Letter 2635

Date	1/13 January 1885
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Moscow
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 923)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 3 (1902), p. 16–17 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 3 (1936), p. 331–332 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XIII (1971), p. 13–14

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Москва 1-го января 1885 Как давно не писал я Вам, мой бесценный, милый друг! Две причины препятствовали мне беседовать письменно с Вами. В самый сочельник утром я получил телеграмму о смерти Котека. Кроме того, что это известие поразило и сильно опечалило меня, — на меня ещё легла тягостная обязанность уведомить несчастных родителей о потере любимейшего старшего сына, бывшего уже и в материальном отношении поддержкой бедной семьи. Три дня целых я не решался на нанесение им страшного удара!.. Судя по ответной телеграмме, они в совершенном отчаянии... На меня всё это произвело бы подавляющее впечатление, если бы не случилось, что вследствие спешной потребности и неимения хороших корректоров, я не принуждён был в течение нескольких дней сам делать труднейшую корректуру моей новой сюиты. Бюлов будет исполнять её на днях в Петербурге в симфоническом концерте, и нужно, чтобы к 5-тому числу всё было готово. Оказалось, что за моё пребывание в Петербурге и за границей дело без меня ни на шаг не подвинулось, и вот пришлось засесть за мучительную, утомительнейшую работу. Я сердился, негодовал на гг. гравёров, на Юргенсона, утомлялся до чрезвычайности, — но зато не имел времени постоянно думать и сокрушаться о смерти бедного Котека. Несколько дней я провёл у Вас в доме один, так как Коля с Анной ездили в Петербург. Я не могу не доложить Вам, что Ваш старый слуга Иван Васильев оказывает мне самую бдительную заботливость и что я очень тронут его старанием, дабы в Вашем доме я был окружён всевозможным комфортом и удобствами. Об Анне и Коле скажу покамест одно. Они живут душа в душу... Даже позволю себе заметить, что слишком душа в душу. Не без удивления заметил я с первого дня моего у них пребывания, что умственный и нравственный облик одного из супругов потерял свою индивидуальность, что супруг этот поёт до такой степени в унисон с голосом другого, — что нет такой подробности, на которой их взгляд, чувство, мнение разнилось бы хоть на волос. Отмечаю это явление, не анализируя и не обсуждая его. Конечно, хорошо, когда муж и жена составляют как бы две половины одного существа, но... мне и немножко жаль чего-то и немножко страшно, а главное, нужно ещё подождать, чтобы высказаться на их счёт безошибочно верно. И то, что я сейчас написал, и то, что, быть может, напишу о них впоследствии, должно остаться между нами. Прошу Вас, дорогая моя, не давать им чувствовать, что я писал о них. Ко мне лично и тот и другой чрезвычайно милы и ласковы; и того и другого я очень люблю, хотел бы, чтобы можно было только радоваться, глядя на их единение и взаимную любовь, — но если мои радости иногда будут омрачены некоторыми тенями, если о тенях этих я буду иногда говорить с Вами, — то простите, что некоторым образом насильственно врываюсь в Вашу семейную сферу. Мне так трудно быть неоткровенным с Вами! В Каменку я решил покамест не ехать. Хочу попробовать поискать вблизи Москвы какую-нибудь маленькую усадебку для найма. Сегодня в полицейской газете вышла публикация от меня. Если удастся найти что-нибудь подходящее, устроюсь в деревне и опытом узнаю, может ли одинокая деревенская жизнь удовлетворить меня настолько, чтобы раз навсегда я устроился таким образом. Если да, то с будущего года начну подыскивать маленькое имение для приобретения в собственность. Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг, молю Бога, чтобы Он ниспослал Вам на предстоящий год всякого благополучия. Ваш навсегда, П. Чайковский Благодарю Вас за тёплые сочувственные слова о моей музыке в последнем письме Вашем.

Moscow 1st January 1885 How long it has been since I wrote to you, my precious, dear friend! Two reasons have prevented me from communicating with you in writing. On the morning of Christmas Eve, I received a telegram about the death of Kotek. Besides being shocked and deeply upset by this news, I was also faced with the heavy burden of informing the unfortunate parents about the loss of their beloved eldest son, who had hitherto provided material support to their impoverished family. I did not dare to deal them the terrible blow for three whole days! Judging by their telegram in reply, they are in utter despair... All this would have overwhelmed me, had it not so happened that, due to an urgent need and the lack of good proofreaders, I was obliged to undertake the most difficult proofreading of my new suite myself over the course of several days. Bülow will be performing it at a symphony concert in Petersburg in a few days, and everything must be ready by the 5th. It turned out that during my stay in Petersburg and abroad, the matter had not moved forward a single step without me, and so I had to sit down to this painful, exhausting work. I was furious and indignant at the engravers, and at Jurgenson, and extraordinarily tired — but at least I did not have time to think and grieve about the death of poor Kotek. I spent several days alone in your house, since Kolya and Anna had gone to Petersburg. I cannot help but report to you that your old servant Ivan Vasilyev shows me the most diligent care, and I am most touched by his efforts to ensure that in your home I am surrounded by every possible comfort and convenience. For the time being, I shall say only one thing about Anna and Kolya. They live as kindred souls... Allow me to say, they are perhaps even too kindred. It was not without surprise that I noticed from the first day of my stay with them that the mental and moral character of each of the spouses had lost their individuality — that one spouse sang to such an extent in unison with the other's voice, that there was no detail on which their view, feeling or opinion would differ by even a hair. I mention this phenomenon without analysing or discussing it. Of course, it is a good thing when a husband and wife are, as it were, two halves of a single being, but for some reason I lament and fear this somewhat, although most importantly, I need to wait a little longer in order to be able to express my opinion on them accurately. That which I have just written, and whatever I might write about them subsequently, must remain between us. I ask you, my dear, not to let them feel that I have been writing about them. Towards me personally, both of them are exceptionally sweet and affectionate; I love both of them very much, and would like to be able only to rejoice in the face of their unity and mutual love — but if certain shadows are cast over my joys, and if sometimes I speak to you about these shadows, then forgive me for somehow forcibly intruding into your family sphere. It is so difficult for me not to be candid with you! I have decided not to go to Kamenka for the time being. I want to try looking for a small estate to rent near Moscow. A notice from me has been published in today's Police Gazette. If I can find something suitable, I shall settle in the country and ascertain through experience whether the solitude of rural life can satisfy me enough to settle down in this manner for good. If so, then next year I shall start looking for a small estate to purchase as my own. Keep well, my dear, precious friend. I pray to God that he will grant you every good fortune in the coming year. Yours forever, P. Tchaikovsky Thank you for your warm, sympathetic words about my music in your last letter.