Letter 90

Date 8/20 April 1866
Addressed to Aleksandra Davydova and Lev Davydov
Where written Moscow
Language Russian
Autograph Location Saint Petersburg (Russia): National Library of Russia (ф. 834, ед. хр. 16, л. 32–33)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 1 (1900), p. 239 (abridged)
П. И. Чайковский. Письма к родным (1940), p. 86–87
П. И. Чайковский. Письма к близким. Избранное (1955), p. 31–32 (abridged)
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том V (1959), p. 106–107
Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography (1981), p. 10–11 (English translation; abridged)

Text

Russian text
(original)
8 апреля 1866 г[ода]

Милые мои Лева и Саша!

Чувствую, что виноват перед Вами, слишком редко пишу, ни уж Вы меня простите. Я ездил [в] Петербург и провёл там две недели очень приятно, несмотря на то, что я приехал туда как раз ко дню смерти бедной Кати. Свиданье со всеми близкими сердцу было мне несказанно приятно; у Ваших бывал беспрестанно, они так же удивительно добры, как и всегда; бедная Вера ужасно скучает о том, что не может ехать в Каменку, и я даже боюсь, что это лето плохо подействует на её и без того слабое здоровье; когда нужно говорить о даче и о Каменке, то она всякий раз с трудом удерживает слезы, а иногда и просто плачет. Нельзя ли устроить её поездку? Кстати уж буду адвокатом за ещё двух существ, которые только и бредят о Каменке. Ты писала Вере, что можно бы было Толю и Модю оставить в Петербурге, но мы с нею решили даже не говорить им пока мест о таком решении; они (особенно Толя) совершенно упали бы духом. Одна из причин, почему им бы это лето хотелось провести в Каменке, та, что я буду у Вас, и это теперь единственное место, где мы можем пожить вместе. Если б ты знала, как эти два господина ко мне искренно привязаны (за что, впрочем, я воздаю им сторицей), то тебе бы стало жалко разлучать их со мною. Итак, милые друзья, если есть малейшая возможность, устройте эту поездку. Очень может быть, что часть издержек я в состоянии буду принять на себя. (Модесту, не столь страстно любящему Каменку, можно предложить остаться в Петербурге, может быть, он и согласится).

Вся Москва теперь в страшном волнении по поводу покушения на жизнь государя; овации здесь происходят невообразимые; вы прочтёте в «Моск[овских] Ведомостях» о том, что было, напр[имер], третьего дни в Большом театре (давали «Жизнь за Царя»), где и я присутствовал. По-моему, московская публика в порыве энтузиазма превзошла пределы благоразумия. Опера собственно и не шла, ибо, как только поляки появлялись, весь театр вопил: «Вон поляков» и т. д. В последней сцене 4 акта, когда поляки должны убить Сусанина, актёр, исполнявший эту роль, начал драться с хористами-поляками и, будучи очень силен, многих повалил, а остальные, видя, что публика одобряет такое посмеяние над искусством, над истиной, над приличием, — попадали, а торжествующий Сусанин удалился невредим, махая грозно руками и при. оглушительных аплодисментах москвичей. Согласись, что это превышает всякое вероятие.

Дела мои идут успешно, кажется, я уже писал Вам о моем композиторском успехе в Москве; 24 апреля моя увертюра (та же самая) будет исполняться в Петербурге на concert-monstre в Михайловском манеже. К сожалению, я там не буду. В Каменку полагаю прибыть в 20-тых числах мая; перед отъездом напишу Вам ещё. Целую Вас обоих до изнеможения, а также и детей.

Кланяйся Николаю Васильевичу и наидобрейшей Катерине Васильевне; скажи ей, что если я забывал передавать ей поклоны, то это чисто по рассеянности, ибо ты знаешь сама, как мне она симпатична.