Letter 1609

Date	8/20 October–10/22 October 1880
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Kamenka
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 681)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 425–426 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 427–429 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том IX (1965), p. 293–295

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Каменка 8 октября У нас здесь очень невесело. Сестре лучше, но она очень слаба, и её исхудалый, изнеможённый вид внушает грустные мысли. Вряд ли здоровье её вполне когда-нибудь восстановится. А между тем с её благосостоянием связано и благополучие всего семейства. Когда она нездорова, — все остальные члены семьи-несчастные люди, так как она внушает им всем какое-то фанатическое чувство любви и привязанности. Непостижимая вещь! В семействе этом есть все элементы для абсолютного всеобщего счастья: все они такие хорошие, все друг друга любят, нет ни в чем недостатка, — а между тем какой-то злой демон преследует их, и почти нет таких периодов времени, чтобы все были покойны и счастливы. Так, напр[имер], в настоящую минуту, за исключением хозяйственных неудач, которые вполне поправимы, — нет никакого бедствия, которое бы угрожало семье. Между тем сестра больна и больна, очевидно, душой, а не телом; слабость последнего есть только отражение её нравственного состояния. Отчего она страдает, чего боится, что её беспокоит? — совершенно непонятно. Старшая племянница, Таня, чудесная, умная, добрая девушка, страстно привязанная к родителям и страстно ими любимая, казалось бы, должна быть совсем счастливой девушкой. А между тем она вечно тоскует, вечно предвидит какие-то бедствия, вечно измучена ощущением какой-то неудовлетворённости и смутной тоски. Достаточно этих двух надломленных нравственно лиц в семье, чтобы и все другие страдали какой-то неопределённой тоской. Отчего все это происходит? Я часто задумываюсь над этим вопросом и мучусь сознанием своего бессилия помочь им. Виноват, дорогой и милый друг, что изливаю перед Вами мою грусть и навожу на Вас уныние, — но я так привык говорить с Вами обо всем, что меня волнует и занимает! А погода вполне соответствует моему грустному настроению: дождь льёт без конца, сыро и туманно в воздухе, и не предвидится скорой перемены. 10 октября Кажется, мы теперь знаем причину того страшного состояния нервной системы, в коем находится сестра. Третьего дня, как раз после того, как я написал Вам предыдущие строки, ей опять сделалось хуже, и только тут он решилась сказать, что уже более месяца тому назад у неё начались сильные боли в матке, о которых она не решалась говорить доктору, дабы избавиться от тяжкого докторского осмотра, а также чтобы не испугать мужа и детей. С свойственною подобным натурам впечатлительностью она решила тотчас же, что у неё начало смертельной болезни и что нужно терпеть и скрывать это. Отсюда произошло расстройство нервной системы. Теперь она слегла в постель, и хотя боли её не покидают, но зато, не будучи принуждена скрывать свои страдания, она переносит их гораздо легче. Доктор полагает, что в воображении своём она крайне-преувеличила силу болезни: что ничего особенно ужасного в этом нет и что боли происходят от опухоли, которую он и лечит теперь притираниями йода. Но довольно об этом грустном предмете. Перейду к более приятным предметам, а именно — к своим новым музыкальным трудам. Представьте, дорогой друг мой, что муза моя была так благосклонна ко мне в последнее время (до болезни сестры), что я с большой быстротой написал две вещи, а именно: 1) большую торжественную увертюру для выставки, по просьбе Ник[олая] Гр[игорьевича], и 2) серенаду для струнного оркестра в 4-х частях. То и другое я теперь понемножку оркеструю. Увертюра будет очень громка, шумна, — но я писал её без тёплого чувства любви, и поэтому художественных достоинств в ней, вероятно, не будет. Серенаду же, напротив, я сочинил по внутреннему побуждению; это вещь прочувствованная, и потому, смею думать, не лишённая настоящих достоинств. Как это всегда со мной бывает, в тех местах, которые наиболее мне удались, я думал о Вас, и мне приятно было предвидеть, что они отзовутся в Вас теми же чувствами, которыми и я был полон, когда писал их. Говорят, что хорошие актёры никогда не играют для публики, а всегда избирают одного из зрителей, в котором почему-либо угадывают сочувственную душу, и затем весь вечер играют для него и стараются понравиться ему. Я, когда сочиняю и именно в тех местах, которые выливаются прямо из живого источника согретого чувством вдохновения, непременно всегда обращаюсь мысленно к Вам и предвижу, что никто так чутко не отзовётся на них, как Вы! Получил «Жоконду» и «Danse bohemienne». За то и другое благодарю душевно Вас и Юлию Карловну, которая так обязательно упаковала их и надписала мой сложный адрес. Я проиграл «Жоконду» не без удовольствия. Если не ошибаюсь, в Ponchielli нет истинного творческого дарования, но это музыкант с чутьём, не рутинёр и не безвкусен, как большинство его собратий. Есть места довольно красивые и эффектные, хотя лишённые всякой оригинальности. Заметно сильное влияние Верди (последнего периода, т. е. автора «Аиды» и «Реквиема»), а также французской оперной школы. Опера эта написана на тот же сюжет, который взял Кюи для своей оперы «Анджело». Если сравнить обе оперы, то нельзя не отдать преимущества русскому композитору. У Кюи во всяком случае несравненно больше таланта и вкуса. «Danse bohemienne» — очень миленькая вещица, но уж слишком коротка. Ни одна мысль не высказана до конца, форма крайне скомкана и лишена цельности. Погода у нас стоит ужасная, приводящая в отчаяние и наводящая хандру. Сегодня идёт снег пополам с дождём. Будьте здоровы, дорогой друг мой! Беспредельно Вам преданный, П. Чайковский

Kamenka 8 October We are very gloomy here. My sister has improved, but she is still very weak, and her exhausted, gaunt appearance fills us with grievous thoughts. It is unlikely that her health shall ever fully recover. Meanwhile, the well-being of the whole family is tied to her well-being. When she is ill, the rest of the family are miserable, since she inspires in all of them an almost fanatical sense of love and attachment. It is an incomprehensible thing! This family has all the elements for universal absolute happiness: they are all so good, they all love one another, they want for nothing — yet meanwhile some evil demon is persecuting them, and there are almost no periods of time when everyone is happy and contented. Thus, for example, at the present moment, with the exception of economic failures, which are entirely rectifiable, there is no disaster that would put the family in jeopardy. Meanwhile, my sister is poorlier and poorlier, and clearly in her soul, rather than her body; the weakness of the latter is merely a reflection of her mental condition. Why is she suffering, why is she afraid, what is troubling her? This is completely unfathomable. My eldest niece, Tanya, is a wonderful, intelligent, kind girl, passionately attached to her parents, and passionately loved by them; she ought to be an altogether happy girl. Meanwhile, she is forever moping, forever predicting some sort of disaster, forever tormented by some vague feelings of dissatisfaction and ennui. Having these two mentally broken individuals in the family is sufficient for all the others to be afflicted by some sort of vague ennui. Why is all this happening? I often ponder this question, and am tormented by the awareness that I am powerless to help them. I am guilty, my good and dear friend, of pouring out all my sadness before you and making you miserable — but I am so accustomed to talking with you about everything that worries and occupies me! And the weather entirely corresponds to my miserable mood; it rains without end, the air is damp and foggy, and there is no sign of an imminent change. 10 October I think that we now know the reason for the terrible state of nerves in which my sister finds herself. The day before yesterday, just after I wrote the preceding lines to you, she took another turn for the worse, and only then did she decide to say that more than a month ago she started having severe pain in her womb, which she did not dare to tell the doctor about, in order to avoid a difficult medical examination, and also not to alarm her husband and children. With a sensitivity characteristic of such natures, she immediately decided that this was the onset of a fatal illness, which she must endure and conceal. This led to a nervous collapse. Now she is bedridden, and although the pain never leaves her, no longer being forced to hide her suffering makes it far easier for her to bear. The doctor believes that she has greatly exaggerated the severity of the disease in her imagination, that there is nothing particularly terrible about it, and that the pain comes from a tumour, which he is now treating with iodine ointments. But enough about this sad subject. I shall move on to more pleasant topics — namely, my new musical works. Just imagine, my dear friend, that my muse has been so benevolent to me lately (before my sister's illness) that I have written two things with great haste, namely: 1) a grand ceremonial overture for the exhibition, at Nikolay Grigoryevich's request, and 2) a Serenade for String Orchestra in 4 movements. I am now gradually orchestrating them both. The overture will be very loud and noisy — but I wrote it without a warm feeling of love, and therefore it will probably not have any artistic merit. The Serenade, on the contrary, I composed from an inner impulse; it is something from the heart, and therefore, I dare to say, not devoid of genuine merit. As always happens with me, in the most successful passages I thought of you, and I was pleased to predict that the same feelings with which I was filled while writing them would echo within you. They say that fine actors never perform for the audience, but rather they choose one of the spectators, in whom, for some reason, they recognise a sympathetic soul, and then try to perform the whole evening in order to please him. When I compose, and in those very passages which flow directly from a living source warmed by a feeling of inspiration, my thoughts invariably turn to you, and I envisage that no one will respond to them as sensitively as you! I have received "Gioconda" and "Danse bohemienne". I thank you, and Yuliya Karlovna, who so carefully packaged and addressed them to me, with all my heart. I have played through "Gioconda", and not without pleasure. If I am not mistaken, Ponchielli does not have genuine artistic talent, but he is a musician with flair, and neither a hack nor lacking in taste like the majority of his peers. There re some rather beautiful and effective passages, although they lack any originality. The strong influence of Verdi (from his later period, i.e. the author of "Aïda" and the "Requiem"), as well as the French school of opera, is noticeable. This opera is based on the same subject that Cui used for his opera "Angelo". Comparing both operas, one cannot help but prefer the one by the Russian composer. Cui, in any case, has incomparably more talent and taste. The "Danse bohemienne" is a most sweet little thing, but it is much too short. Not a single idea is expressed in full, and the form is highly compressed and lacking in coherence. We have had awful weather here, making us miserable and driving us to despair. There is a combination of rain and snow today. Keep well, my dear friend! Your infinitely devoted, P. Tchaikovsky