Letter 997

Date	2/14 December 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Florence
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 2908)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 234–235 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 520–523 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 500–502 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 398–399 (English translation; abridged)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

2/14 д[екабря] 1878 Villa Bonciani 5 часов Милый друг мой! Оба утренние письма Ваши вместе со вложением я получил и принял с бесконечной благодарностью. Я согласился на милое предложение Пахульского ради погоды, обещавшей быть особенно хорошей, отложить нашу музыкальную беседу на завтра, — и потом раскаивался, так как совершил прогулку очень неудачную, хотя и утомительную. Узнав из Бедекера, что на Certosa можно попасть, взяв вправо от Poggio Imperiale, я отправился по этой дороге; шёл, шёл; пока не пришёл в какую-то находящуюся на значительной высоте деревню с церковью, называемую Pozzolatico. Тут какая-то нищенка до того неразборчиво разъяснила мне дальнейший путь, назвала столько различных местностей, что, не видя перед собой хотя бы вдали Certosa, я решился возвратиться, так как устал. Дорога все время была неинтересная и грязная. Представьте, друг мой, что от Анатолия опять ни письма, ни посылки нет! Я начинаю и сердиться и беспокоиться и после обеда отправляюсь в город, чтобы телеграфировать. Собственно говоря, беспокоиться нечего, так как из писем Модеста видно, что он здоров. Тем не менее, я смущён и удивлён его необычным молчанием и неисполнением поручения. С большим интересом прочёл несколько статей «Русского архива». Одна из них навеяла на меня грусть! В статье о библиографе Соболевском упоминается несколько раз князь Одоевский. Это одна из самых светлых личностей, с которыми меня сталкивала судьба. Он был олицетворением сердечной доброты, соединённой с огромным умом и всеобъемлющим знанием, между прочим, и музыки. Только читая эту статью, я вспомнил, что в будущем феврале исполнится десять лет со-дня его смерти. А мне кажется, что ещё так недавно я видел его благодушное и милое лицо! За четыре дня до смерти он был на концерте М[узыкального] О[бщества], где исполнялась моя оркестровая фантазия «Fatum» — очень слабая вещь. С каким благодушием он сообщил мне свои замечания в антракте! В консерватории хранятся тарелки, подаренные им мне и им самим где-то отысканные. Он находил, что я обладаю уменьем кстати употреблять этот инструмент, но был недоволен самым инструментом. И вот чудный старичок пошёл бродить по Москве отыскивать тарелки, которые и прислал мне при прелестном, хранящемся у меня письме. Грустно и потому, что его нет, грустно и потому, что время летит так быстро! Мне вдруг показалось, что, в сущности, в эти десять лет я мало ушёл вперёд. Это я говорю, дорогой друг, не для того, чтобы вызвать с Вашей стороны уверения в противоположном. Но дело в том, что как тогда, так и теперь я ещё не удовлетворён самим собой. Я, напр[имер], не могу сказать про себя, что хоть одна из моих вещей есть безусловное совершенство. Хотя бы самая маленькая! Во всякой я вижу всё-таки не то, что я могу сделать. А может быть, это и хорошо! Может быть, это и есть стимул к деятельности. Кто знает? Не потеряю ли я энергию к работе, когда, наконец, останусь безусловно доволен собой. Все это я говорю так, к слову. Не отвечайте мне на это. Ведь я отлично знаю, что, несмотря на мои несовершенства, Вы всё-таки всегда будете своим сочувствием ободрять и поддерживать меня. Правда и то, что я теперь привык сочиняя всегда иметь Вас в виду. Когда выходит что-нибудь удачное, мне так отрадно думать, что это Вам понравится, что Вы отзовётесь на мою мысль! Ну, словом, я не написал бы, мне кажется, ни единой строчки, если б у меня не было в виду, что кто что бы ни говорил, а мой друг всё-таки услышит и поймёт, что я хотел сказать. Заметили ли Вы маленькую музыкальную заметочку Дюбюка в «Моск[овских] вед[омостях]»?. Она довольно знаменательна. Дюбюк уже несколько лет дуется и фрондирует против Рубинштейна. Но неприличный тон, с которым московская пресса (за исключением «Мо[сковских] вед[омостей]») принялась говорить о Рубинштейне, даже и его задел за живое. Все это может кончиться очень грустно. Рубинштейн серьёзно начинает помышлять об оставлении Консерватории и Москвы. Об этом мне по секрету сообщает Юргенсон, и потому прошу Вас, друг мой, оставить это между нами. Когда Рубинштейн уйдёт, тогда с пеной у рта нападающие на него борзописцы увидят, чего Москва лишилась. Ибо, несмотря на все свои недостатки, это всё-таки человек, положивший всю свою железную энергию на служение музыке в Москве. Он принёс громадную и неизмеримую пользу русскому искусству. Весьма жаль, что, стоя на такой высоте и зная, что ни один порядочный человек не сочувствует газетным нападкам на него, он имеет слабость обижаться этими ругательствами. Но правда и то, что теперь эта злоба на него проявляется с таким упорством и наглостью, что и в самом деле терпение может лопнуть. У нас нет середины. Прежде Н[иколай] Гр[игорьевич] был лицом, которому в газетах расточались только безусловные похвалы. Теперь, наоборот, все накинулись на него с рвением, достойным лучшей цели. 10 часов Ходил в город и телеграфировал Анатолию. А знаете, друг мой, что если рукопись пропала, то это будет мне ужасно досадно. Второй раз сочинить одно и то же нельзя. Я помню главные мысли, но это будет уже не то. Покойной ночи Вам, милый и добрый друг. Ваш П. Чайковский

2/14 December 1878 Villa Bonciani 5 o'clock My dear friend! I have received both of your morning letters together with the enclosures, and accepted them with boundless gratitude. I agreed to Pachulski's kind offer to postpone our musical conversation until tomorrow, owing to the weather, which promised to be particularly fine — and then I regretted it, having taken a very unsuccessful yet tiring walk. Having learned from Baedeker that the Certoso could be reached by turning right from the Poggio Imperiale, I set out along this route; I walked and walked, until I came to a village located at a considerable elevation, with a church, called Pozzolatico. Here, some beggar woman explained the rest of the route to me so incoherently, mentioning so many different places, that, not seeing even the distant Certosa before me, I decided to turn back, since I was tired. The whole route was muddy and uninteresting. Just imagine, my dear, that yet again there was no letter or parcel from Anatoly! I am starting to become angry and worried, and after dinner I am going into town to telegraph. Strictly speaking, there is no need to worry, since it is evident from Modest's letters that he is in good health. Nevertheless, I am surprised and confounded by his unusual silence and failure to carry out instructions. I have been reading several articles in the "Russian Archive" with great interest. One of them filled me with sadness. An article about the bibliographer Sobolevsky makes several references to Prince Odoyevsky. His was one of the brightest personalities I have had the good fortune to encounter. He was the embodiment of warm-hearted kindness, combined with an enormous intellect and a comprehensive knowledge of, amongst other things, music. Just reading this article I remembered that next February will mark ten years to the day since his death. And yet it seems only recently that last I saw his kind and sweet face! Four days before his death he was at a Musical Society concert, where they were performing my orchestral fantasia "Fatum" — a very feeble thing. During the interval he conveyed such good-natured remarks to me. The Conservatory still has the cymbals that he gave to me, which he himself had found somewhere. He considered me to be skilled in the art of using this instrument, but he was dissatisfied with the instrument itself. So this wonderful old man wandered around Moscow looking for cymbals, which he sent me together with a delightful letter, that I still have. This is upsetting both because he is no more, and because the time flies so quickly! It suddenly seemed to me that, in essence, I have made little progress in these ten years. I am not saying this, dear friend, in order to elicit any assurance from you to the contrary. But the fact is that I am no more satisfied with myself now as I was then. For example, I cannot say that even one thing of mine is utterly perfect. Not even the smallest one! I still see some flaw or other in everything. But perhaps this is a good thing. Perhaps that is the stimulus to progress. Who knows? Shall I lose the impetus to work when, finally, I feel absolutely contented with myself? I say all this rhetorically. There is no need to respond to me about this. After all, I know very well that, despite my imperfections, you will always encourage and support me compassionately. It is also true that I have now become accustomed to always keeping you in mind when I am composing. When something comes out successfully, it affords me such joy to think that you will like it, that my idea will resonate with you. Well, in short, I do not think I would have written a single line, if I did not have in mind that no matter what anyone says, my friend will still hear and understand what I wanted to say. Did you notice Dubuque's little musical note in the "Moscow Register"? This is quite significant. Dubuque has been sulking and railing against Rubinstein for several years now. But the unseemly tone with which the Moscow press (with the exception of the "Moscow Register") has taken to speaking about Rubinstein has even struck a nerve with him. All of this could end most grievously. Rubinstein is seriously considering leaving the Conservatory and Moscow. Jurgenson has confided this in secret to me, and so I ask you, my friend, to keep this between us. When Rubinstein leaves, the scribblers who attacked him will foam at the mouth when they see what Moscow has lost. For, despite all his shortcomings, he is still a man who has devoted all his lively energy to serving music in Moscow. He has brought enormous and immeasurable benefit to Russian art. It is a great pity that, from such a lofty position and knowing that no decent person sympathises with the newspaper attacks upon him, he has the weakness to be offended by these insults. But it is also true that his anger towards him is now manifesting itself with such persistence and insolence that his patience may indeed snap. There is no middle ground. Nikolay Grigoryevich was once unconditionally feted in the newspapers. Now, on the contrary, everyone has pounced on him with a zeal worthy of a better cause. 10 o'clock I walked into town and telegraphed Anatoly. You know, my friend, if the manuscript were lost, it would be awfully frustrating for me. One cannot compose the same thing twice. I remember the main ideas, but it would not be the same. Have a peaceful night, my dear and good friend. Yours P. Tchaikovsky