to roast in the town of [[Aachen]]? I don't know how this happened, but only in the last days, in [[Borzhom]], did I somehow fail to understand all the bitterness of the impending change. I truly understood and grasped all this yesterday, in the evening. I was overcome by a terrible melancholy, an acute feeling of regret for [[Borzhom]] and for all of you. Of course, even a few tears were shed at the thought of you, of [[Modya]], who had looked ill yesterday, about [[Tatyusa]], who will forget me again and be shy next time we meet, about dear [[Nikolay Konradi\|Kolichka]] (whom I ask to take the trouble to look after and send on any thick magazines that should arrive addressed to me from now until the beginning of August), about [[Tolya]] and Kokodes, who accompanied me to Surami in the chaos of a crowded train, about my little room, about the little garden. This garden is the most poetic and agreeable place in [[Borzhom]]; by the end I was particularly fond of it.

			Just imagine, I travelled in a separate carriage. Some railway bigwig was travelling with his family to the station after Surami, where the carriage was supposed to have been uncoupled, but, having learned that I was such an important person, he asked me to sit in his lovely lounge car, and I rode in it alone to [[Batum]]. I stayed at the "''Hôtel Impérial'''". How vividly I recollect our stay here last year! The same rooms, the same faces, the same everything; the even brought us straight to the room where he scene with [[Aleksey]] happened. I had an excellent supper, even too excellent, because at night the ''stuffed courgette'' (how delicious!) gave me terrible heartburn.

			First of all today, I bought tickets for the ship; then I walked in the incredible heat; now I'm going for a swim, to have lunch and leave for the ship at 3.30.

			Keep well, my dears, golubchiks and darlings. I'll write from [[Odessa]]. The hotel ''porter'' promised to see to it for me to travel in a three-bed cabin by myself.

			I kiss and hug all four of you a thousand times.
			{{right\|Yours P. Tchaikovsky}}
	}}		}}

Brett: 1 revision imported

2022-07-14T20:31:31Z

1 revision imported

← Older revision	Revision as of 22:31, 14 July 2022
(No difference)

Brett at 19:51, 15 March 2020

2020-03-15T19:51:40Z

New page

{{letterhead
|Date=6/18 July 1887
|To=[[Praskovya Tchaikovskaya]]
|Place=[[Batum]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Klin]] (Russia): {{RUS-KLč}} (a{{sup|3}}, No. 458)
|Publication={{bib|1902/25|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 3}} (1902), p. 172–173 (abridged)<br/>{{bib|1955/37|П. И. Чайковский. Письма к близким}} (1955), p. 378–379 (abridged)<br/>{{bib|1974/53|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XIV}} (1974), p. 143–144<br/>{{bib|1981/81|Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography}} (1981), p. 377 (English translation; abridged)
}}
==Text==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=
|Original text={{right|''6-го июля'' [18]87<br/>Батум}}
Паничка! Боже мой? Неужели я взаправду покинул Боржом и вас всех, неужели и в самом деле я обречён потеть и жариться в городе Ахене? Не знаю, каким это образом произошло, но только в последние дни, в Боржоме, я как-то не понимал всю горечь предстоявшей перемены. Настоящим образом все это я понял и сознал вчера, под вечер. На меня нашла ужасная тоска, острое чувство сожаления о Боржоме и о вас всех. Конечно, было даже проронено несколько слезинок при мысли о тебе, о Моде, который имел вчера болезненный вид, о Татусе, которая опять меня позабудет и будет дичиться при следующем свидании, о милом Количке (которого я прошу позаботиться о сохранении и доставлении толстых журналов, долженствующих прийти на моё имя теперь и в начале августа), о Толе и Кокодесе, которые проводили меня до Сурама в хаосе переполненного поезда, о моей комнатке, о садике. Садик самое поэтическое и симпатичное место в Боржоме; я под конец особенно его полюбил.

Ехал я, представь себе, в от дельном вагоне. Какой-то железнодорожный туз ехал с семейством на станцию за Сурамом, где вагон должны были отцепить, но, узнавши, что я такая важная особа, просил меня сесть в его прелестный вагон-салон, и я в нем один катил до Батума. Остановился в «''Hôtel Impérial''». Как живо припоминаю наше прошлогоднее пребывание здесь! Те же комнаты, те же лица, всё то же; даже нас привели прямо в ту комнату, где произошла сцена с Алексеем. Я превосходно поужинал, даже слишком превосходно, ибо ночью у меня от ''фаршированного кабачка'' (как вкусно!) сделалась страшная изжога.

Сегодня прежде всего взял билеты на пароход; потом гулял по невероятной жаре, теперь пойду купаться, позавтракаю и в 3½ на пароход.

Будьте здоровы, милые мои, голубчики, мили и дуси. Буду писать из Одессы. ''Портье'' гостиницы обещал мне устроить, что я поеду в трёхместной каюте один.

Целую и тысячу раз обнимаю всех четырёх.
{{right|Твой П. Чайковский}}

|Translated text=
}}