Letter 1154

Date	14/26 April 1879
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Kamenka
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 537)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 284–285 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 94–96 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VIII (1963), p. 172–174

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Каменка 14 апр[еля] 1879 Сегодня утром получил письмо Ваше. Удовольствие, испытанное мною по этому случаю, трудно выразить. Мне приятно было не только читать это письмо, но просто, до чтения, ощущать его в своих руках, видеть знакомый милый почерк, чувствовать себя, наконец, вполне удовлетворённым, потому что до сих пор я ещё все чего-то ожидал, чего-то недоставало для моего счастья. Это что-то было письмо Ваше, мой друг! Я очень избалован Вами. От времени до времени мне нужно для моего спокойствия и благополучия читать Ваши строки, получать Ваши письменные ласки, словом — сообщаться с Вами. И, пожалуйста, не думайте, что мне нужно много! Хотя бы несколько строк, из которых я бы знал, что Вы делаете и здоровы ли Вы. Вы говорите о приятных воспоминаниях, оставленных Вам Флоренцией. Ах, друг мой, если бы Вы знали, как велико для меня наслаждение вспоминать этот как сон промелькнувший месяц! У меня, кстати, сохранилось много вещей, находившихся в вилле Bonciani. Я пишу пером, купленным Вами или по Вашему приказанию, беру чернила из чернильницы, находившейся там на моем столе; перочинный ножик, резинка, колокольчик и разные другие милые вещицы постоянно во время моих занятий напоминают мне незабвенную Viale dei Colli! К счастью моему, теперь, в Каменке, где я очень хорошо себя чувствую, воспоминания эти не сопряжены с горечью. В Петербурге и Москве они дразнили и терзали меня. Очень благодарен Вам за позволение побывать в милом Браилове, дорогой друг! Я об этом мечтаю ежечасно и предвкушаю уже теперь безграничное удовольствие от предстоящей поездки. Но, к сожалению, мне нельзя будет там пробыть долго. Теперь, только что приехавши в Каменку, мне как-то неловко тотчас же покинуть милых родных, так нетерпеливо меня ожидавших и с такой заботливостью приготовивших моё милое теперешнее жилище. К тому же, здесь собираются праздновать 23 апр[еля] именины сестры, а 25 — день моего рождения: проектируются разные сюрпризы и удовольствия, в которых и мне необходимо участвовать. Наконец, брат Модест проживёт в Каменке до конца месяца, и мне не хочется с ним расставаться. Ну, словом, не хочу отравлять своей чудной браиловской жизни никакими укорами совести и сожалениями и потому предполагаю отправиться в самых последних числах апреля. Останусь же до 10-го, если это не противоречит Вашим планам. Как ни тяжело мне было бы отказаться от наслаждения провести в гостях у Вас несколько дней, но в случае, если Вы почему-либо захотели ехать в Браилов раньше, чем предполагали прежде, то надеюсь, что Вы ни минуты не будете стеснять себя нежеланием расстроить мои надежды. Не удастся теперь, — побываю в Браилове осенью, но во всяком случае мне бы до крайней степени было бы неприятно служить помехою Вашим планам. Согласно Вашему приказанию, я буду телеграфировать Марселю о дне моего приезда. Опера моя покамест покоится в моем портфеле. Теперь я работаю над сюитой. Сегодня кончил партитуру и завтра принимаюсь за 4-хручное переложение. Я решился сделать его сам, так как опыт показал, что дело затягивается очень долго, когда поручается эта работа другому. Так же точно поступлю и с оперой. Я уговорился с Юргенсоном, что сюита в течение лета будет напечатана: 1) в виде партитуры, 2) в виде голосов, 3) в виде 4-ручного переложения, так что ко времени её исполнения она будет находиться в продаже. Это удобно и для меня, и для Юргенсона, и для публики. Знаете ли Вы, например, отчего так затянулось печатание нашей симфонии? Оттого, что, прежде чем печатать, её переписы[ва]ли для исполнения в Москве, потом партитура попала к Танееву, который очень долго её перекладывал, и покамест Юргенсон не мог печатать её; потом она была потребована в Петербург, и Танеев ждал её возвращения, потом она была в Париже, где Руб[инштейн] хотел её играть, и т. д. и т. д. Словом, она вела кочующую жизнь и переходила из, рук в руки, а время пропадало. Между тем, Юргенсон и из России и даже из-за границы получал значительное число требований на неё, и приходилось отказывать. Отныне уже этого не будет. Мои вещи будут исполняться не ранее того, как выйдут из печати во всех трёх видах. Я проработаю над сюитой ещё недели 2. В Браилове хочу отдаться безраздельно все увеличивающейся любви моей к природе. Нет места во всем мире, которое бы давало мне в этом отношении так много простора. Жить в Вашем доме, чувствовать себя у Вас, быть безусловно свободным и одиноким, иметь возможность каждый день быть в лесу, целый день находиться среди зелени и цветов, ночью слушать под окнами соловья и ко всему этому ещё пользоваться Вашими книгами и инструментами, бродить по милому дому и думать о Вас — все это-сочетание таких небывало благоприятных условий для наслаждения, какого мне не найти нигде. Если в довершение всего я дождусь расцветания сирени, которая у Вас составляет роскошнейшее украшение парка, то, кажется, нельзя себе и представить более соблазнительного существования. Никогда не забуду, как в прошлом году я был счастлив в Браилове, особенно в первую поездку. Одно из удовольствий деревенской жизни то, что находишься вдали от чудовищных безобразий, творящихся теперь в столицах и городах. Без ужаса не могу взять газету в руки! Дай Бог, чтобы вышел прок из предпринимаемых решительных мер. Радуюсь, что они предпринимаются, но зло мне представляется столь глубоким, что я далеко не вполне им доверяю. Мне кажется, что это паллиативы, притом тяжело отзывающиеся на массе людей, ни в чем не повинных. Я, может быть, очень мало сведущ, но мне кажется, что существуют против этой болезни радикальные меры, хотя боюсь о них распространяться. Мне кажется, что как ни добр наш государь, как ни воодушевлён он хорошими намерениями и желанием нам блага, но один он ничего не может сделать. Пусть призовёт он на помощь всех нас, т. е. людей, преданных и России и ему, — и только тогда прольётся свет, и все дрянные, зловредные букашки спрячутся в такие норки, из которых вредить они никому не в состоянии. Модест понемножку работает над своей повестью, но ей ещё очень далеко до конца. Нельзя на него сетовать. Его обязанности в отношении Коли отнимают у него от повести все время. В следующем письме я хочу с некоторою подробностью поговорить с Вами об окружающих меня близких людях и о нашей жизни. Нежный поцелуй Милочке, поклон Юлье Карловне и Пахульскому. Ваш П. Чайковский

Kamenka 14 April 1879 I received your letter this morning. The enjoyment I experienced on this occasion is difficult to express. Not only was it pleasant for me to read this letter, but merely, before reading it, to hold it in my hands, to see the dear familiar handwriting, to feel, finally, completely satisfied, because until now I had still been anticipating something, my happiness was still incomplete. That something was your letter, my friend! You spoil me very much. From time to time, for my peace of mind and well being, I need to read your lines, to receive your written caresses — in short, to communicate with you. And please, do not think that I need much! Just a few lines, so that I can know what you are doing and whether you are well. You speak of the pleasant memories you have of Florence. Ah, my friend, if only you knew how pleasant is for me to recall that month, which flashed by like a dream! By the way, I still have many things from the Villa Bonciani. The pen I write with was purchased by you or on your instructions, using ink from the well that was there on my desk; a penknife, a rubber, a little bell and various other dear little things constantly remind me of the unforgettable Viale dei Colli! Fortunately for me now, in Kamenka, where I feel very good in myself, these memories are not accompanied by bitterness. In Petersburg and Moscow they teased and tormented me. I am most grateful to you for allowing me to visit dear Brailov, my good friend! I dream about it every hour, and am already looking forward to the boundless pleasure of the forthcoming journey. But, unfortunately, I shall be unable to stay there for long. Having just now arrived in Kamemka, I feel somewhat awkward about immediately leaving my dear family, who were waiting for me so impatiently, and have so carefully prepared my current residence. Furthermore, they are planning to celebrate my sister's name day on 23 April, and my birthday on the 25th; various surprises and amusements are planned, in which I also have to participate. Finally, my brother Modest shall be living at Kamenka until the end of the month, and I do not want to leave him. Well, in short, I do not want to poison my wonderful life at Brailov with any reproaches of conscience and regret, and therefore I intend to leave at the very end of April. I shall stay until the 10th, if that does not conflict with your plans. As difficult as it would be for me to abstain from the pleasure of spending a few days visiting from you, if for some reason you wanted to go to Brailov sooner than you had previously intended, then I hope that you will not hesitate for a moment to prevent my disappointment. This would not be the case now — I shall be at Brailov in the autumn, but in any case it would be unpleasant in the extreme for me to serve as a hindrance to your plans. In accordance with your instructions, I shall telegraph Marcel regarding the date of my arrival. My opera is currently resting in my case. I am now working on the suite. I finished the score today, and tomorrow I shall set about the arrangement for 4 hands. I have decided to do this myself, as experience has shown that the work can drag on for a very long time when it is entrusted to someone else. I shall do the same with the opera. I agreed with Jurgenson that the suite would be published in the summer: 1) in the form of the score, 2) in the form of parts, 3) in the form of a 4-handed arrangement, so that it would already be on sale by the time of its performance. This is convenient for me, for Jurgenson, and for the public. Do you know, for example, why the publication of our symphony took so long? This is because, before printing, it was copied out for performance in Moscow, then the score went to Taneyev, who spent a very long time adapting it, and all the while Jurgenson could not print it; then it was needed in Petersburg, and Taneyev had to wait for its return, then it went to Paris, where Rubinstein wanted to play it, etc. etc. In short, she led a nomadic life and was passed from hand to hand, while time was wasted. Meanwhile, Jurgenson received a significant number of requests for it from Russia, and even from abroad, which he had to decline. Henceforth this shall not happen. My works shall not be performed until they have been published in all three forms. I shall be working on the suite for another 2 weeks. In Brailov I want to completely devote myself to my ever-increasing love for nature. There is nowhere in the whole world that affords me so much freedom in this respect. To live in your house, to feel at home with you, to be unconditionally free and alone, to have the opportunity to go to the forest every day, to be amongst greenery and flowers all day long, to listen to the nightingale beneath the windows at night, and above all to have the use of your books and instruments, to wonder around this dear home and think about you — all this is a combination of such unprecedentedly favourable conditions for happiness that I shall not find anywhere else. If, to top it all, I wait until the lilacs, which are the most luxurious decoration in your park, bloom, then I cannot imagine a more alluring existence. I shall never forget how happy I was in Brailov yesterday, particularly on my first visit. One of the joys of country living is being far from the monstrous events which are now happening in the capitals and cities. I cannot even pick up a newspaper without horror! God grant that the drastic measures being taken will bear fruit. I am glad that they are being taken, but to me the evil seems so profound that I do not have complete faith in them. It seems to me that these are palliatives, which place a heavy burden on the masses of people who are guilty of nothing. Perhaps I am very poorly versed, but it seems to me that there are radical measures against this disease, although I am afraid to expand on this. It seems to me that no matter how kind our Sovereign is, no matter how well-intentioned he is and wanting the best for us, he cannot do anything alone. Let him call upon all of us, i.e. people loyal both to Russia and to him, for assistance, and only then will the light be shed, and all the horrid, harmful insects will scurry back to their holes, where they will be unable to harm anyone. Modest is steadily working on his story, but it is still far from finished. This is not his fault. His responsibilities to Kolya occupy all his time. In my next letter I want to talk to you in some detail about the people closest to me, or around my life. A tender kiss to Milochka, a bow to Yuliya Karlovna and Pachulski. Yours P. Tchaikovsky