Letter 762

Date	16/28 February 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Florence
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3128)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 115–116 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 214–216 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 121–123 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 182–183 (English translation; abridged)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Флоренция 28/16 февр[аля] 1878 У меня к Вам большая просьба, дорогой мой друг! Мне хочется написать несколько романсов, — но текстов достать здесь нет никакой возможности. Не будете ли так добры в свободные минутки подыскать между сочинениями Фета, А. Толстого, Мея, Тютчева стихотворения, которые покажутся Вам удобны для музыки? Невыразимо буду Вам благодарен. Мне несколько совестно, что исполнение этой просьбы сопряжено с трудом переписки, но в виду крайнего желания иметь стихотворения, именно Вами выбранные, решаюсь побеспокоить Вас. Какой милый город Флоренция! Чем больше живёшь в нем, тем более его любишь. Это не шумная столица, в которой глаза разбегаются и устаёшь от суеты; но вместе с тем здесь так много предметов, полных художественного и исторического интереса, что скучать нет никакой возможности. Достопримечательности города мы осматриваем не торопясь, не бегая из одного музея в другой и из церкви опять в галерею. Каждый день, утром, отправляемся посмотреть на что-нибудь, а к 11 часам возвращаемся домой. От 11 до 1 я занимаюсь, т. е. пишу маленькие пьески для фортепиано или романс. После завтрака ходим в Уффици, в Питти или в Академию, оттуда отправляемся пешком в Кашино, которое с каждым днём становится прелестнее вследствие постепенного наступления весны. После обеда отправляюсь бродить по главным улицам, полным жизни, движения. Остальной вечер провожу за чтением или писанием писем. Музыки здесь вовсе нет. Оба оперные театра закрыты, и это для меня большое лишение. Иногда до того хочется послушать музыки, что обрадовался бы всякому «Трубадуру» и «Травиате»... Но даже и этого не услышишь. Из всего, что я видел, едва ли не наибольшее впечатление произвела на меня капелла Медичисов в San Lorenzo. Это колоссально красиво и грандиозно. Только тут я впервые стал понимать всю колоссальность гения Микель-Анджело. Я стал находить в нем какое-то неопределённое родство с Бетховеном. Та же широта и сила, та же смелость, подчас граничащая с некрасивостью, та же мрачность настроения. Впрочем, может быть, это мысль, вовсе не новая. У Тain'a я читал очень остроумное сравнения Рафаэля с Моцартом. Не знаю, сравнивали ли Микель-Анджело с Бетховеном? Я кончил Шопенгауера. Не знаю, какое впечатление произвела бы на меня эта философия, если б я познакомился с ней в другом месте и в других обстоятельствах. Здесь она показалась мне остроумным парадоксом. Мне кажется, что всего несостоятельнее Шопенгауер в своих окончательных выводах. Пока он доказывает, что лучше не жить, чем жить, все ждёшь и спрашиваешь себя: положим, что он прав, — но что же мне делать? Вот в ответе на этот вопрос он и оказался слаб. В сущности, его теория ведёт весьма логически к самоубийству. Но, испугавшись такого опасного средства отделаться от тягости жизни и не посмев рекомендовать самоубийство как универсальное средство приложить его философию к практике, он пускается в очень курьёзные софизмы, силясь доказать, что самоубийца, лишая себя жизни, не отрицает, а подтверждает любовь к жизни! Это и непоследовательно и неостроумно. Что касается Nirwana, то это такая бессмыслица, о которой и говорить не стоит. Как бы то ни было, а книгу о Шопенгауере я прочёл с величайшим интересом, и многое в ней показалось мне необычайно остроумным. Его теория любви необычайно оригинальна и нова, хотя некоторые подробности в фактических доказательствах извращены и натянуты. Вы совершенно правы, говоря, что нельзя доверять искренности философа, учащего нас не признавать никаких радостей жизни и умерщвлять плоть до последней крайности, который сам без всякого стеснения до последнего дня жизни пользовался всеми благами её и очень хорошо устраивал свои делишки. Посылаю Вам карточку брата Анатолия и ландыш. Как их много теперь продаётся на улицах! Я покоен, здоров, счастлив и ни на секунду не забываю, кому всем этим обязан. Прощайте, моя дорогая и бесценная. До следующего письма. Ваш П. Чайковский

Florence 28/16 February 1878 I have a big favour to ask of you, my dear friend! I want to write a few romances — but it is impossible to obtain texts here. Would you be so good in your free moments to scour the works of Fet, A. Tolstoy, Mey and Tyutchev for verses which you consider suitable for music? I should be inexpressibly grateful to you. I am somewhat embarrassed that performing this task is associated with the effort of correspondence, but in view of my keen desire for the verses to be chosen by you, I decided to trouble you. What a dear city Florence is! The longer one stays here, the more one loves it. This is not a noisy capital, where one's eyes are darting everywhere and the commotion is wearying; while at the same time, there are so many things full of artistic and historical interest that there is no possibility of becoming bored. We inspect the city's sights at our leisure, without dashing from one museum to another, or between churches and galleries. Each morning we set off to see something, and by 11 o'clock we are back at home. From 11 until 1, I work, i.e. write little pieces for piano or romances. After lunch we go to the Uffizi, the Pitti or the Accademia, from where we walk to the Cascino, which becomes more delightful every day, due to the gradual onset of spring. After dinner I set off to wander along the main streets, full of life and activity. The remainder of the evening I spend reading or writing letters. There is no music here at all. Both of the opera houses are closed, which is a great loss for me. Sometimes I am so eager to hear music that I would be overjoyed to listen to any "Trovatore" or "Traviata"... But even these are nowhere to be heard. Of all the things I've seen, perhaps the one which made the greatest impression on me was the Medici Chapel in San Lorenzo. It is incredibly beautiful and grandiose. Only there did I begin to understand the full magnitude of Michaelangelo's genius. I began to find in him some vague kinship with Beethoven. The same breadth and strength, the same boldness, sometimes bordering on ugliness, the same gloominess of mood. However, perhaps this is not at all a novel idea. I read a very witty comparison between Raphael and Mozart in Tain. I do not know whether Michaelangelo has ever been compared with Beethoven? I have finished Schopenhauer. I do not know what impression his philosophy might have made on me had I encountered it elsewhere and in different circumstances. Here, it seemed to me to be an amusing paradox. It seems to me that Schopenhauer is at his most untenable in his final conclusions. While he demonstrates that is better not to live than to live, one pauses to ask oneself: supposing he is right — but what am I to do? In answering this question he was at his weakest. In essence, his theory quite logically leads to suicide. But, alarmed by such a dangerous means of ridding oneself of the burden of life, and not venturing to recommend suicide as a universal means of applying his philosophy in practice, he resorts to very curious sophistries, attempting to show that suicide, in depriving oneself of life, does not deny, but rather affirms a love for live! This is both contradictory and bleak. As regards Nirwana — that is nonsense, unworthy of discussion. Be that as it may, I read the book about Schopenhauer with the utmost interest, and I found much of it to be exceptionally entertaining. His theory of love is extraordinarily original and novel, although a few details in the factual evidence have been twisted and strained. You are absolutely right to say that one cannot trust the sincerity of a philosopher who exhorts us not to recognise any of life's joys, and to mortify the flesh to the ultimate extreme, while he himself brazenly enjoyed all its benefits until the end of his life, and arranged his affairs splendidly. I am sending you a picture of brother Anatoly and a lily of the valley. How many of them are being sold on the streets now! I am calm, healthy and happy, and I never for a second forget whom I owe all this to. Goodbye, my dear and precious one. Until the next letter. Yours P. Tchaikovsky