Letter 2009

Date	16/28 April–26 April/8 May 1882
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Moscow—Kamenka
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 784)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 529–530 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 3 (1936), p. 51–54 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XI (1966), p. 105–107

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Москва 16 апреля Дорогой, бесценный, милый друг! Я совсем стосковался по Вас. Вот уже три недели, что я в Москве, — а ведь ни единого прямого от Вас известия не имею с самого выезда из Флоренции. Конечно, всё это по моей вине; я убеждён, что в Каменке меня ждёт весточка от Вас, — но скоро ли я попаду в Каменку? Работы у меня набралось непомерно много. И трио (которое однажды я прослушал в исполнении Танеева, Гржимали и Фитценхагена) я исправляю основательным образом, и увертюру свою корректирую разом в трёх видах (партитура и переложение для 4-х и 2-х рук), — а главное, опять поневоле приходится возиться с Бортнянским. Дело в том, что хотя я ещё в октябре совершенно отказался от первых, самых мучительных корректур, — но всё-таки издание это лежит на моей ответственности, и последнюю корректуру, приходится делать самому, причём я натыкаюсь на мириады всякого рода погрешностей, — а так как за пять месяцев моего отсутствия из Москвы набралось огромное множество ещё не просмотренных мной номеров, — то никак не успею с ними справиться, а между тем, не хочется ехать в Каменку, не освободившись вполне от этой заботы. Всё несчастие в том, что во всей Москве не найдётся ни одного корректора, на которого можно было бы положиться с уверенностью. Те, на кого я возложил труд первых корректур, далеко не оправдали моего доверия. Вероятно, однако же, что дней через пять усиленной работы я справлюсь с Бортнянским и уеду в Каменку, где меня ждут с большим нетерпением. Где Вы, дорогая моя? Из письма Модеста знаю только, что Вы уехали в Швейцарию, — а куда — мне неизвестно. Пишу Вам и решительно не знаю, куда пошлю письмо, — но писать к Вам так для меня привычно и необходимо, что всё-таки пишу. Ах! друг мой! если бы Вы знали, как мне тяжко здесь оставаться, как меня тяготит эта московская жизнь и как я жажду свободы и тишины деревенской жизни! От братьев не имею давно никаких известий и начинаю беспокоиться о Модесте, который в последнее время всё хворал во Флоренции. Телеграфировал ему третьего дня и до сих пор не имею ответа. 17 апреля Я прихожу к заключению, что как ни любишь своё отечество, как ни соболезнуешь ему, — но есть такие причины, которые многомесячные пребывания на чужбине заставляют считать счастием. Достаточно будет Вам рассказать два происшедшие со мной случая, чтобы показать, до чего жизнь в нашей дорогой России невыносима. Случай первый — следующий. Давался тут концерт из сочинений Глинки в манеже, и сбор предназначался на увеличение капитала для построения ему памятника. Я туда отправился и, прослушав первую часть, направился к выходу, чтобы уйти, но около самого выхода остановился и обернулся, чтобы посмотреть на общий вид манежа. В ту же минуту Какой-то распорядитель подошёл ко мне и спросил мой билет «Да ведь я ухожу и билет мой уже бросил». — «Пожалуйте билет или потрудитесь заплатить». Я попробовал ещё протестовать, как вдруг полицейский подошёл ко мне и громким голосом крикнул: «Извольте подчиниться требованиям распорядителя и не заводить скандалов». Я опять начал было протестовать, но полицейский и распорядитель закричали на меня грозными начальственными голосами, как будто я в самом деле имел вид жулика, пробравшегося на даровщинку. Что оставалось делать! Я заплатил и ушёл, крайне раздражённый и обиженный этой сценой. Другой случай. Я шёл во 2-ом часу ночи по Варварке с Фитценхагеном от Юргенсона, и мы разговаривали, как вдруг Какой-то дворник зычным голосом крикнул нам: «Ну, вы, черти, проваливайте, что вы тут орёте на всю улицу!» Когда же я, в свою очередь, крикнул, чтобы он замолчал и не говорил дерзостей, то послышался целый град ругательств, брани, угроз отвести нас в квартал... Я послал Фитценхагена за городовым, чтобы сказать ему, в чем дело, и записать имя дворника, — но сей блюститель порядка принял сторону дворника, и нам не осталось ничего, как со стыдом ретироваться... На другой день я хотел жаловаться, но мне посоветовали оставить это намерение. Конечно, оба эти случая пустяки, но они дадут Вам понятие о том, как в настоящее время даже самому мирному гражданину тяжело живётся в России. Поневоле вздохнёшь о странах, где живётся свободнее и где подобные случаи немыслимы. Москва 20 апреля Вчера я получил от племянницы Веры телеграмму из трёх слов: «Ландыши расцветают. Вера». К счастию, работа моя приходит к концу, и завтра можно будет уехать в Каменку. Нельзя изобразить, дорогой друг, до чего я счастлив, что могу наконец удалиться от здешней томительной суеты и отдохнуть в деревне, на свободе. Сестра остаётся ещё в Киеве; она будет ожидать конца экзаменов моих племянников. Я буду жить в Каменке пока лишь в обществе Льва Вас[ильевича] и Веры, которая с мужем поселилась там на всё время своей беременности, разрешение коей ожидается в конце осени. Вчера из газет узнал о смерти зятя Льва Васильевича, адмирала Бутакова, который был женат на родной сестре его, Вере Васильевне. Эта смерть очень меня опечалила, так как Бутаков был одна из самых милых личностей на свете. Боюсь, что известие это смертельно огорчит старушку Алекс[андру] Ивановну, мать Льва Вас[ильевича], которой именно теперь нужно полное спокойствие духа, так как на днях предстоит операция снятия катаракта с одного из глаз её. Бедная слепая старушка! Едва ли она благополучно вынесет эту операцию, — если от неё не скроют горя, постигшего любимую дочь её! Каменка 26 апреля Вчера отпраздновал день своего рождения в Киеве. Мне минуло сорок два года. Сегодня утром приехал сюда и нашёл три письма Ваших, за которые тем более благодарю Вас, дорогая, несравненная, — что Вам так трудно даётся теперь писание. Ради Бога, не стесняйтесь со мной и вовсе не пишите, лишь поручайте от времени до времени Влад[иславу] Альб[ертовичу] давать мне о Вас известия. Поспешаю ответить на три Ваши вопроса: 1) Анна теперь в Петербурге; 2) адрес Гр[афини] Литке: угол Английского проспекта и Офицерской, № 60 и 3) Анна в мае должна вернуться, но, впрочем, с точностью это неизвестно. Она задержана в Петербурге катастрофой, случившейся с её тёткой Бутаковой, сестрой Л[ева] В[асильевича], потерявшей неожиданно мужа. Чтобы вернуться Анне в Каменку, нужно, чтобы явился случай ей с кем-нибудь ехать. Когда этот вопрос определится, я поспешу ответить Вам. А пока до свидания, дорогой друг мой! Ваш навсегда, П. Чайковский

Moscow 16 April Good, dear, invaluable friend! I am altogether pining for you. I have been in Moscow for three weeks now, but I have not had a single direct communication for you since leaving Florence. Of course, this is all my fault; I am convinced that news from you is awaiting me in Kamenka — but how soon shall I make it to Kamenka? I have an inordinate amount of work to do. As well as fundamentally altering the Trio (which I had the opportunity to hear performed by Taneyev, Hřímalý and Fitzenhagen), I am proofreading my overture in its three forms (the score and arrangements for 4 and 2 hands), and above all, I am reluctantly tinkering with Bortnyansky again. The fact is that although I had already completely abandoned the first, most tortuous proofreading in October, this edition is nevertheless my responsibility, and I am obliged to do the final proofreading myself, and I am encountering myriads of all sorts of errors — and since during the five months I have been away from Moscow, an enormous number of issues have accumulated that I have not yet reviewed, I have no time to attend to them, and meanwhile I do not want to leave for Kamenka without being completely freed from this concern. The whole misfortune of this is that there is not a single proof-reader to be found in the whole of Moscow on whom one can rely with confidence. Those whom I entrusted with correcting the first proofs have far from justified my trust. However, that five days or so of intense work should be sufficient to deal with the Bortnyansky, and then I shall leave for Kamenka, where they are waiting for me with great impatience. Where are you, my dear? I only know from Modest's letter that you have gone to Switzerland — but as to where, I do not know? I am writing to you and have absolutely no idea where to send this letter — but writing to you is so habitual and necessary for me that I am writing all the same. Ah, my friend! If only you knew how hard it is for me to remain here, how this Moscow life weighs upon me, and how I thirst for the freedom and quiet of village life. I have had no news from my brothers for a while, and I am starting to worry about Modest, who has recently been unwell in Florence. I telegraphed him three days ago, and still have not received a reply. 17 April I have come to the conclusion that no matter how much one loves one's homeland, no matter how much one sympathises with it, there are still reasons that make it a blessing for me to stay abroad. Suffice it to say that I shall tell you about two incidents that happened to me to show how unbearable life is in our dear Russia. The first incident was as follows. A concert of Glinka's works was given in the manège, the proceeds from which were intended to raise funds for the construction of a monument to him. I went there, and after listening towards the first part, made towards the exit to leave, but near the exit I stopped and turned around to take look at the general view of the manège. At that very moment, some manager came up to me and asked for my ticket. "But I am leaving and I have already thrown my ticket away". "Your ticket please, or kindly pay". I tried to protest further, when suddenly a policeman approached me and shouted in a loud voice: "Please obey the manager's demands, and do not make a scene". I started to protest again, but the policeman and manager shouted at me in menacing, commanding voices, as though I really did appear to be a swindler who had sneaked in without paying. What more could I do? I paid up and left, extremely irritated and offended by this scene. This is the other incident. Coming from Jurgenson's, I was walking along Varvaka at 2 o'clock at night with Fitzenhagen, when suddenly some doorman shouted at us in a loud voice: "Hey, you devils, why are you bellowing to the whole street, shut up!". When I, in turn, shouted at him to shut up and not to speak so insolently, there followed a whole barrage of curses, swearing and threats for us to clear off... I sent Fitzenhagen to fetch a policeman to tell him what the matter was, and to take the doorman's name — but this guardian of order took the doorman's side, and all that remained for us was to withdraw in shame... I wanted to complain the next day, but I was advised to abandon this intention. Of course, both of these cases are trivial, but they give an idea of how difficult it is for even the most peaceful citizen to live in Russian at the present time. One cannot help but yearn for countries where life is more free, and where such events are unthinkable. Moscow 20 April Yesterday I received a three-word telegram from my niece Vera: "Lilies [of the valley] blooming. Vera". Fortunately my work is drawing to an end, and tomorrow I can leave for Kamenka. I cannot describe, dear friend, how happy I am that I can finally flee from the tedious bustle of this place and to rest in the countryside, in freedom. My sister is still in Kiev, waiting for my nephews' examinations to finish. For the time being I shall be living at Kamenka only amongst the company of Lev Vasilyevich and Vera, who has settled there with her husband for the duration of her confinement, the delivery of which is expected at the end of autumn. Yesterday I learned from the newspapers of the death of Lev Vasilyevich's brother-in-law, Admiral Butakov, who was married to his sister Vera Vasilyevna. This death saddened me very much, since Butakov was one of the most dear people in the world. I am afraid that this news will be a mortal blow to the old lady Aleksandra Ivanovna, Lev Vasilyevich's mother, who now needs complete peace of mind, since in a few days she will have to undergo an operation to remove a cataract from one of her eyes. The poor blind old woman! She is hardly likely to survive this operation safely, unless they conceal from her the grief that has befallen her beloved daughter! Kamenka 26 April Yesterday I celebrated my birthday in Kiev. I turned forty-two years of age. This morning I came here and found three of your letters, for which I thank you all the more, my dear, incomparable one, because writing is now so difficult for you. For God's sake do not embarrassed with me, and do not write at all, merely instruct Vladislav Albertovich to give me news of you from time to time. I am hastening to answer three of your questions: 1) Anna is now in Petersburg; 2) Countess Litke's address is: corner of English Avenue and Ofitskeraya, No. 60, and 3) Anna is due to return in May, although exactly when is unknown. She was detained in Petersburg by the catastrophe that befell her Aunt Butakova, Lev Vasilyevich's sister, who lost her husband unexpectedly. In order for Anna to return to Kamenka, she needs to have the opportunity to travel with someone. Once this question is resolved, I shall hasten to reply to you. Meanwhile, until we meet, my dear friend! Yours ever, P. Tchaikovsky