Letter 4835

Tchaikovsky Research
Jump to: navigation, search
Date 22 December 1892/3 January 1893
Addressed to Nikolay Tchaikovsky
Where written Paris
Language Russian
Autograph Location Saint Petersburg (Russia): National Library of Russia (ф. 834, ед. хр. 37, л. 26–29)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 3 (1902), p. 585–587 (abridged)
П. И. Чайковский. Письма к близким. Избранное (1955), p. 525–527
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XVI-Б (1979), p. 212–214
Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography (1981), p. 527–528 (English translation)

Text and Translation

Russian text
(original)
English translation
By Yuliya White
Париж 3 янв[аря 18]93
22 дек[а6ря 18]92
Милый мой Ильич!

Пишу тебе под впечатлением поездки в Монбельяр и, думая, что это тебе очень интересно, расскажу, как произошло свидание с M[ademois]elle Fanny. Из Базеля я предупредил ее, когда приеду, чтобы старушка не слишком переполошилась внезапностью. 1-го января по ихнему стилю, т. е. па нашему 20 дек[абря], ровно в 3 часа я приехал в Montbeliard и сейчас же отправился к Fanny. Она живет в тихой улице городка, который вообще так тих, что поспорит с нашим уездным городишкой. Дом этот, состоящий всего из 6 комнат, имеет три низеньких этажа (в каждом по две комнаты) и принадлежит ей вместе с сестрой; они в нем родились и прожили всю жизнь. Когда, постучавшись и получив в ответ возглас «entrez», я вошел, то сейчас ко мне подошла Fanny и я сейчас же узнал ее. Хотя ей теперь 70 лет,—но на вид она гораздо моложе и, в сущности, как эта ни странно, мало изменилась. То же красное лицо, карие глаза, волосы почти без седины, великолепные зубы (ибо вставные)—только значительно потолстела. Я очень боялся, что будут слезы, сцены—но ничего этого не оказалось. Она приняла меня так, как будто мы всего год не виделись, с радостью, нежностью и большой простотой. Мне сейчас же стало понятно, почему и родители, и мы все ее очень любили. Это необыкновенно симпатичное, прямое, умное, дышащее добротой и честностью существо. Немедленно начались бесконечные припоминания прошлого и целый поток всяких интереснейших подробностей про наше детство, про мамашу и всех нас. Затем она показала мне наши тетради (мои, твои и Веничкины), мои сочинения, твои и мои письма, но, что интереснее всего, несколько удивительно милых писем Мамаши. Не могу выразить, да чего очаровательное, волшебное чувство испытывал я, слушая эти рассказы и читая все эти письма и тетради. Прошлое со всеми подробностями да того живо воскресло в памяти, что казалось, я дышу воздухам воткинского дома, слышу голоса Мамаши, Венички, Хамита, Ариши, Акулины и т. д. Хамита, напр[имер], я совсем позабыл, а тут, как она напомнила мне его фигуру и рассказала, как он страстно любил Папашу и нас, детей, то я вдруг увидел его живьем. Подобно сестрице Настасье Васильевне, она только и живет воспоминаниями о далеком прошлом с той разницей, что у сестрицы все перепуталось и иногда трудно понять, что она рассказывает, a y Fanny все это дышит жизнью и правдой. Эта объясняется тем, что по возвращении в Монбельяр—она прожила 42 года однообразной, тихой жизнью, и годы молодости, столь отличные от монбельярской жизни, остались в памяти ничем не смущенные. По временам я до того переносился в это далекое прошлое, что делалось как-то жутко и в то же время сладко и все время мы оба удерживались от слез. На вопрос, кого я больше люблю из братьев, я отвечал уклончиво, что люблю всех одинакова,—на это она немножко рассердилась и сказала, что я должен тебя как товарища детства любить больше, и я почувствовал в эту минуту, что в самом деле ужасно тебя люблю, именно как соучастника всех этих детских радостей. Я просидел у ней от 3 до 8 часов и совершенно не заметил, как прошло время. Весь следующий день я опять провел с ней неразлучно, только обедать она отсылала меня в гостиницу, откровенно говоря, что стол ее с сестрой слишком мизерен и что ее стесняет меня угощать едой. Пришлось сделать вместе с ней 2 визита к ближайшим ее друзьям и родным, которые с давних пор интересовались видеть меня. Она подарила мне одно чудесное письмо от Мамаши, в котором она с особливою нежностью пишет про тебя. Письмо это я покажу тебе. Живут они с сестрой очень не роскошно,—но мило и уютно. Сестра тоже долго жила в России и даже недурно говорит по-русски. Обе до, сих пор дают уроки. Весь город их знает, они переучили всю тамошнюю интеллигенцию и пользуются всеобщей любовью и уважением. Вечером я расцеловался с Fanny и уехал, обещав приехать когда-нибудь еще. Сколько я мог понять, она несколько оскорблялась нашим равнодушием к ней и сама из гордости не хотела навязываться на письменное общение. Впрочем, упреков никаких не было,—скорее как бы себя упрекала в излишней сдержанности.

Вот тебе, милый мой Ильич, подробное донесение о визите в Монбельяр. Крепко обнимаю тебя, Олю, Жоржа. Поклон Марте.

П. Ч.
Paris 3 January 1893
22 December 1892
My Dear Ilyich!

I'm writing to you while still greatly affected by my trip to Montbéliard, and thinking that you are very interested, I will tell you how the meeting with Mademoiselle Fanny went. I warned her from Basel when I would be arriving so that the old lady wouldn't be taken by surprise. On 1st of January by their calendar, i.e. 20 December by ours, at 3 o'clock precisely I arrived in Montbéliard and straight away went to Fanny. She lives in a quiet street in the town, which itself is a place that is generally so quiet that it could even challenge our rural towns. The house, consisting of 6 rooms in all, has three low floors (each with two rooms) and belongs to her and her sister [1]; they were born in it and spent all their lives there. When, after knocking, I received the response "entrez", in I went; Fanny came up to me, and I knew her immediately. Although she is 70 years old now she appears much younger and, in general, actually, has hardly changed. The same rosy face and brown eyes, her hair is almost without grey, magnificent teeth (because they are false) – just considerably plumper. I was very afraid that there would be tears and scenes, but none of that occurred. She welcomed me as though had last seen each other but a year ago—with joy, tenderness and great simplicity. I at once understood why my parents and all of us had loved her so much. This remarkably kind, straightforward, intelligent creature, breathing kindness and honesty. Straight away began endless recollections of the past and a whole stream of various interesting details about our childhood, our mama and all of us. Then she showed me our exercise books (mine, yours and Venichka's) [2], my essays, your and my letters, but most interesting of all, a couple of incredibly nice letters from Mama. I can't express the sort of charming, magical feeling I was experiencing, listening to these stories and reading all these letters and exercise books. The past in all its detail became alive so vividly in my memory that it seemed that I was breathing the air of our house at Votkinsk, listening to the voices of Mama, Venichka, Khamit [3], Arisha, Akulina etc. Hamit, for example, I had completely forgotten, and here, when she reminded me of his figure and told me how much he had loved Papa and us children, I suddenly saw him alive. Like Sestritsa [4] Nastasiya Vasilyevna, she lives only for her memories of the distant past, with the only difference being that Sestritsa confuses everything and it can be difficult to understand what she is saying at times, but with Fanny everything breathes life and truth. This can be explained by the fact that on her return to Montbéliard she spent monotonous and quiet life for 42 years; her youthful years being so different from her time in Montbéliard are left clear in the memory, and not interrupted by anything. At times I was so transported into the distant past that it felt somewhat eerie yet simultaneously delightful, and both of us were constantly holding back the tears. On the question of which brother I loved the most, I answered evasively that I love all the same—she became a little upset with that and said that I must love you more as a childhood friend; and at that moment I felt that I did indeed love you very much, exactly like the partner you were in all those childhood antics. I stayed with her from 3 until 8 o'clock, and completely failed to notice how the time passed. I spent the whole next day with her inseparably, except that she sent me off to a hotel for lunch, saying frankly that her and her sister's repast is meagre and that she would be embarrassed to offer me food. I had to make 2 visits with her to her close friends and relatives, who have been interested to meet me for a long time. She gave me a wonderful letter from Mama, in which she writes about you with particular tenderness. I'll show you this letter. She lives modestly with her sister, but nicely and cosily. Her sister lived in Russia for a long time too and even speaks Russian quite well. Both of them still give lessons. Everyone in the town knows them, they taught all the local intelligentsia and have enjoy general affection and respect. In the evening I kissed Fanny and left promising to visit again some time. I gather that she had been a little offended by our indifference towards her and out of her pride didn't want to impose herself with written communication. However, there were no reproaches whatsoever; more likely she was reproaching herself for having been excessively reserved.

There it is my dear Ilyich, a detailed description of my visit to Montbéliard. I hug you, Olga and Georges tightly. Respects to Marta.

P. T.

Notes and References

<references> [1] [2] [3]

[4]
  1. 1.0 1.1 Frederika Dürbach, whom Tchaikovsky also knew from his childhood.
  2. 2.0 2.1 Venedikt Alekseyev ("Venichka"), a friend of Tchaikovsky's from Votkinsk.
  3. 3.0 3.1 Khamit was a Cossack friend of the composer's father Ilya Tchaikovsky.
  4. 4.0 4.1 Tchaikovsky's cousin on his father's side, Anastasia Vasilyevna Popova (1807-1894), known to the composer and his family as 'Sestritsa' (Little Sister).