Letter 597

Date 30 August/11 September 1877
Addressed to Nadezhda von Meck
Where written Kamenka
Language Russian
Autograph Location Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3076)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 27–28 (abridged)
П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 44–45
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VI (1961), p. 170–171
To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 41–42 (English translation)
П. И. Чайковский — Н.Ф. фон Мекк. Переписка в 4-х томах, 1876-1890, том 1 (2007), p. 62-63

Text and Translation

Russian text
(original)
English translation
By Alexander Poznansky
Каменка
30 августа

Пишу Вам под грустным впечатлением, дорогая Надежда Филаретовна! Сегодня уехал отсюда младший из двух моих милых братьев; старший уже в Петербурге. Погода делается осенней, поля оголились, и мне уж пора собираться; жена моя пишет мне, что квартира наша скоро готова. Тяжело мне будет уехать отсюда. После испытанных мной треволнений я так наслаждался здешним покоем. Но я уеду отсюда, во всяком случае, человеком здоровым, набравшимся сил для борьбы с фатумом. А главное, что я не обольщаю себя ложными надеждами. Я знаю, что будут трудные минуты, — а потом явится привычка, которая, как говорит Пушкин:

 ...свыше нам дана,
Замена счастию она!

Ведь привык же я к своим консерваторским занятиям, которые прежде казались мне величайшим из бедствий.

Вы спрашиваете про мою оперу? Она подвинулась здесь очень немного, однако ж я инструментовал первую картину первого действия. Теперь, когда первый пыл прошёл и я могу уже объективнее отнестись к этому сочинению, — мне кажется, что она осуждена на неуспех и на невнимание массы публики. Содержание очень бесхитростно, сценических эффектов никаких, музыка лишённая блеска и трескучей эффектности. Но мне кажется, что некоторые избранные, слушая эту музыку, быть может, будут затронуты теми ощущениями, которые волновали меня, когда я писал её. Я не хочу сказать этим, что моя музыка так хороша, что она недоступна для презренной толпы. Я вообще не понимаю, чтоб можно было преднамеренно писать для толпы или для избранников; по-моему, нужно писать, повинуясь своему непосредственному влечению, нисколько не думая угодить той или другой части человечества. Я и писал «Онегина», не задаваясь никакими посторонними целями. Но вышло так, что «Онегин» на театре не будет интересен; поэтому те, для которых первое условие оперы сценическое движение, не будут удовлетворены ею. Те-же, которые способны искать в опере музыкального воспроизведения далёких от трагичности, от театральности, — обыденных, простых, общечеловеческих чувствований, могут (я надеюсь) остаться довольны моей оперой. Словом, она написана искренно, и на эту искренность я возлагаю все мои надежды.

Если я сделал ошибку, выбрав этот сюжет, т. е. если моя опера не войдёт в репертуар, — то это огорчит меня мало. Нынешнею зимой я имел несколько интересных разговоров с писателем Гр[афoм] Л. Н. Толстым, которые раскрыли и разъяснили мне многое. Он убедил меня, что тот художник, который работает не по внутреннему побуждению, а с тонким расчётом на эффект, тот, который насилует свой талант с целью понравиться публике и заставляет себя угождать ей, — тот не вполне художник, его труды непрочны, успех их эфемерен. Я совершенно уверовал в эту истину.

Благодарю Вас за дорогое письмо из Вены. Какое милое существо Ваша дочь Юлия! Радуюсь, что Вы имеете около себя такого друга. Прощайте, милый и добрый друг.

Ваш П. Чайковский

Прошу Вас продолжать радовать меня Вашими письмами.

Потрудитесь адресовать мне письма в Консерваторию.

Kamenka
30 August

I am writing to you in a gloomy state of mind, dear Nadezhda Filaretovna! Today the younger of my two dear brothers left; the elder is in Petersburg already. Autumn weather is setting in, the fields are bare, and it is time for me to prepare to leave. My wife has written to me, saying that our apartment will soon be ready. It will be difficult for me to go away from here. After all the agitation I had experienced I so enjoyed the peace and quiet here. Still, I shall in any case be leaving this place as a healthy man who has gathered energy for the struggle with fate. The main thing is that I am not deceiving myself with false hopes. I know that there will be difficult moments, but then along will come habit which, as Pushkin says,

... is sent to us from above,
In place of happiness!

After all, I have managed to get used to my teaching duties at the Conservatory, which before seemed to me the greatest of misfortunes.

You asked about my opera. It has made but very little progress here, though I have scored the first scene in the first act. Now that the first ardour has passed and I am able to look at this composition more objectively, it does seem to me that it is condemned to failure and that it will be disregarded by the overwhelming majority of the public. The plot is very unsophisticated, there are no theatrical effects, and the music is devoid of splendour and striking effects. However, I do believe that a select few, while listening to this music, will perhaps be affected by the same sensations that moved me when I was writing it. I do not mean by this that my music is so good that it is inaccessible to the despicable crowd. Indeed, I do not understand how anyone could deliberately set out to write music for the crowd or for a few chosen ones; in my view, when writing it is necessary to obey one's spontaneous inclination, without thinking about how to please this or the other part of mankind. And that is precisely how I composed "Onegin", without setting myself any extraneous goals. As it has turned out, though, "Onegin" will not be interesting on the stage. That is why those for whom the first prerequisite of an opera is stage action will not be satisfied by it. Those, on the other hand, who in an opera are capable of looking for the musical illustration of everyday, simple, universally human emotions, far removed from anything tragic or theatrical, may (I hope) actually turn out to be satisfied with my opera. In short, the latter was composed sincerely, and it is on this sincerity that I place all my hopes.

If I have made a mistake in choosing this subject, that is, if my opera does not enter the repertory, that will not cause me much distress. This winter, I had several interesting conversations with the writer Count L. N. Tolstoy, which have revealed and clarified a lot of things for me. He convinced me that an artist who does not work following his inner impulse, but calculating on effect, who does violence to his talent in order to please the public and forces himself to pander to the latter, is not really an artist. His works will be tenuous, their success ephemeral. I have come to believe in this truth entirely.

Thank you for the dear letter from Vienna. What a charming person your daughter Yuliya is! I am glad you have such a devoted soul near you. Farewell, dear and good friend.

Yours P. Tchaikovsky

Please continue to make me happy with your letters.

Please address your replies to the Conservatory.