Letter 2454

Date	13/25 March 1884
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Saint Petersburg
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 885)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 630–631 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 3 (1936), p. 265–266 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XII (1970), p. 335–336

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

13 марта С[анкт] Петербург Милый, бесценный и дорогой друг! Теперь я вполне успокоился и могу настоящим образом вести беседу с Вами. Какой я сумасшедший человек! Как всякое подобие невзгоды преувеличенно сильно на меня действует! Как мне совестно вспомнить отчаянье, которому я предавался в Париже только потому, что из газетных отзывов о петербургском представлении «Мазепы» я усмотрел несоответствие действительного успеха с моими ожиданиями! Теперь я вижу, что, несмотря на глухое недоброжелательство очень многих здешних музыкантов, несмотря на очень плохое исполнение, «Мазепа» здесь всё-таки понравился и никакого позора (как мне это казалось издали) не было. Не подлежит также сомнению, что здешняя критика (которая единодушно втоптала в грязь мою бедную оперу) не есть отражение общего мнения и что всё-таки есть и здесь немало людей, очень мне сочувственных. А что для меня в высшей степени приятно, так это то, что во главе этих сочувствующих людей сам государь. Оказывается вообще, что роптать мне не на что, а что, напротив, нужно только благодарить Бога, изливающего на меня столько милостей. Я остался в несимпатичном Петербурге гораздо более, чем думал, вследствие настояний ближайших родственников. Думаю пробыть здесь ещё дней пять, после чего поеду в Москву на неделю и потом в Каменку. Грустно только то, что так долго останусь без известий о Вас, дорогая моя, ибо только в Каменке получу письма от Вас. Государь велел в будущем сезоне поставить «Онегина». Роли уже розданы и хоры уже разучиваются. Я чувствую в себе прилив энергии и горю нетерпением приняться за какой-нибудь новый большой труд. Разумеется, только в Каменке можно будет приводить в исполнение эти намерения. Читали ли Вы, дорогой друг, «Исповедь» Графа Льва Толстого, которая несколько времени тому назад должна была быть напечатанной в журнале «Русская мысль» но вследствие требований цензуры не сделалась публичным достоянием? Она ходит в рукописи и мне только здесь удалось, наконец, прочесть её. Она произвела на меня тем более сильное впечатление, что муки сомнения и трагического недоумения, через которые прошёл Толстой и которые он так удивительно хорошо высказал в «Исповеди», и мне известны. Но у меня просветление пришло гораздо раньше, чем у Толстого, вероятно, потому, что голова моя проще устроена, чем у пего, и ещё постоянной потребности в труде я обязан тем, что страдал и мучился менее Толстого! Ежечасно и ежеминутно благодарю Бога за то, что он дал мне веру в него. При моем малодушии и способности от ничтожного толчка падать духом до стремления к небытию, — что бы я был, если б не верил в Бога и не предавался воле его? Застанет ли Вас письмо это в Cannes? Думаю, что Вы скоро уже будете в Belair. Дай Вам Бог здоровья и всякого благополучия, милый, дорогой друг! Сестру я нашёл в отличном состоянии. Вообще у моих близких всё было бы благополучно, если бы не Таня. Всем Вашим посылаю свои приветствия. Ваш до гроба, П. Чайковский

13 March Saint Petersburg Dear, invaluable and good friend! Now I am completely at peace and can talk with you properly. What a madman I am! How every semblance of adversity affects me so intensely! How ashamed I am to recall the despair which overcame me in Paris, simply because, from the newspaper reviews of the Petersburg production of "Mazepa", I noted discrepancy between the actual success and my expectations! Now I see that, despite the tacit ill will of many local musicians, and notwithstanding a very bad performance, "Mazepa" still pleased here, and was not a disgrace at all (as it had seemed to me from afar). There is also no doubt that the criticism here (which unanimously trampled my poor opera into the dirt) does not reflect the general opinion and that, nevertheless, there are more than a few people here who are very sympathetic to me. And most pleasant to me of all is that at the head of these sympathetic persons is the Sovereign himself. It turns out that generally I have nothing to complain about, but rather, on the contrary, I need only to thank God for bestowing so many mercies upon me. I have stayed in unsympathetic Petersburg much longer than I thought, due to the insistence of my closest relatives. I am thinking of spending another five days here, after which I shall go to Moscow for a week, and then to Kamenka. The only sad thing is that I shall be without news of you for so long, my dear, because I shall only receive your letters in Kamenka. The Sovereign has ordered that "Onegin" be staged next season. The roles are already cast, and the choruses are already rehearsing. In myself, I am feeling a surge of energy, and am eager to take up some new, large project. Naturally, it will only be possible to realise this ambition in Kamenka. Have you read, dear friend, Count Lev Tolstoy's "Confession", which some time ago ought to have been published in the journal "Russian Thought", but did not appear due to difficulties with the censor? It is circulating in manuscript, and it was only here that I finally managed to read it. It made an even stronger impression on me because I too am familiar with the torments of doubt and tragic bewilderment that Tolstoy endured, and which he expressed so remarkably well in "Confession". But my enlightenment came much sooner than Tolstoy's, probably because my mind is more ordinary than his, and I also attribute my constant need to work to the fact that I suffered and tormented myself less than Tolstoy! I thank God every hour and every minute for giving me faith in Him. With my faintheartedness and my tendency to be crushed by the slightest impulse and to yearn not to be, what would I be if I did not believe in God and surrender to His will? Will this letter catch you in Cannes? I think you will soon be at Belair. May God grant you health and every good fortune, my dear, good friend! I found my sister in a splendid state. Generally everything would be fine in my family, were it not for Tanya. I send greetings to you all. Yours unto the grave, P. Tchaikovsky