Letter 897

Date	14/26 August–17/29 August 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Brailov
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 2960)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 197–199 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 411–412 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 368–371 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 320–321 (English translation; abridged)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Браилов 14-го августа Вчера целый день дул несколько осеннего характера ветерок, а сегодня льёт дождь с небольшими перерывами, которыми я пользуюсь для прогулок по парку в галошах. Разумеется, было бы лучше, если б небо очистилось и выглянуло солнышко, но я мирюсь и с таким пасмурным днём. Материалу для чтения бездна. Я привёз с собой несколько хороших книг и в том числе «Histoire de ma vie» George Sand'a. Написана она довольно небрежно, т. е. без последовательности, как рассказывает умный болтун, беспрестанно увлекающийся воспоминаниями, забегающий вперёд и кидающийся в сторону. Но зато много искренности, совершенное отсутствие рисовки и необыкновенно талантливое воспроизведение личностей, среди которых она провела своё детство. В Ваших шкафах тоже немало книг, от которых с трудом отрываюсь, когда, усевшись на полу около шкафа, принимаюсь за пересматривание их. Между прочим, я нашёл у Вас превосходное издание Musset, одного из любимейших моих писателей. Сегодня, перелистывая эту книгу, я увлёкся драмой «Andrée del Sartо» и так и просидел на полу, пока не прочёл всю пьесу. Я до страсти люблю все драматические вещи Musset. Сколько раз я мечтал сделать либретто из какой-нибудь его комедии или драмы! Увы! по большей части они слишком французские, немыслимые и теряющие всю свою прелесть, будучи переведены на чужой язык, например, «Le chandelier» или «Les caprices de Marianne». Те же, которые менее локальны, напр[имер] «Саrmоsine » или «Andrée del Sartо», лишены драматического движения или слишком переполнены философствованиями, как, напр[имер], «La coupe et les levres». Не постигаю, каким образом французские музыканты до сих пор не черпали из этого богатого источника? Моему собаколюбию здесь обильная пища. Вчера, гуляя по парку, я был сопровождаем девятью собаками, и сегодня повторилась та же история. Одна из них особенно назойливо следует за мной и даже беспрестанно через отворенные окна проникает в комнаты, а ночью она ложится около окон, пищит и царапается, желая спать в моем сообществе. Оказалось, что эта милая собачка (белая с черными пятнами) принадлежит Коле. Не бойтесь, друг мой, за мебель. Я её (т. е. собаку) упорно выгоняю каждый раз, как она с чисто собачьей назойливостью появляется в комнатах. Мне очень хорошо, весело, покойно на душе. Немножко огорчило меня только письмо от Анатолия, который хандрит, тоскует и предаётся меланхолии. Он очень нервен, — но нехорошо то, что он недостаточно берет на себя и распускается в слезоточивых припадках неопределённой тоски. Я ему написал маленькое назидание. В сущности, ему нет никакой серьёзной причины тосковать. Любовь его к M[ademoise]lle Панаевой давно испарилась; все его близкие здоровы, благополучны, дела его идут хорошо. В конце месяца мы с ним увидимся, и я много буду говорить ему по этому поводу. Я убеждён, что человек может побеждать в себе нервную чувствительность. И хотя я в этом случае грешу не меньше брата, хотя я не менее его лишён способности побеждать в себе подобного рода припадки, — но он десятью годами моложе меня, и ему легче бороться со своей натурой. 15 августа. После обеда Сегодня утром по дороге к купальне я встретил одного из моих друзей собачьей породы (борзой пёс, принадлежащий, кажется, Ивану Ивановичу) с окровавленною мордой. Бедная собачка была заперта в комнате, захотела выскочить через окно, сломала стекло и сильно себя поранила. К счастью, глаз цел, но я боюсь, чтоб она его не лишилась, если рана около глаза разболится. Погода несколько лучше; по временам солнце вылезает из туч, и есть надежда, что к вечеру разъяснится. Я должен покаяться перед Вами, милый друг мой. Мне так захотелось утром набросать эскиз оркестрового скерцо, что я увлёкся и часика два поработал. Таким образом, я нарушил слово посвятить браиловское пребывание безраздельно отдыху. Но это меня очень мало утомило. Тем не менее, воздержусь от дальнейших авторских поползновений. 16 августа, вечером Погода вчера к вечеру разгулялась так, что можно было совершить столь любимую мной поездку в Тартаки. Это поистине очаровательное место, особенно одна тропинка по берегу оврага, с ручейком в глубине его. Пил чай на том месте, где Вы последний раз обедали. Возвратившись домой, я заметил, что потерял взятое с собой пальто. Нужно быть рассеянным, как я, чтоб потерять часть своего костюма. Сегодня Ефим ходил в лес и отыскал его. Я опять возвращаюсь к Alfred'y Musset. Перечтите, друг мой, его «Comédies et proverbes» (они изданы отдельно, и Вы найдёте их, наверное, в Интерлакене). Особенно обратите внимание на «Caprices de Marianne», «Il ne faut pas badiner avec l'amour» и на «Сarmosine». Скажите, не просится ли все это на музыку? До чего все это полно мыслей, остроумия; до чего все это глубоко прочувствовано; как это изумительно изящно! И тем не менее, читая его, Вы чувствуете, что все это писалось легко, не ради идеи, заранее насильственно вложенной в художественный материал и парализующей свободное развитие действия, характеров и положений. И потом, как мне нравятся эти чисто шекспировские анахронизмы, допускающие разговор об искусстве певицы Гризи при дворе какого-то фантастического Баварского короля, принимающего у себя герцога Мантуанского! Тщетной погони за локальной правдой у Мюссе вовсе нет, как и у Шекспира, но зато у него столько же общечеловеческой, вечной и не зависящей от эпохи и местности правды, как и у Шекспира. Только рамки его уже и полет несколько ниже. Но в общем едва ли кто из авторов, писавших для сцены, так близко подходил к Шекспиру. Особенное впечатление сделала на меня пьеса «Les caprices de Marianne», и сегодня я целый день думаю о том, как бы её приладить к оперному сценариуму. Вообще мне необходимо будет остановиться на каком-нибудь оперном сюжете. К «Ундине» я охладел. «Ромео и Юлия» очень пленяет меня, но, во-первых, это ужасно трудно, а во-вторых, Гуно, написавший на этот сюжет посредственную оперу, всё-таки пугает меня. Вследствие ли того, что я так люблю Браилов, или оттого, что я пользуюсь отдохновительным одиночеством, — но только здоровье моё как-то особенно хорошо. Я чувствую себя бодрым, полным свежих сил, отлично сплю и не страдаю нисколько теми вечерними припадками de prostration, о которых я Вам писал. Я ещё ничего не говорил Вам о некоторых переменах, сделанных Вами в убранстве дома. Они превосходны. 17 августа, вечером Вчера я ездил кататься во Владимирский лес и пил чай у того самого дерева, у которого и Вы сидели в последний раз. Было, к сожалению, пасмурно и холодно. Сегодня совершилась прогулка в зверинец, невполне удавшаяся, так как совершенно неожиданно налетела туча и страшно промочила меня. Зато потом небо очистилось, в воздухе пронеслись какие-то благоухания, и я, несмотря на сырость, всё-таки провёл там часа два. Видел Ваших серн и любовался новыми рогами у тех самых козлов, которых в мае я видел безрогими. Кстати о козах! Сегодня Марсель за обедом угощал дикой козой, убитой лесничим. Я в первый раз в жизни вкушал это великолепное мясо. У Вас есть здесь альбом, наполненный портретами Вашего семейства. Я очень часто в подробности изучаю все эти лица людей, столь близких моему сердцу и в то же время в действительности неизвестных мне. Мне очень нравятся лица детей Ваших, но особенно симпатичны Милочка и младший из правоведов. Кстати, выдержал ли он экзамен? Из взрослых Ваших детей мне особенно нравится своим чисто русским складом лица Графиня Беннигсен. Я очень люблю такие лица. Завтра я уезжаю и считаю лишним говорить, что уезжаю не потому, что хочется уехать, а потому, что надо. Я должен пробыть несколько дней в Вербовке, несколько дней в Петербурге и успеть устроить в Москве всю процедуру переезда на новую квартиру. Отныне потрудитесь, милый друг мой, адресовать в Москву, в Консерваторию. С нетерпением ожидаю письма Вашего. Благодарю Вас за Браилово. Я не прощаюсь с ним. Я ещё буду здесь, не правда ли? Я всё-таки не могу сообщить Вам программы русских концертов. До свиданья, неоценённый, милый друг. П. Чайковский

Brailov 14th August Yesterday there was a somewhat autumnal breeze blowing all day, while today it is raining with short intervals, which I use to walk around the park in galoshes. Of course, it would be better if the skies parted and the sun came out, but I can put up with such an overcast day. I have an abyss of reading material. I brought several good books with me, including George Sand's "Histoire de ma vie". It is written rather carelessly, i.e. inconsistently, as the clever chatterbox dictates, constantly carried away by memories, galloping ahead and aside. But there is much sincerity, a complete absence of showing off, and an exceptionally talented reproduction of the personalities amongst whom she spent her childhood. There are quite few books on your shelves which I find it difficult to tear myself away from, as I sit on the floor beside the shelves and start to look through them. By the way, I found you have an excellent edition of Musset, one of my favourite writers. While leafing though this book today, I became fascinated by the drama "Andrée del Sartо", and sat on the floor until I finished the whole play. I am passionately fond of all of Musset's dramas. How many times I have dreamed of fashioning a libretto from one of his comedies or dramas! Alas! The majority are too French, losing all their charm and sense when translated into a foreign language, for example, "Le chandelier" or "Les caprices de Marianne". Those that are less localised, for example, "Carmosine" or "Andrée del Sarto" lack dramatic action, or are too full of philosophising, such as, for example, "La coupe et les levres". I cannot comprehend why French musicians have not yet drawn upon this rich source? My caninophilia is being well nourished here. Yesterday, while walking in the park, I was accompanied by nine dogs, and it was the same story today. One of them in particular follows me persistently, and even constantly infiltrates the rooms through open windows, and at night she lies down by the windows, squeaking and scratching, wanting to sleep in my company. It turns out that this dear little dog (white with black spots) belongs to Kolya. Have no concerns about the furniture, my friend. I persistently chase it (i.e. the dog) away every time she appears in the rooms with purely dogged persistence. I feel very well, cheerful and at peace. The only slight upset was a letter from Anatoly, who is moping, pining and succumbing to melancholy. He is very nervous — but the bad thing is that he does not sufficiently overcome himself, and succumbs to tearful fits of vague melancholy. I wrote him a gentle admonition. The fact is that he has no serious reason to be moping. His love for Mademoiselle Panayeva has long since evaporated; everyone close to him is healthy and prosperous, and his affairs are going well. We shall be seeing each other at the end of the month, and I shall talk to him about this at length. I am convinced that a person can overcome their nervous sensitivity. And although I am no less a sinner than my brother in this respect, I am no less lacking the ability to overcome such attacks in myself, while he is ten years younger, and it is easier for him to fight his nature. 15 August. After dinner This morning on the way to the baths, I encountered one of my canine friends (a greyhound, belonging, I think, to Ivan Ivanovich) with a bloody muzzle. The poor dog had been locked in a room, and attempted to jump out of the window, breaking the glass and seriously injuring itself. Fortunately the eye is intact, but I am afraid she might start to lose it, if the wound near the eye becomes inflamed. The weather is somewhat improved; the sun breaks through the clouds from time to time, and there is hope that it clear up by the evening. There is something I must confess to you, my dear friend. I was so keen this morning to sketch an orchestral scherzo that I became carried away and worked for a couple of hours — thereby breaking my word to dedicate my stay at Brailov exclusively to rest. But wearied me very little. Nevertheless, I shall refrain from further authorial attempts. 16 August, evening The weather brightened up so much yesterday that I was able to take my much-loved trip to Tartaki. This is a truly charming place, particularly one path along the bank of a ravine with a stream at its base. I drank tea in the place where you last had dinner. Returning home, I noticed that I had lost the jacket I had taken with me. Only someone as absent-minded as me could lose part of their suit. Yefim went in the forest today and found it. I return to Alfred de Musset again. Do read his "Comédies et proverbes" again, my friend (they are published separately, and I daresay you will find them in Interlaken. Pay particular attention to "Caprices de Marianne", "Il ne faut pas badiner avec l'amour" and to "Carmosine". Tell me, is not all this asking to be set to music? How full of thought and wit it all is; how deeply felt, how astonishingly graceful! And nevertheless, while reading it, you feel that all this was written easily, not for the sake of an idea that was forcibly inserted into the artistic material in advance and paralysing the free development of action, characters and situations. And then, how I like these purely Shakespearean anachronisms, which allow for a conversation about the art of the singer Grisi at the court of some fantastical Bavarian king, who is hosting the Duke of Mantua! There is no futile pursuit of local truth in Musset, just as with Shakespeare, but then he has just as much universal, eternal truth, independent of era and location, as Shakespeare. It is just that his limits are narrower and his flight somewhat lower. But in general, hardly any author writing for the stage has come so close to Shakespeare. The play "Les Caprices de Marianne" has made a particular impression on me, and all day today I have been thinking about how to adapt it into an operatic scenario. Generally I shall need to settle on some operatic subject. I have cooled towards "Undina". I am very taken with "Romeo and Juliet", but, firstly, it is awfully difficult, and secondly, I am still frightened off by Gounod, who wrote a mediocre opera on this subject. Whether it is because I am so fond of Brailov, or because I am enjoying the restful solitude, my health is somehow particularly good. I feel cheerful in myself, full of fresh energy, sleeping splendidly, and not suffering at all from those evening attacks of prostration that I wrote to you about. I still have not mentioned some of the changes you have made to the décor of the house. They are superb. 17 August, evening Yesterday I went for a ride in the woods at Vladimir, and drank tea by the very same tree where you sat last time. It was, unfortunately, cloudy and cold. Today I accomplished a stroll to the menagerie, which was not an unqualified success, since a cloud descended completely unexpectedly and drenched me. But then the skies cleared, some sort of fragrance wafted through the air and, despite the dampness, I still spent a couple of hours there. I saw your chamois and admired the new antlers on the very same bucks I saw hornless in May. Speaking of deer! Today, Marcel treated us a wild deer killed by a forester at dinner. It was the first time in my life that I had tasted this magnificent meat. You have an album here filled with portraits of your family. I very often study in detail the faces of people who are so close to my heart, and at the same time unknown to me in reality. I very much like the faces of your children, but Milochka and the youngest of the jurists are especially sympathetic. Did he pass the examination, by the way? Amongst your grown-up children, I particularly like Countess Bennigsen, with her purely Russian complexion. I am very fond of such faces. I am leaving tomorrow, and it goes without saying that I am leaving not because I want to, but because I have to. I must spend a few days in Verbovka, a few days in Petersburg, and make time to sort out the whole rigmarole of moving to a new apartment in Moscow. Henceforth, my dear friend, write to Moscow, to the Conservatory. I am eagerly awaiting your letter. Thank you for Brailov. I am not saying farewell to her. I shall be here again, shall I not? I still cannot tell you the programme for the Russian concerts. Until we meet, my dear, precious friend. Yours P. Tchaikovsky