Letter 2209

Date	26 January/7 February 1883
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Paris
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 826)
Publication	П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 3 (1936), p. 144–145 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XII (1970), p. 42–43

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Париж  7 февр[аля] 26 янв[аря]  1883 г[ода] Дорогой друг! Я третьего дня послал Вам письмо и, не зная, в каком отеле Вы жили в Риме, адресовал его на poste restante. Дойдёт ли оно до Вас? Если да, то из него Вы узнаете, что рассеянность моя — причиной тому, что письмо моё, написанное неделю тому назад, я догадался отправить только третьего дня. В письме этом я уведомляю Вас о том, что Модест наконец приехал, но не один, а с больной племянницей Таней, которую он решился во что бы то ни стало везти в Париж и показать доктору Шарко, ибо в последнее время она была так плоха в Петербурге, что, казалось, неминуемо должно последовать или сумасшествие или смерть. Поступок этот достоин величайшего одобрения, так как бедный Модест вместо двухмесячного отдыха принял на себя необыкновенно трудную и тяжёлую заботу. Но зато есть надежда вылечить бедную Таню. Шарко положительно берётся за её исцеление. Так как я должен разделить с Модестом его заботы о Тане, то в Италию уже не поеду, а останусь здесь до тех пор, пока окажется нужно. Вчера Париж был очень оживлён по случаю Mardi gras. На бульварах шумела и неистовствовала громадная толпа народа. Но что это за карнавал в сравнении с римским! Уже одно то, что вчера было так холодно, что следовало бы ходить в шубе, тогда как в Риме в это время уже даже весна даёт себя чувствовать. И веселье далеко не то бесшабашное, увлекающее, симпатичное, какое в Риме. По газетам вижу, что римская публика недовольна отменой corso dei barberi. И действительно, этот остаток старины следовало бы удержать, ибо если бы только принимались должные меры, несчастий (как в прошлом году) не случалось бы. Как я завидую Вам, дорогая моя! Как здесь сегодня грустно! Целый день льёт холодный дождь с ветром, грязью на улице, со свинцово серым небом. Когда подумаешь о неаполитанском солнце, об красоте всего открывающегося теперь перед Вами вида, — просто до слез жалко, что роковые обстоятельства удерживают в Париже. Впрочем, грешно жаловаться. Есть и в Париже много хорошего, а главное, хорошо, что есть всегда возможность развлечься от грустных мыслей, мучительного страха за будущее и вообще того безотрадного настроения, которым проникаешься дома, рядом с Таней. Ах, милый друг, если бы Вы знали, как много было дано природой этой девушке, чтобы быть образцом женской прелести, нравственной и физической, — и как тяжело видеть её в этом положении. К счастию, в Каменке не подозревают серьёзности её положения и, видимо, рады и покойны, зная, что она с нами в Париже, куда ей всегда очень хотелось. Я не совсем хорошо понимаю: с Вами Саша или уже уехал в Петербург? Если он. с Вами, то потрудитесь сказать ему, чтобы он простил мне, что я до сих пор не отвечал на его последнее письмо. Письмо это требовало ответа, а на какие именно вопросы — не помню, ибо оставил его в России. Не напишет ли он мне ещё раз? Ваш до гроба, П. Чайковский

Paris  7 February 26 January  1883 Dear friend! The day before yesterday I sent you a letter, and, not knowing which hotel you were staying at in Rome, addressed it poste restante. Has it reached you? If so, then you will have learned from it that my absent-mindedness is the reason why only I thought to send my letter, written last week, three days ago. In this letter I inform you that Modest has finally arrived — not alone, but with our poorly niece Tanya, whom he decided at all costs to bring to Paris and present to Doctor Charcot, because she had recently been so ill in Petersburg that it seemed either madness or death would inevitably follow. This act deserves the utmost praise, since poor Modest, instead of two months of rest, has taken upon himself an exceptionally difficult and burdensome task. But then again there is hope of a cure for poor Tanya. Charcot is determined to take on her treatment. Since I must share Modest's concern over Tanya, then I shall no longer go to Italy, but rather remain here as long as necessary. Paris was very lively yesterday for Mardi gras. An enormous crowd of people roared and stormed along the boulevards. But how different this carnival is compared to the one in Rome! It was so cold yesterday that one ought to have worn a fur coat ought, while in Rome at this time of year spring is even making its presence felt. And the gaiety is nowhere near as reckless, captivating and charming as in Rome. I see from the newspapers that the Roman public is unhappy with the closure of the corso dei barberi. And indeed, this remnant of antiquity ought to be preserved, for had proper measures been taken, misfortunes (like last year) would not have occurred. How I envy you, my dear! How miserable it is here today! It has been cold with pouring rain and wind all day, the streets are muddy, and the sky is a leaden grey. When thinking about the Neapolitan sun, the beauty of the whole view now unfolding before you, it is simply a crying shame that circumstances detain me in Paris. However, it would be a sin to complain. There are many good things in Paris, and most importantly there is always the opportunity to distract oneself from sad thoughts, agonising fears for the future, and generally the joyless mood that prevails at home with Tanya. Ah, dear friend, if only you knew how much nature has endowed this girl to be a model of feminine charm, both morally and physically, and how hard it is to see her in this situation. Fortunately, in Kamenka they do not suspect the seriousness of her condition, and are seemingly happy and at peace in the knowledge that she is with us in Paris, where she has always wanted to go. I am not altogether sure whether Sasha is with you or if he has already left for Petersburg? If he is with you, please tell him to forgive me for not replying to his last letter. A response was required to this letter, but I do not remember exactly what the questions were, because I left it in Russia. Will he not write to me again? Yours unto the grave, P. Tchaikovsky