Letter 790

Date	16/28 March 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Clarens
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3141)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 134–138 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 261–265 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 179–182 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 219–222 (English translation)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Clarens 28/16 марта 1878 Не удивляйтесь, дорогой мой друг, что все почти свои письма я начинаю известиями о погоде. Можно ли не говорить о ней, когда мы в течение почти трёх недель все живём в ожидании хороших дней и до сих пор не можем дождаться их. Было 2 хороших дня, и только. Сегодня так же холодно, серо, сыро, грустно, как и все последнее время. Я начинаю негодовать и раздражаться. Вчера получил я Ваше письмо с известием о концерте Рубинштейна. Очень рад, что мой концерт Вам понравился. Что касается исполнения его Н[иколаем] Г[ригорьевичем], то я был совершен[но] уверен в том, что он сыграет его превосходно. В сущности этот концерт для него написан и рассчитан на его громадные виртуозные силы. Как мне приятно было увидеть из Вашего письма, что Вы так зорко следите за всеми музыкальными новыми явлениями! Едва появился новый концерт Бруха, а уж Вы его знаете. Мне он не известен. Я не знаю также концерта Гольдмарка, о котором Вы пишете. Мне известна только одна его вещь, оркестровая увертюра «Сакунтала», и одна камерная: квартет. И то и другое очень талантливо и симпатично. Это один из немногих немцев-композиторов со свеженькой, самостоятельной струйкой искреннего вдохновения. Отчего Вы не любите, Моцарта? В отношении его мы с Вами расходимся, дорогой друг. Я Моцарта не только люблю, — я боготворю его. Лучшая из всех когда-либо написанных опер для меня — «Дон-Жуан». Вы, которая обладаете такою тонкой чуткостью к музыке, должны бы были любить этого идеально чистого художника. Правда, что Моцарт слишком щедро расточал свои силы и очень часто писал не по вдохновению, а ради нужды. Но прочтите его жизнеописание, превосходно написанное Otto Jahn'ом, и Вы увидите, что он не мог поступать иначе. Да ведь и у Бетховена и у Баха есть масса слабых вещей, недостойных стоять рядом с их chef-d оеuvr'ами. Такова была сила обстоятельств, что им приходилось иногда обращать своё искусство в ремесло. Но возьмите оперы Моцарта, две-три его симфонии, его Реквием, 6 квартетов, посвящённых Гайдну, g-moll'ный струнный квартет. Неужели во всем этом Вы не находите никакой прелести? Правда, что Моцарт захватывает не так глубоко, как Бетховен; размах его менее широк; как в жизни он был до конца дней беспечным ребёнком, так и в музыке его нет субъективного трагизма, столь сильно и мощно сказывающегося в Бетховене. Это однако ж не помешало ему создать объективно трагическое лицо, самое сильное, самое поразительное из всех обрисованных музыкой человеческих образов. Я говорю о Доннe Аннe в «Дон-Жуане». Ах, как трудно заставить другого находить в той или другой музыке то, что сам в ней находишь! Я не в состоянии передать Вам, что я испытывал, слушая «Дон-Жуана», когда на сцене является величавый образ мстительной, гордой красавицы — Донны Анны. Ничто ни в какой опере так сильно на меня не действует. Когда Донна-Анна узнает в Дон-Жуане того человека, который не только оскорбил её гордость, но и убил её отца, — когда её злоба, наконец, бурным потоком изливается в гениальном речитативе и потом в этой дивной арии, где злоба и гордость чувствуется в каждом аккорде, в каждом движении оркестра, - я трепещу от ужаса, я готов закричать и заплакать от подавляющей силы впечатления. А её плач над трупом отца, а дуэт с Дон-Оттавио, где она клянётся отметить, а её ариозо в большом секстете на кладбище; все это недосягаемые, колоссальные оперные образцы! Я до того люблю музыку «Дон-Жуана», что в ту минуту, как пишу Вам, мне хочется плакать от умиления и волнения. Я не могу спокойно говорить об этом. В камерной музыке Моцарт пленяет прелестью, чистотой фактуры, удивительной красотой голосоведения. Но иногда встречаются и вещи, наводящие на глаза слезы. Укажу Вам на Adagio из g-moll'ного квинтета. Никто и никогда с такою красотой не выражал в музыке чувства безропотной, беспомощной скорби. Когда это adagio играл Лауб, то я всегда прятался в самый отдалённый угол залы, чтобы не видели, что со мной делается от этой музыки. Ради Бога, прочтите объёмистую, но интересную книгу Отто Яна о Моцарте. Вы увидите из неё, что это была за чудная, безупречная, бесконечно добрая, ангельски непорочная личность. Это было воплощение идеала великого художника, творящего в силу бессознательного призыва своего гения. Он писал музыку, как поют соловьи, т. е. не задумываясь, не насилуя себя. И до чего ему легко было писать! Он никогда не писал черновых набросков. Его гениальность была до того сильна, что все свои сочинения он писал прямо партитурой. Он их отделывал в голове до мельчайших подробностей и очень часто выписывал сначала всю партию трубы или другого инструмента, потом принимался за другое сочинение, тоже заготовленное уже в воображении, потом снова возвращался к первому и т. д. Для него не существовало никаких трудностей. Десятилетним мальчиком он уже владел до совершенства техникой своего дела. Он вёл жизнь очень рассеянную и безалаберную. Когда он успевал делать все, что он сделал, — совершенно непонятно. Гуммель маленьким ребёнком жил у него в качестве ученика и впоследствии рассказывал про него много интересных подробностей. Уроки свои он давал очень небрежно, т. е. редко и в самые странные часы. Иногда, возвратившись ночью с пирушки, он будил маленького Гуммеля и начинал с ним очень усердно заниматься. Но его доброта, его детская незлобивость были так обаятельны, что Гуммель привязался к нему горячо. Однажды, уже впоследствии, Гуммель давал концерт в Праге. Если не ошибаюсь, ему в то время было лет 12. Случилось, что в день концерта Моцарт попал в Прагу, кажется, для репетиций «Дон-Жуана», и, узнав, что идёт концерт Гуммеля, поспешил туда. Когда он входил в залу, Гуммель, сидевший за инструментом, увидел и узнал его. В одну секунду он вскочил с эстрады и мимо рядов сидевшей публики бросился к своему учителю и стал обнимать и целовать его, разливаясь слезами, к великому скандалу всех при этом присутствовавших. Его все любили. У него был самый чудный, весёлый, ровный нрав. Гордости в нем не было ни капли. При встречах с Гайдном он самыми искренними, самыми горячими выражениями изъявлял ему свою любовь и почтение. Чистота его души была безусловная. Он не знал ни зависти, ни мщения, ни недоброжелательства, — и мне кажется, что все это слышится в его музыке, свойство которой примирять, просветлять, нежить. Я бы мог до бесконечности говорить об этом лучезарном гении, к которому я питаю какой-то культ. Как я ни привык к разнообразию музыкальных вкусов, как ни широко я понимаю свободу перед авторитетами, но признаюсь, дорогая моя, очень бы хотелось мне привлечь Вас на сторону Моцарта. Я знаю, что это очень трудно. Кроме Вас, я знал в жизни нескольких людей, очень тонко понимавших и горячо любивших музыку, — но в то же время не признававших Моцарта. Тщетно я старался раскрыть им красоты его музыки. Но никогда ещё мне не хотелось так сильно привлечь в число поклонников Моцарта кого бы то ни было, как теперь Вас. В наших музыкальных симпатиях часто имеют значение обстоятельства случайные. Музыка «Дон-Жуана» была первой музыкой, произведшей на меня потрясающее впечатление. Она возбудила во мне святой восторг, принёсший впоследствии плоды. Через неё я проник в тот мир художественной красоты, где витают только величайшие гении. До тех пор я знал только итальянскую оперу. Тем, что я посвятил свою жизнь музыке, — я обязан Моцарту. Он дал первый толчок моим музыкальным силам; он заставил меня полюбить музыку больше всего на свете. Может быть, все это имеет значение в моей исключительной любви к Моцарту, — и я не могу требовать, чтобы все те, кого я люблю, относились к нему, как я. Но если я сколько-нибудь буду содействовать к изменению Вашего мнения о нем, — то буду очень счастлив. Если Вы когда-нибудь, послушав, напр[имер], andante из g-moll'ного квинтета, напишете мне, что были тронуты, то я буду в восторге. Засим мне остаётся просить у Вас прощения за то, что я так распространился о Моцарте. Но как же мне не желать, чтобы мой лучший, мой дорогой, неоценённый друг не преклонялся перед тем, кого я боготворю больше, чем кого-либо из художников? Как мне не попытаться, чтоб та музыка, которая заставляет меня трепетать от невыразимого восторга, — не затрагивала бы, не увлекала Вас! Я стал спать гораздо лучше, хотя не вполне хорошо. Те замиpания, которые со мной случаются, не заключают в себе ничего серьёзного. Это одно из многочисленных проявлений нервности. Когда они становятся невыносимы, я прикладываю к сердцу компрессы из холодной воды, и это меня, в конце концов, успокаивает. Леченье холодной водой я непременно предприму, но не теперь, а в Москве. Здесь это сопряжено с многочисленными затруднениями. Я кончил сегодня концерт. Остаётся переписать его, несколько раз проиграть (с Котеком, который ещё здесь) и затем инструментовать. Завтра я примусь за переписыванье и отделку частностей. Известия, что Вы часто посещаете концерты, крайне радуют меня. Это значит, что Вы здоровы. Милочке потрудитесь передать тысячу нежностей. Будьте здоровы, дорогая моя. Безгранично любящий Вас, П. Чайковский Р. S. Можете ли Вы извиняться передо мной в нечистоте писанья. Мне было совестно это читать. Ваши письма в сравнении с моими так идеально красивы и изящны!

Clarens 28/16 March 1878 Do not be surprised, my dear friend, that I begin all of my letters with news about the weather. How can I not speak about it, when for almost three weeks we have been living in anticipation of fine days, and still cannot wait for them to arrive? We have had 2 good days, and no more. Today is just as cold, grey, damp and miserable as it has been recently. I am becoming frustrated and irritable. Yesterday I received your letter with the news about Rubinstein's concert. I am very glad that you liked my concerto. As regards Nikolay Grigoryevich's performance, I was absolutely certain that he would play it superbly. In essence, this concerto was written for him, and designed for his considerable virtuoso powers. How pleased I was to see from your letter that you so keenly follow all new developments in music! Bruch's new concerto has only just appeared, and you already know it. It is unknown to me. I am also unfamiliar with the Goldmark concerto that you write about. I am only familiar with one of his orchestral things, the overture "Sakuntala", and one chamber work: a quartet. Both are very talented and sympathetic. He is one of the few German composers with a fresh, independent streak of sincere inspiration. Why do you not like Mozart? So far as he is concerned, we disagree, my dear friend. I not only love Mozart — I idolise him. For me, "Don Giovanni" is one of the best operas ever written. You, who possess such a fine sensitivity to music, must surely love this ideally pure artist. It is true that Mozart was far too generous with his powers, and often wrote not from inspiration, but out of necessity. But if you read his biography, superbly written by Otto Jahn, you will see that he could not have done otherwise. After all, both Beethoven and Bach have plenty of feeble pieces, unworthy of standing alongside their chefs d'oeuvres. Such was the force of circumstances that they were sometimes forced to turn their art into a craft. But take Mozart's operas, two or three of his symphonies, his Requiem, the six quartets dedicated to Haydn, the G-minor string quartet. Can you really not find anything delightful in all these? It is true that Mozart is not as profoundly captivating as Beethoven; his scope is less broad; just as in life he was a carefree child until the end of his days, so in his music there is none of the subjective tragedy that is so strongly and powerfully expressed in Beethoven. However, this did not prevent him from creating an objectively tragic character, the most powerful, the most striking of all human images depicted in music. I speak of Donna-Anna in "Don Giovanni". Ah, how difficult it is to make someone else find in this or that music what you find in it oneself! I am cannot convey to you my feelings while listening to "Don Giovanni", when the majestic image of the vengeful, proud beauty, Donna-Anna, appears on the stage. Nothing in any opera has such a powerful effect upon me. When Donna-Anna recognises Don Giovanni as the man who not only offended her pride, but also killed her father — when her anger finally erupt in a torrent in a brilliant recitative and then in this divine area, where anger and pride are felt in every chord, in every movement of the orchestra — I tremble with fear, I am ready to scream and cry out from the overwhelming force of the impression. And her lament over her father's corpse, and the duet with Don Ottavio, where she vows revenge, and her arioso in the grand sextet at the cemetery: all of these are unattainable, colossal specimens of opera! I love the music of "Don Giovanni" so much that at this very moment, as I write to you, I want to cry from the excitement and emotion. I cannot speak about this calmly. In his chamber music, Mozart captivates with charm, purity of texture and astonishing beauty of his voices. But occasionally he even produces things that bring tears to the eyes. May I refer you to the Adagio from the G-minor quintet. No one has ever expressed feelings of resigned, helpless sorrow in music with such beauty. When Laub played this adagio, I always hid in the farthest corner of the hall, so that no one would see the effect that this music had upon me. For God's sake, do read Otto Jahn's capacious but fascinating book about Mozart. You will see from it what a wonderful, flawless, infinitely kind, angelically pure person he was. This was the embodiment of the ideal of a great artist, creating according to the unconscious power of his genius. He wrote music as nightingales sing, i.e. without thinking, without forcing himself. And how easy it was for him to write! He never made rough sketches. His genius was so powerful that he wrote all his compositions directly into a score. He would work them out in his head down to the smallest details, and very often would write out the whole part of the trumpet or another instrument, then take up another composition, also pre-prepared in his imagination, then return to the first one again, and so on. No difficulties existed for him. By the age of ten he had already mastered the techniques of his trade to perfection. He led a most absent-minded and careless life. It is utterly unfathomable how he managed to do everything that he did. As a small child. Hummel lived with him as his student, and later recounted many interesting details about him. He gave his lessons very perfunctorily, i.e. rarely and at the strangest of hours. Sometimes, returning from carousing at night, he would wake little Hummel and begin to teach him diligently. But his kindness, his childish good nature were so delightful that Hummel became deeply attached to him. Once, Hummel gave a concert in Prague. If I am not mistaken, he was 12 years old at the time. It so happened that on the day of the concert Mozart arrived in Prague, for rehearsals of "Don Giovanni", I think, and learning that Hummel's concert was taken place, he hurried there. As he entered the hall, Hummel, seated at his instrument, saw and recognised him. In a second he jumped up from the stage and rushed past the seated rows of the audience to his teacher, and began to hug and kiss him, bursting into tears, to the great scandal of everyone present. Everyone loved him. He had the most wonderful, cheerful and rosy disposition. There was not a drop of pride within him. Whenever he met Haydn he expressed his love and respect most sincerely and ardently. The purity of his soul was absolute. He knew no envy, no revenge, no ill-will — and it seems to me that all of his can be heard in his music, which has the power to reconcile, to enlighten, to cherish. I could talk endlessly about this radiant genius, for whom I nurture some sort of cult. Insofar as I am accustomed to the diversity of musical tastes, as broadly as I understand freedom before authorities, I confess, my dear, that I should very much like to win you over to Mozart's side. I know that this is very difficult. Besides you, I have known a few people in my life who had a keen understanding and a passionate love of music — but who at the same time held no appreciation for Mozart. My attempts to reveal to them the beauty of his music were in vain. But never before have I wanted to draw anyone into the ranks of Mozart's admirers as much as I do you know. Chance circumstances are often significant in our musical sympathies. The music of "Don Giovanni" was the first to make a powerful impression upon me. It aroused a holy rapture within me that subsequently bore fruit. Through it, I entered that world of artistic beauty where only the greatest geniuses dwell. Hitherto, I had known only Italian opera. It is due to Mozart that I dedicated my life to music. He gave the first impetus to my musical powers; he made me love music more than anything else in the world. Perhaps this is why I have such an exceptional love for Mozart — and I cannot insist that everyone whom I love should regard him as I do. But if I can contribute in any way to changing your opinion of him, then I shall be very happy. If, after listening to, for example. the Andante from the G-minor quartet, you ever write to me that you were moved, then I shall be delighted. Whereupon, I must beg your forgiveness for having gone on so much about Mozart. But how can I not wish that my best, my dearest, my most invaluable friend should not bow down before the artist whom I worship above any other? How can I not attempt to ensure that the music which makes me tremble with inexpressible delight does not also move and captivate you! I have started sleeping much better, although not completely well. The falling sensations that I experience are nothing serious. This is one of numerous manifestations of nerves. When it becomes unbearable, I apply cold water compresses to my heart, and this eventually calms me. I shall certainly try the cold water treatment, but in Moscow, rather than now. Here it is fraught with numerous difficulties. I finished the concerto today. All that remains is to write it out, play it through a few times (with Kotek, who is still here) and then to orchestrate it. Tomorrow I shall set about writing it out and refining the details. The news that you often attend concerts makes me extremely happy. This means that your health is good. Please convey a thousand tendernesses to Milochka. Keep well, my dear. Your infintely loving, P. Tchaikovsky P. S. Can I apologise to you for the untidiness of my writing? I was ashamed to read this. Compared to mine, your letters are so ideally beautiful and elegant!