Letter 1561

Date	9/21 August–18/30 August 1880
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Kamenka
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 669)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 415–416 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 396–399 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том IX (1965), p. 232–235

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Каменка 9 августа Анатолий приехал. Он очень доволен Москвой и московской жизнью. Не знаю, надолго ли это будет так. Рассказывал очень много интересного для меня про Рубинштейна и всех моих московских приятелей. Ларош, который в последнее время все глубже и глубже падал в пучину ничегонеделания и самой пустой жизни, в настоящее время попал в Париж вместе с той женщиной, которая явилась жалкой героиней его последнего романа. Они уехали навсегда. Очень интересно теперь знать, будет ли Ларош погрязать все больше и больше в праздности или воспрянет духом и займёт подобающее ему место между музыкантами вообще и рецензентами в особенности? У нас здесь погода стоит хотя недурная, но осенняя. Я очень много хожу и начинаю примиряться с обиженной здешней природой. Спектакль наш подвигается туго. Племянница Таня уже несколько дней больна, а без неё ничего не клеится. Здоровье сестры как будто несколько лучше, чем до поездки в Франценсбад, но его нельзя назвать вполне хорошим, и мне кажется, что оно никогда не восстановится в полной мере. 10 августа Быть может, Вам интересно будет узнать, в каком положении дело по сватовству племянницы Тани. Родители кн[язя] Трубецкого весьма сочувствуют его матримониальным намерениям и очень симпатично относятся к этому браку, но ничего не могут прибавить к тому, что давали сыну до сих пор, а так как давали они очень мало, — то сам претендент согласился, что нужно подождать, пока определится его служебное положение; весьма возможно, что при его родственных связях ему удастся сделать карьеру по службе. Кроме того, у него какие-то неопределённые надежды на каких-то богатых тётушек. Таня очень благоразумно подчинилась необходимости дожидаться. Поведение кн[язя] Трубецкого в отношении её, его такт, искренность, прямота, — все доказывает, что брак этот будет счастливый, если только в материальном отношении они будут обеспечены от лишений. А на это можно надеяться. 13-го августа Сегодня получил Ваше письмо. Боюсь, что если сегодня отправлю к Вам своё, то до 18-го оно не поспеет в Париж, а потому придётся адресовать через несколько дней в Рим. Как я рад, что Вы будете в Риме! Я убеждён, что Вы найдёте там отдых и успокоение. Ах, Надежда Филаретовна, как бы, мне хотелось, чтобы Вы жили там в Hôtel Costanzi! Ваш Hôtel de Rome великолепен, но шумен и слишком централен. В случае, если Вы решитесь поселиться в Hôtel Costanzi, я очень рекомендую Пахульскому № 105. Там великолепный вид на Рим. Правда, что этот № на солнечной стороне, а теперь в Риме ещё очень жарко, но зато вечером какая красота во время захода солнца и в лунную ночь! Письмо Ваше проникнуто грустью, милый друг мой. Оно и на меня навеяло грусть! Бог свидетель, что я готов бы был принести всякие жертвы, дабы ограждать Вас от всяких невзгод и огорчений, — но в моей власти только одно и есть: я могу только просить Вас помнить, что сердце беспредельно преданного и благодарного Вам друга преисполнено сочувствия к Вам и что ему сладко разделять и Ваши радости и Ваши горести. Вовсе без последних, увы, обойтись нельзя. Но, дай Бог, чтобы первых было гораздо больше. Вы спрашиваете меня, разделяю ли я Ваше чувство по поводу предположения о возможности памятника? Само собой разумеется, что я смотрю на это так же, как Вы. Слава! Какие противоположные чувства она заставляет переживать меня! С одной стороны, я её желаю, я к ней стремлюсь, добиваюсь её, — с другой, она мне ненавистна. Если весь смысл моей жизни заключается в моем авторстве, — то я не могу не желать славы. Ведь если я постоянно нахожу нужным говорить музыкальным языком, то, разумеется, нужно, чтобы меня слушали, и чем больше, чем сочувственнее круг моих слушателей, тем лучше. Я желал бы всеми силами души, чтобы музыка моя распространялась, чтобы увеличивалось число людей, любящих её, находящих в ней утешение и подпору. В этом смысле я не только люблю славу, но она составляет цель всей серьёзной стороны моей деятельности. Но, увы! стоит мне подумать, что параллельно с увеличением моей авторской известности увеличивается и интерес к моей личности в приватном смысле, что я на виду у публики, что найдутся всегда праздно-любопытствующие люди, готовые приподнять завесу, которой я стараюсь заслонить свою интимную жизнь, — и меня тотчас берет тоска, отвращение и желание даже замолчать навсегда или надолго, чтобы меня оставили в покое. Мысль, что когда-нибудь я и в самом деле добьюсь частички славы и что интерес к моей музыке возбудит и интерес к моей персоне, — очень тягостна для меня. Не оттого, что я боялся бы света. Я могу, положа руку на сердце, сказать, что совесть моя чиста и что мне нечего стыдиться. Но думать, что когда-нибудь будут стараться проникнуть в интимный мир моих чувств, мыслей, во все то, что в течение жизни я так бережливо таил от соприкосновения с толпой, — очень тяжело и грустно. Если хотите, милый друг, в этой борьбе между стремлением к славе и отвращением к её последствиям заключается даже трагический элемент. Подобно бабочке, я стремлюсь в огонь и беспрестанно обжигаю себе крылья. Иногда меня охватывает безумное желание навсегда куда-нибудь скрыться, заживо умереть, дабы не видеть всего, что делается, и дабы другие, чуждые мне люди, забыли обо мне... Но, увы! является порыв к творчеству... и я опять лечу на огонь и снова обжигаю крылья. А знаете, крыльям моим придутся порядочно пострадать по поводу постановки оперы. Придётся по горло окунуться в море театральных и чиновнических дрязг, до тошноты надышаться этой гнилой атмосферы мелких интрижек, микроскопических, но ядовитых амбиций, всякого рода каверз и проявлений грубого самодурства. Что делать! Или не пиши опер или будь готов ко всему этому. Но я и в самом деле думаю, что никогда не напишу больше оперы и останусь исключительно в сфере камерной и симфонической музыки. Право, когда я вспомню все, что я выстрадал нынче весной, когда, хлопотал о постановке оперы, у меня проходит всякая охота писать для театра. Хлопотать это ужасно. Мне очень жаль, что Вы так мало отдохнули в Аркашоне, но зато в высшей степени приятно будет воображать Вас в милой Италии, в милом Риме! Я все эти дни усиленно занимался корректурой концерта и Италиянского каприччио. И то и другое будет напечатано хорошо и, надеюсь, без ошибок. «Каприччио» играется без труда. 18 августа Получил сегодня Ваше парижское письмо. Не могу удержаться, чтобы не сделать Вам следующего вопроса. Скажите, милый друг, отчего, если Париж в настоящую минуту Вам приятен, если Вы в Вашем помещении чувствуете себя привольно, если погода хороша, — отчего Вы тем не менее как бы по обязанности спешите уехать в Неаполь? Отчего вообще Вы слишком строго придерживаетесь раз составленного плана путешествия? Мне кажется, что отчасти от этого Вы в Ваших путешествиях часто терпите разочарования и неприятности. По-моему, раз что Вам в Париже на этот раз совсем хорошо, следовало бы в нем остаться подольше. Ведь Неаполь можно было бы отложить до более холодной погоды. Простите, ради Бога, за это замечание. Мне бы хотелось хоть немножко содействовать предупреждению всех тех маленьких невзгод, которые Вы часто переносили и которые в сумме портили для Вас прелесть путешествия. У меня забилось сердце, когда я прочитал, что Вы будете, может быть, в вилле Oppenheim. А меня у Bonciani не будет! Ужасно как хотелось бы, — но тысяча препятствий. Будьте здоровы, дорогой друг мой! Безгранично преданный, П. Чайковский Кланяюсь Юлье Карловне и всем Вашим. Наш спектакль состоится 21 числа.

Kamenka 9 August Anatoly has arrived. He is very pleased with Moscow and Muscovite life. How long this will last, I do not know. He has told me many interesting things about Rubinstein and all my Moscow friends. Laroche, who had been falling ever deeper into the abyss of idleness and the most vacuous existence, now finds himself in Paris, with the woman who had been the poor heroine of his latest novel. They have left for good. It will be very interesting to see whether Laroche will now lapse more and more into idleness, or whether his spirits will be lifted and he will take his rightful place amongst musicians in general, and reviewers in particular? Our weather here is not bad, but it is autumnal. I am walking a great deal and starting to come to terms with the affronted nature here. Our production is slowly coming along. My niece Tanya has been ill for several days, and without her it will not come off. My sister's health seems to be somewhat better than before the trip to Franzendbad, but it cannot be called entirely good, and it seems to me that it will never be fully restored. 10 August Perhaps you would be interested to know the position regarding my niece Tanya's courtship? Prince Trubetskoy's parents are well disposed to his matrimonial intentions, and are most sympathetic to this marriage, but they cannot add anything to that which they have already given their son — and since they have given very little, then the suitor himself agreed that it was necessary to wait until his official position had been determined; it is quite possible that, given his family connections, he shall be able to make a career for himself in the service. Besides, he has some rich aunts offering vague hopes. Tanya has very wisely acquiesced to the necessity of waiting. Prince Trubetskoy's behaviour towards her, his tact, sincerity, straightforwardness, all goes to show that this marriage will be a happy one, provided that they are financially secure from hardship. And we can only hope so. 13th August I received your letter today. I am afraid that if I send mine to you today, it will not reach Paris before the 18th, and therefore I must address it to Rome in a few days. How glad I am that you will be in Rome! I am certain that you will find rest and peace there. Ah, Nadezhda Filaretovna, how I wish you could live at the Hôtel Costanzi there! Your Hôtel de Rome is magnificent, but noisy and too central. If you decide to stay at the Hôtel Costanzi, then I highly recommend room 105 to Pachulski. It has a magnificent view of Rome. It is true that this room is on the sunny side, and it is still very hot in Rome now, but how beautiful it is in the evenings at sunset, and on a moonlit night! Your letter is shot through with sadness, my dear friend. It caused me to feel sad too! As God is my witness, I would be ready to make any sacrifice to spare you from all manner of adversity and grief — but there is only one thing within my power: I can only ask you to remember that the heart of a friend who is infinitely devoted and grateful to you is filled with sympathy for you, and that it is sweet for him to share both your joys and your sorrows. Alas, we cannot do without the latter entirely. But, God willing, there will be far more of the former. You ask me if I share your feelings regarding the idea of a possible monument? It goes without saying that I view it the same was as you do. Fame! What contradictory feelings it rouses in me! On the one hand, I want it, I strive for it — on the other, I detest it. If the whole essence of my life lies in my being an author — then I cannot help but desire fame. After all, if I constantly find it necessary to speak in the language of music, then, naturally, I need to be heard, and the larger my sympathetic audience, the better. I should like with all the power of my soul for my music to be disseminated, and for the number of people who love it, and find comfort and support in it, to increase. In this sense, I not only love fame, but it represents the epitome of the whole serious aspect of my activities. But, alas! When I think that, in parallel with my increasing fame as an author, interest in my personality in a private sense also increases, that I am in the public gaze, that there will always be idle and curious people ready to lift the curtain with which I try to conceal my intimate life — then I am immediately overcome with sadness, revulsion and a desire to remain silent forever, or for a good while, so that they will leave me in peace. The idea that I might one day actually achieve a modicum of fame, and that interest in my music might also arouse interest in me personally, weighs heavily upon me. Not because I fear the limelight. I can say, hand on heart, that my conscience is clear, and that I have nothing to be ashamed of. But to think that one day they will try to penetrate the intimate world of my feelings, thoughts, everything that throughout my life I have so carefully kept from contact with the crowd, is most difficult and grievous. If you will, dear friend, there is even an element of tragedy in this struggle between the desire for fame and the loathing for its consequences. Like a butterfly, I rush into the fire and continually burn my wings. Sometimes I am overcome with a frenzied desire to hide myself somewhere once and for all, to have a living death, so as not to see everything that happens, and so that other people, strangers, forget about me... But, alas! The creative impulse strikes... and once again I fly into the fire and burn my wings again. You know, my wings will have to suffer quite a lot so far as the staging of the opera is concerned. I will have to plunge up to my neck into a sea of theatrical and official squabbles, breathe in to the point of nausea the putrid atmosphere of petty intrigues, microscopic but poisonous ambitions, all manner of dirty tricks and manifestations of gross tyranny. What I am to do? Either not write operas, or be prepared to endure all this. But I really think that I shall never write another opera, and will remain exclusively in the sphere of chamber and symphonic music. When I recall everything I endured last spring, with all the commotion about staging the opera, then honestly, I lose any desire to write for the theatre. The commotion is awful. I am very sorry that you had such little rest in Arcachon, but it will be extremely pleasant to think of you in dear Italy, in dear Rome! These last few days I have been diligently correcting the proofs of the concerto and the Italian Capriccio. Both will be printed well and, hopefully, without mistakes. The "Capriccio" can be played without difficulty. 18 August Today I received your letter from Paris. I cannot resist asking you the following question. Tell me, dear friend, why, if Paris is so agreeable to you at the present moment, if you feel at ease in your accommodation, if the weather is fine — then why are you nevertheless in a rush to leave for Naples, as if you were under an obligation? Why do you adhere so strictly to your travel plans? It seems to me that this is partly why you often experience disappointments and unpleasantness during your travels. In my opinion, since you are having a wonderful time in Paris this time, you ought to have stayed there longer. Naples could really have been postponed until the weather was colder. Forgive me, for God's sake, for this observation. I would have liked to have contributed at least a little to forestalling all those minor irritations you often endure, which, when taken together, spoil the joy of travelling for you. My heart leapt when I read that you might be at the Villa Oppenheim. And I shall not be at the Bonciani! I would terribly liked to have been, but there are a thousand obstacles. Keep well, my dear friend! Your infinitely devoted P. Tchaikovsky My regards to Yuliya Karlovna and all yours. Our production will take place on the 21st.