Letter 4058

Date 3/15 March 1890
Addressed to Modest Tchaikovsky
Where written Florence
Language Russian
Autograph Location Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 1931)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 3 (1902), p. 357–358 (abridged)
П. И. Чайковский. Письма к близким. Избранное (1955), p. 446–448
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XV-Б (1977), p. 85–88
Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography (1981), p. 447–449 (English translation; abridged)

Text

Russian text
(original)
3 марта [18]90

Хотел сегодня писать Коле, но так как есть много вещей, которые тебе нужно сказать, то ему напишу завтра или послезавтра.

Оперу кончил 3 часа тому назад и сейчас же Назара услал с телеграммой к тебе.

Сегодня получил твоё письмо, в коем ты выражаешь беспокойство о разных подробностях либретто.

Тебе, Моденька, кажется, немножко неприятно, что я кое-где намарал стихи в твоём либретто, и я это чувство понимаю. Уж быть автором чего-нибудь, так вполне. Но во 1-х), мы живём на расстоянии тысяч километров друг от друга, и сообщаться о всяких подробностях было невозможно. Во 2-х), я так мало изменил и прибавил! В 3-х), прошу тебя менять мои вирши сколько тебе угодно.

Очень радуюсь, что тебе понравилась моя мысль кончить 3-ю картину входом Екатерины.

Текст похоронного пения у меня следующий (я и забыл тогда прислать его вместе с другими переменами):

Хор (за сценой)

1) Господу молюсь я, чтобы внял он печали моей, ибо зла исполнилась душа моя и страшусь я плененья адова. О, воззри, Боже, на страданья раба своего.

2) Даждь жизнь ей бесконечную.

Я думаю, что в печатное либретто можно, пожалуй, ни того, ни другого хора не помещать. Или же ограничиться первым, ибо «даждь жизнь ей бесконечную» появляется в конце сцены уж совсем в отдалении и зрителю этих слов не расслышать, притом же они слишком отрывочны. Во всяком случае, подлинный славянский текст невозможен, его и цензура не пропустит, а если по нечаянности и пропустит, то потом пристанет какой-нибудь 1 человек, одержимый духом Победоносцева.

Томского должен петь непременно Мельников (или, если будут дублировки, также и Чернов). Я совершенно согласен с тем, что Томский немного пожилой, но во 1-х, немного, т. е. лет около 40, а во 2-х, я не вижу надобности что-либо менять в словах. Просто Мельников помолодит себя на 20 лет, а Чернов сделает себя постарше на 10.

Не думаю, чтобы нужно было менять апрель из-за монолога Лизы к ночи. Но уж если менять, то на осень; так, чтобы первая картина происходила в сентябре. Ведь в апреле начало ночи, кажется, может быть ещё тёмное. Стоит ли возиться из-за пустяшной подробности. Впрочем, как хочешь; но знай, что у меня в первой хоровой сцене намёк на соловьиное пение, и это очень трудно будет уничтожить.

Модя! Я совершенно забыл послать тебе слова ариэтты Гретри, которую Графиня поёт в 4-ой картине. Ведь их необходимо поместить в печатное либретто.

Картина IV
Сцена II

Монолог Графини кончается словами «король меня слыхал. Я как теперь все вижу...» (поёт):

Je crains de lui parler la nuit,
J;écoute trop tout ce qu'il dit.
Il me dit ; je vous aime.
Et je sens malgré moi
Mon cœur qui bat, qui bat,
Je ne sais pas pourquioi.

(прерывает пение, оглядывается и, как бы очнувшись)

Чего вы тут стоите?
Вон ступайте!

(Горн[ичные] и прижив[алки], ост[орожно] ступая, уходят. Граф[иня] засыпает, напевая предыдущее.)

Кажется, больше по поводу либретто ничего не имею сказать. Сегодня написал brindisi (задуманное уже прежде) и докончил интродукцию. Самый же конец оперы я сочинял вчера перед обедом, и когда дошёл до смерти Германа и заключительного хора, то мне до того стало жаль Германа, что я вдруг начал сильно плакать. Это плакание продолжалось ужасно долго и обратил ось в небольшую истерику очень приятного свойства: т. е. плакать мне было ужасно сладко. Потом я сообразил, почему (ибо подобного случая рыданья из-за судьбы своего героя со мной ещё никогда не было, и я старался понять, почему мне так хочется плакать). Оказывается, что Герман не был для меня только предлогом писать ту или другую музыку, а все время настоящим, живым человеком, притом очень мне симпатичным. Так как Фигнер мне симпатичен и так как все время я воображал Германа в виде Фигнера, то я и принимал самое живое участие в его злоключениях. Теперь я думаю, что, вероятно, это тёплое и живое отношение к герою оперы отразилось на музыке благоприятно. Вообще мне в эту минуту кажется, что «Пиковая дама» опера хоть куда. Увидим, что будет потом.

В Рим я уезжаю во вторник, через 2 дня. Я послал в Рим в разные гостиницы письма с предложением принять меня на таких-то условиях. По получении ответов решу, где буду жить, и сейчас же уеду. Пока не кончу переложения, не буду и думать о возвращении в Россию, хотя меня давно уже тянет, особенно во Фроловское. Бедный мой Алёша! Целую и обнимаю тебя и Колю!

П. Чайковский

Погода совсем летняя.

Самое-то главное и забыл написать.

Ни за что в мире не пойду к консулу свидетельствовать доверенность. Получу пенсию разом в мае, а пока мест я написал П. И. Юргенсону, чтобы он выслал О[сипу] Ивановичу 500 р[ублей], а ты их получи (он даст тебе знать, когда получит деньги), отдай милому Коле (я очень тронут его любезной готовностью выручить), а с остальными распорядись, как знаешь. Пожалуй, возьми себе все 200, ведь тебе, вероятно, нужно. Я в деньгах нуждаюсь, но во 1-х), летом мои обстоятельства, наверно, поправятся, а во 2-х). у меня к деньгам теперь полное равнодушие. Как-нибудь проживу, а главное хорошо, что опера кончена!

Назар уже почти вовсе не хромает. Очень здоров и весел. Начинает порядочно понимать по-итальянски.

Ох, устал!

П. Ч.

Скажи Бобу, что оперу я кончил. А также дай знать Всеволожскому.

P. S. . Ларош писал мне, что он и Направник ворчат, что я так скоро написал. Как они не понимают, что скорость работы есть коренное моё свойство; я иначе не могу работать, как скоро. Но скорость вовсе не означает, что я кое-как написал оперу. Были вещи, которые я тихо писал, напр[имер], «Чародейку», 5-ю симфонию, и они не удались, а балет я сочинил в три недели, «Евг[ения] Он[егина] », тоже невероятно скоро. Вся штука в том, чтобы писать с любовью. А «Пиковую даму» я писал именно с любовью. Боже, как я вчера плакал, когда отпевали моего бедного Германа! Я твёрдо пока верю, что «Пиковая дама» хорошая, а главное — очень оригинальная вещь (говорю не в музыкальном смысле, а вообще).