Letter 1307

Date	5/17 October–7/19 October 1879
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Kamenka
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 588)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 323–324 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 224–226 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VIII (1963), p. 383–385

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Каменка 5 окт[ября] 1879 Милый, добрый друг! Сажусь писать к Вам и недоумеваю, куда адресовать: в Париж или Аркашон? Думаю, что вернее будет, если дождусь Ваших указаний и не буду отсылать письма, пока не получу от Вас известий. Кто знает, — может быть маршрут Ваш изменится, и Вы из Парижа прямо проедете в Италию? Погода сегодня нехорошая, меланхолически тоскливая, и я с радостью думаю, что Вы находитесь под более чистым небом и согреваетесь более горячим солнцем. Но всего радостнее мне будет, когда я узнаю, что Вы уже там, «где золотой лимон на солнце рдеет!» Не знаю отчего, я нахожусь теперь в периоде какого-то особенно неудержимого стремления в Италию. Как-то светло и радостно мне делается, когда подумаю, что и я в скором времени буду там вместе с Вами. Неаполь, Помпея, Везувий... как все это обаятельно, волшебно-прекрасно в моем воображении! Давно мне не случалось находиться в состоянии такого полнейшего права на праздность, в каком нахожусь теперь. Мне буквально нечего делать. Приехавши сюда, я нашёл давно ожидавшую меня корректуру сюиты. В три дня я её сделал, отослал, и теперь, пока не начну чего-нибудь нового, — могу вести абсолютно праздную жизнь, т. е. читать, гулять, играть, мечтать сколько угодно. Надолго ли; — не знаю, но, во всяком случае, в Неаполе, по крайней мере в первое время, не хочу налагать на себя никакого обязательного труда. Не правда ли, что в этом своеобразном городе, в отечестве lazzaroni, нельзя не быть ленивым? У нас здесь все здоровы, и все вообще благополучно. Какая непостижимая вещь нервность! У сестры прибавилось хлопот и забот; от разлуки с тремя дочерями (старшая, Таня, гостит в Ялте у тётки), казалось бы, она должна страдать очень заметно, — между тем давно я не видел её такой здоровой, бодрой и даже весёлой, как теперь. Отчасти я объясняю себе это тем, что она очень довольна письмами Тани. Нужно сказать Вам, что эта девушка, одарённая большими способностями, чудным сердцем и замечательной красотой, страдает одним довольно несносным недостатком, — она вечно и всегда скучает. Натура её какая-то надломленная, полная мучительных сомнений и недоверия к себе, беспокойная, проникнутая преждевременною разочарованностью. Созерцание этой вечной беспричинной и неестественной в молодой девушке хандры имеет свойство на всех наводить уныние и убийственно действует всегда на сестру, сознающую своё полное бессилие помочь горю. Случилось, что тётка (сестра Льва Васильевича) пригласила её к себе в Ялту, — и вдруг совершилось неожиданное превращение. Письма её наполнены изъявлениями радостных ощущений и полнейшего счастья. Отчего это произошло, — совершенно непонятно. Ей и прежде случалось бывать среди роскошной природы, до сих пор не имевшей никакой целебной силы на неё; к тому же теперь, как видно из её писем, в Ялте льёт беспрерывный дождь, способный не радовать, а, напротив, наводить уныние, и между тем наша милая Таня ожила, сделалась тем, чем подобает быть молодой, умной и всеми любимой девушке. Непостижимо! Но как бы то ни было, а мы все, и сестра в особенности, бесконечно радуемся этой неожиданной перемене. Модест, пробывший с нами четверо суток, третьего дня уехал в Петербург. Бедный Модест! его ненависть к Петербургу почти столь же сильна, как моя. Ах, милый друг, как бы хотелось мне дать Вам понятие об том, что такое мой младший племянник Юрий! Я ещё в жизни не видал более восхитительного ребёнка! В нем какой-то яркий свет, так что ему стоит появиться, чтобы все сознавали себя счастливыми и просветлёнными. И свет этот исходит не только из его чудных голубых глаз, — но из каждого его движения, из каждого слова! Все, что он говорит, до того умно; в нем такое отсутствие ребяческого непостоянства нрава и капризности, такое ничем не смущаемое спокойствие, уверенность и твёрдость, — что на каждом шагу приходится изумляться и восторгаться. Я почти уверен, что из этого ребёнка выйдет нравственно сильный и возвышающийся над общим уровнем человек. Мальчик он крепкий и здоровый, и мне кажется, что и физическая сторона его натуры будет соответствовать нравственной силе. 7 окт[ября], Воскресенье Получил одну за другой две Ваши телеграммы. Спасибо Вам за них, милый друг! А я ведь, отвечая Вам на предложение по поводу симфонии, совсем упустил из виду, что ни партитура, ни голоса не напечатаны. Не подождать ли до тех пор, пока не состоится печатание? Продолжаю наслаждаться своим законным dolce far niente, но в голове начинают носиться новые музыкальные планы. Не буду себя принуждать, и если настроение будет благоприятное, воспользуюсь им и кое-что набросаю. Погода стоит ясная, но ветряная. Милый друг, пожалуйста напишите мне, куда адресовать следующее письмо и не изменился ли Ваш маршрут? Писать ли мне в Аркашон? Это письмо я решаюсь отправить в Париж. Если Вы и уедете, оно Вас догонит. Будьте здоровы, дорогая моя! Ваш П. Чайковский

Kamenka 5 October 1879 Dear, good friend! I am sitting down to write to you, and am at a loss as to where to address this: to Paris or to Archacon? I think I shall await your instructions, and not to send the letter until I have news from you. Who knows — perhaps your itinerary will change and you will go directly from Paris to Italy? The weather today is poor, melancholy and dreary, and it gladdens me to think that you are under clearer skies and warmed by a hotter sun. But I shall be happiest of all when I learn that you are finally "where the golden lemons shine in the sun!". I do not know why, but I currently find myself in a period of a particularly irresistible desire to set off for Italy. Somehow I feel bright and joyful at the thought that I shall soon be there with you. Naples, Pompeii, Vesuvius... how magical and enchantingly beautiful it all is in my imagination! It is been a long while since I have been in such as state of complete and utter idleness as I find myself now. I literally have nothing to do. Upon arriving here, I found the proofs of the suite that had been awaiting for me for some time. I finished these in three days, sent them off, and now, until I start something new, I can lead an utterly idle life, i.e. reading, playing and dreaming to my heart's desire. But for how long? I do not know, but in any case, in Naples, I do not want to impose any obligatory labour upon myself, at least initially. Is it not true that in this singular city, the home of the lazzaroni, one cannot help but be idle? We are all well here, and everything in general is fine. What an incomprehensible thing nerves are! My sister has had more troubles and worries than usual: being separated from her three daughters (the eldest, Tanya, is visiting her aunt in Yalta), one would expect that she would be visibly suffering — yet I have not seen her so healthy, rosy and even cheerful in ages. I partly put this down to the fact that she is very pleased with Tanya's letters. I must tell you that this girl, gifted with great abilities, a wonderful heart, and remarkable beauty, suffers from one rather intolerable flaw: she is continually and eternally bored. She is somehow flawed by nature, filled with tormenting doubts and self-distrust, restless, and imbued with premature disappointment. Contemplating this eternal, unfounded and unnatural melancholy in a young girl drives everyone to despair, and always has a particularly deadly effect on my sister, who is conscious of her utter powerlessness to ease her sorrow. It so happened that her aunt (Lev Vasilyevich's sister) invited her to Yalta, and suddenly an unexpected transformation took place. Her letters are filled with expressions of joyful feelings and complete happiness. Why this has happened is completely unfathomable. Hitherto she had been amongst the splendours of nature, which until now had now power to remedy her; moreover, now, as can be seen from her letters, it is raining incessantly in Yalta, which rather than bringing joy, on the contrary, can only be a cause of despondency, yet meanwhile our dear Tanya has sprung to life, and become what the young, intelligent and beloved girl she ought to be. Incomprehensible! But be that as it may, all of us, and my sister in particular, are endlessly delighted by this unexpected change. Modest, who stayed with us for 4 nights, left for Petersburg three days ago. Poor Modest! His loathing for Petersburg is almost as strong as mine. Ah, dear friend, how I wish I could adequately describe my youngest nephew, Yury, to you. I have never seen a more delightful child in my life! He has something of an light about him, to the extent that he needs only to appear for everyone to feel happy and enlightened. And this light emanates not only from his wonderful blue eyes, but from his every movement, from his every word! There is such wisdom in everything he says; he has such a lack of childish inconstancy and capriciousness, such unperturbed calm, confidence and firmness, that one has to be amazed and delighted at every step. I am almost certain this child will grow up to be a mentally strong and superior individual. He is a big and healthy boy, and I think the physical side of his nature will be a match for his mental strength. 7 October, Sunday I received both of your telegrams one after the other. Thank you for them, dear friend! But when replying to your proposal regarding the symphony, I completely forgot that neither the score nor the parts have appeared in print. Is it better to wait until they have been printed? I am still enjoying my well-deserved dolce far niente, but new musical ideas are beginning to float around my head. I shall not force myself, but if the mood strikes I shall take advantage of it and jot down a few notes. The weather is clear, but windy. Dear friend, please write to me where to address my next letter and whether your itinerary has changed? Am I to write to Arcachon? I have decided to send this letter to Paris. Even if you leave, it should catch up with you. Keep well, my dear! Yours P. Tchaikovsky