Letter 1062

Tchaikovsky Research
Date 7/19 January–8/20 January 1879
Addressed to Anatoly Tchaikovsky
Where written Clarens
Language Russian
Autograph Location Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 1209)
Publication П. И. Чайковский. Письма к родным (1940), p. 506–507
П. И. Чайковский. Письма к близким. Избранное (1955), p. 203–204 (abridged)
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VIII (1963), p. 31–32
Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography (1981), p. 198–199 (English translation; abridged)

Text and Translation

Russian text
(original)
English translation
By Brett Langston
Кларанс
19/7 я[нваря] 1879
Воскресенье

Мне очень хотелось идти в Веве в церковь. Теперь уже та церковь, которую ты видел ещё не оконченной, уже освещена и в ней бывает служба. К сожалению, Алёша имел вместо щеки какую-то безобразную подушку, вследствие флюса, и мне жалко было его оставить. Поэтому все совершилось обычным порядком, с той разницей, что обед по случаю воскресенья был ещё лучше обыкновенного. После обеда гулял один. Ты помнишь, какой скучный вид имеет вся эта местность в воскресенье. Все закрыто, по улицам снуют идущие в церковь или церкви безобразные в своих воскресных костюмах туземки, царит какая-то скука во всем — даже в самом воздухе, но сегодня мне это понравилось. В конце прогулки я пошёл на ту набережную, по которой, помнишь, мы гуляли иногда утром, и сел на лавочку. Тишина была абсолютная. Издали доносились какие-то поющие голоса; передо мной мелькали чайки с своим комическим видом и не менее комическим взвизгиванием, мимо меня никто не проходил; Dent du Midi и Савойские горы белели сквозь лёгкий туман; — я замечтался, сидя на лавочке, и вдруг почувствовал себя так хорошо, так покойно! К сожалению, это продолжалось недолго, потому что, пришедши домой, я тотчас же стал беспокоиться о сцене Дюнуа с Королем во 2-м действии, приходить в отчаяние ввиду предстоящей литературной обработки этой сцены, и пошла обычная моя суетня. Как это смешно! Я работаю всегда так, как будто мне необходимо, чтоб завтра все было готово, а если не будет то мне отсекут голову. Торопливость, суетня, пустые страхи, убийственная мысль, что пишешь вещь, которая когда-то ещё будет кончена, когда-то исполнится, — все это, как всегда, и на этот раз отравляет наслаждение писать вещь по душе. Пока я утром пишу музыку, — не замечаю как время проходит, но как только кончено — начинаются беспокойства и бессмысленные страхи. Вот почему я думаю, что при такой работе лучше жить в Париже или другом большом городе, чем в милом, но лишённом всяких развлечений Кларансе. Однако ж всем этим я вовсе не хочу сказать, что скучаю и что недоволен. Мне всё-таки здесь отлично во всех отношениях. После чая писал письма (вот ещё что меня очень утомляет: ведь я пишу круглым числом по 3 письма в день) к Юргенсону, Кондратьеву и Наталье Андреевне. Перед сном читал «Крошку Доррит».

Толя! читал ли ты эту архигениальную вещь? Диккенс и Теккерей вообще единственные люди, к[ото]рым я прощаю, что они англичане. Следовало бы прибавить Шекспира, да он был в то время, когда ещё эта поганая нация не была так подла.


Понедельник, 20/8

Занимался очень успешно. Завтра будет кончено первое действие. Алёша выздоровел, зато у меня ужасный насморчище, на который я не жалуюсь, ибо он доставляет одно из величайших блаженств: частое чиханье. Гулял опять один. Подали счёт за 9 дней. Квартира, вино, отопление, еда, словом все — составило сумму в 170 фр[анков]. Можно ли представить себе что-нибудь дешевле этого. Что ни говори, а хорошо иметь в виду возможность во всякое время быть принятым здесь с распростёртыми объятиями и жить так дёшево и хорошо. Целую тебя до удушенья. Жду дневника. Поцелуй Папу и всех.

Твой П. Чайковский

Когда Лева и Саша собираются уезжать? Как здоровье Вол[оди] Жедринского?

Clarens
19/7 January 1879
Sunday

I very much wanted to go to the church in Vevey. That church, which when you saw it was still unfinished, is now already illuminated and services are being held in it. Unfortunately, Alyosha had some sort of hideous pillow instead of a cheek, due to a gumboil, and I was sorry to leave him. Therefore, everything followed the customary routine, with the difference that Sunday dinner was even better than usual. After dinner I strolled alone. Do you you recall how tiresome this whole area looks on a Sunday? Everywhere is closed, the streets are full of hideous locals wearing their Sunday best scurrying through the streets to churches and chapels, a sort of tedium reigns everywhere — even in the air itself, but today this appealed to me. At the end of my stroll, I went to the embankment along which, you remember, we sometimes walked in the morning, and sat down on the bench. The silence was absolute. Some voices could be heard singing far away; seagulls flashed in front of me with their comical appearance and no less comical squealing; not a soul passed me by. Dent du Midi and the Savoy Mountains were shining through a light haze. I watched all this, sitting on the bench, and suddenly I felt so good, so at peace! Unfortunately, this didn't last long, because, having arrived home, I immediately began to fret about the scene of Dunois with the King in the 2nd act, and to despair about the forthcoming literary treatment of this scene, and I went on fussing as usual. It's so funny! I always work as if I need everything to be ready tomorrow, and if it isn't then my head will be cut off. Haste, vanity, empty fears, the deadly thought that you are writing something which will be finished some day, performed some day — all this always goes on, and this time it's spoiling the pleasure of writing something heartfelt. While I'm writing music in the mornings, I don't notice how time passes, but as soon as it's over — the worries and senseless fears begin. This is why I think that with such work it's better to live in Paris or another big city, rather than in nice, but devoid of any amusement, Clarens. However, that said, I don't want to say that I'm at all bored or discontented. I still feel splendid here in every respect. After tea I wrote letters (this is another thing that greatly tires me: after all, I write an average of 3 letters a day) to Jurgenson, Kondratyev and Natalya Andreyevna. Before going to bed, I read "Little Dorit".

Tolya! Have you read this ingenious thing? Dickens and Thackeray are generally the only people whom I forgive for being English. I ought to add Shakespeare, but he was of a time when that rotten nation wasn't so vile.


Monday, 20/8

I worked very successfully. The first act will be finished tomorrow. Alyosha has recovered, but I have an awful cold, which I don't complain about because it brings one of life's greatest blessings: frequent sneezing. I walked alone again. I've been given the bill for 9 days. For the apartment, wine, heating, food, in short, for everything: 170 francs. Can you imagine anything cheaper than this? Whatever you say, it's good to bear in mind the opportunity to be received here with open arms at any time, and to live so cheaply and well. I smother you with kisses. I'm waiting for you diary. Kiss Papa and everyone.

Yours P. Tchaikovsky

When are Leva and Sasha intending to leave? How is Volodya Zhedrinsky's health?