Letter 758

Date	12/24 February 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Florence
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3127)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 111–114 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 205–208 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 111–113 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 177–179 (English translation; abridged)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Флоренция 12/24 ф[евраля] 1878 Вчера утром получил Вашу телеграмму, мой дорогой друг. Она мне доставила несказанное удовольствие. Я очень беспокоился, во-первых, о том, чтоб здоровье не помешало Вам быть на этом концерте, во-вторых, о том, понравится или не понравится Вам симфония. Очень может быть, что если бы даже Вам и не особенно понравилась она, Вы бы по доброте и из дружеского участия всё-таки послали бы ко мне какое-нибудь приветствие; но по тону телеграммы и по её редакции я ясно вижу, что Вы остались довольны вещью, написанною для Вас. Я в глубине души своей сохраняю до сих пор убеждение, что это лучшее из всего, что я написал. Мне немножко странно, что от моих московских приятелей я ещё до сих пор не получил никаких отзывов о симфонии. Между тем, партитура послана более полутора месяцев тому назад. В одно время с Вашей телеграммой я получил телеграмму, подписанную Рубинштейном и всеми остальными. Но в ней говорится только, что симфония была отлично исполнена. Ни слова насчёт её достоинств. Впрочем, может быть, это должно подразумеваться. Благодарю Вас за весть об успехе моего любимого детища и за тёплые слова телеграммы. Я мысленно присутствовал в концерте; рассчитал минута в минуту, когда должна была раздаться вступительная фраза, и затем проследил за всеми подробностями, стараясь себе представить, какое впечатление должна производить эта музыка. Первая часть (самая сложная, но и самая лучшая), вероятно, многим показалась длинною и на первый раз не вполне удобопонятною. Остальные части просты. Я продолжаю чувствовать себя очень хорошо во Флоренции и находить этот город во всех отношениях симпатичным. Весна хотя ещё не пришла совсем, но приближается быстрыми шагами. Цветов на улицах множество: есть даже мои любимцы ландыши, и очень недорогие. Один вид этих милых цветов, красующихся в эту минуту на столе моем, уже достаточен, чтобы внушить любовь к жизни. Сегодня по случаю праздника мы ездили за город, в место, называемое Bello Sguardo, откуда открывается чудесный вид на всю Флоренцию с окрестностями. Оттуда мы отправились в монастырь Сertоsа (Chartreux). Боже мой, что это за прелесть! Во-первых, прелестно самое место, на котором стоит монастырь, с чудесными видами на долину, в которой он находится, и на город. Во-вторых, в нем целая масса памятников старины и в особенности древних гробниц. Главная церковь восхитительно красива и изящна. Монастырь этот почему-то до сих пор не секуляризирован, так что монахов много, и есть типы очень интересные. Сад роскошный, и я не мог не позавидовать одному старому монаху, который с книгой в руке тихо шёл по тенистой аллее, наслаждаясь безусловным спокойствием и сознанием, что суета и шум города далеки от него. Возвратившись домой, мы смотрели из окна нашей квартиры на грандиозную процессию, шедшую за гробом князя Строцци, — сенатора, умершего на днях и похороненного сегодня с большой помпой. Третьего дня, после того как я уже отправил к Вам моё письмо, на меня вдруг совершенно неожиданно напала хандра, да такая, что я целый день не мог её рассеять. Всмотревшись и вслушавшись в себя, я скоро открыл причину её. Меня начала просто мучить совесть и упрекать за праздность. Как я ни старался себя утешить тою мыслью, что, только что окончивши два больших труда, — я имею право отдохнуть и полениться, — а совесть продолжала уязвлять меня. Наконец я сообразил, что просто нужно начать работать. Но что? Для большого сочинения я нуждаюсь в одиночестве, следовательно, нужно подождать до осени. Но ничто мне не мешает написать целый ряд маленьких вещей, и я принял решение каждый день утром писать по одной вещице. Вчера я написал романс, а сегодня фортепианную пьеску, и весёлое настроение тотчас же возвратилось. Я пришёл к убеждению, что в Неаполь ехать не следует. Во-первых, слишком далеко, а во-вторых, вести жизнь туриста (иначе нет удовольствия провести месяц в Неаполе) неудобно, имея на руках ребёнка, да притом глухонемого. Кроме того, я не хочу отвлекать брата от работы над его повестью. В Неаполе не до работы, а я хочу воспользоваться тем временем, которое мы ещё проведём вместе, чтобы заставлять его писать. Итак, мы покамест останемся во Флоренции, потом съездим в Como, переедем в Швейцарию, а в апреле я мечтаю поехать в Россию. Я ещё не кончил Шопенгауера и откладываю мой отчёт об общем впечатлении его философии до одного из будущих писем. Был два раза с братом в Uffizi и в Palazzo Pitti. Благодаря Модесту я испытал не мало художественных впечатлений. Он просто плавает в океане блаженства от chef-d'oeuvr'oв Рафаэля, Leonardo da Vinci и т. д. Мы были также в галерее картин новейшей школы, в которой встретили несколько превосходных вещей. Если не ошибаюсь, в Италии теперь повеяло духом реализма в живописи. Все картины современных художников, которые мне здесь удалось видеть, отличаются больше поразительною правдивостью подробностей, чем глубиной и поэтичностью общего замысла. Фигуры, как живые, но концепция самая простая: паж, отдёргивающий занавес, причём и паж и самый занавес до того реальны, что так и ждёшь, что появится движение; помпейская женщина, развалившаяся в античном кресле и смеющаяся таким гомерическим смехом, что и самому смеяться хочется, — все это не претендует на глубину идеи, но и рисунок и колорит поразительно правдивы! (Ради Бога, простите за нечистоту и безобразие этого листка: я уронил перо, сделал три кляксы, хотел их высушить над лампой и поджёг бумагу.) Насчёт музыки плохо в Италии. В таком городе, как Флоренция, нет ни одного оперного театра, т. е. они есть, но в них ничего не даётся, потому что не нашлось импрессарио. Я покамест не посылаю Вам, дорогая моя Надежда Филаретовна, никакого нового адреса, потому что ничего ещё не решил и не знаю, сколько времени останусь здесь. Как только я приду к какому-нибудь решительному заключению, то буду телеграфировать Вам, чтобы рассчитывать на письма Ваши определенным образом. Мне очень тяжело было бы долго оставаться без писем от Вас. Я весел, покоен, счастлив и наслаждаюсь мыслью, что всем этим обязан такому другу, как Вы, моя дорогая Надежда Филаретовна. Будьте здоровы, покойны и довольны, насколько это возможно. Ваш верный, П. Чайковский Милочке передайте мои нежные приветствия!

Florence 12/24 February 1878 I received your telegram yesterday morning, my dear friend. It afforded me indescribable pleasure. I had been very worried, firstly that your health might prevent you from attending the concert, and secondly, as to whether or not the symphony would be to your liking. It may very well be that even if it did not particularly please you, out of kindness and friendly concern you would still send me some sort of salutation; but from the tone and wording of the telegram, I clearly see that you were pleased with what had been written for you. In the depths of my soul I still retain the conviction that this is the best thing I have written. It still seems odd to me that I have received no reviews of the symphony from any of my Moscow friends. Meanwhile, the score was dispatched more than a month and a half ago. Along with your telegram, I received a telegram signed by Rubinstein and all the others. But this merely says that the symphony was splendidly performed. Not a word regarding its merits. However, perhaps this ought to have been implicit. Thank you for the news about the success of my beloved offspring, and for the warm words of your telegram. I was mentally present at the concert; I worked out to the minute when the opening phrase was to be heard, and then every detail thereafter, attempting to imagine what impression this music should produce. The first movement (the most difficult, but also the best) would probably have seemed to many on first hearing to be long and not entirely comprehensible. The remaining movements are easier. I am continuing to feel very well in Florence, and find the city appealing in every respect. Although spring has not altogether set in, it is quickly drawing near. The streets are filled with flowers; they even have my favourites, lilies of the valley, which are very inexpensive. The mere sight of these lovely flowers, adorning my table at this very minute, is sufficient to instull a love for life. Today, on the occasion of the holiday, we went out of town to a place called Bello Sguardo, which affords a wonderful view of the whole of Florence and its surroundings. From there we set off for the monastery of Certosa (Chartreux). My God, how delightful this is! Firstly, the monastery's location is delightful, with marvellous views of the valley in which it is situated, as well as the city. Secondly, it contains a whole mass of old monuments, and ancient tombs in particular. The main church is astoundingly beautiful and elegant. For some reason the monastery has not yet been secularised, and so there are numerous interesting assortments of monks. The garden was luxurious, and I could not help but envy one old monk who, with a book in hand, walked quietly along a shaded avenue, enjoying the absolute peace and the knowledge that he was far removed from the noise and commotion of the city. Returning home, we watched through the window of our apartment as a grand procession followed the coffin of Prince Strozzi, a senator who died a few days ago, and who was buried today with great pomp. The day before yesterday, after I had already sent you my letter, I was suddenly and unexpectedly overcome by a fit of melancholy so intense that I could not shake it off all day. After observing and listening to myself, I soon ascertained the cause. My conscience had begun to torment and reproach me for my idleness. No matter how hard I tried to console myself with the thought that, having just completed two large works, I was entitled to rest and be idle — my conscience continued to sting me. Finally, I realised that I simply needed to start working. But on what? For a large work I would require solitude, and consequently this would have to wait until the autumn. But there is nothing to stop me from writing a whole series of small things, and I made up my mind to write one little thing each morning. Yesterday I wrote a romance, and today a little piano piece, and my cheerful mood immediately returned. I have come to the conclusion that it is not worth going to Naples. Firstly, it is too far, and secondly, to lead a tourist's life (as otherwise there is no pleasure in spending a month in Naples) is inconvenient when you have a child on your hands, particularly one who is deaf and mute. Besides, I do not want to distract my brother from working on his story. There will be no time for work in Naples, and I want to take advantage of the time we still have together to make him write. And so, we shall remain in Florence for the time being, before travelling to Como, then to Switzerland, and then I have dreams of going to Russia in April. I still have not finished Schopenhauer, and will defer my report on my general impression of his philosophy until a future letter. I have been twice with my brother to the Uffizi and to the Palazzo Pitti. Thanks to Modest, I have experienced many artistic impressions. He is simply floating in an ocean of bliss from the chef-d'oeuvres of Raphael, Leonardi da Vinci, etc. We have also been to the gallery of paintings by the new school, where we came across some excellent things. If I am not mistaken, Italy is now affected by a spirit of realism in painting. All the paintings by contemporary artists that I have seen here are distinguished more by the astonishing accuracy of details than by the depth and poetry of the overall concept. The figures are lifelike, but the concept very simple: as if an attendant were drawing back a curtain, and both the attendant and the curtain itself are so real that you are just waiting for them to move; a Pompeian woman sprawled in an antique armchair, laughing with such Homeric laughter that one has the urge to laugh too — none of this makes any pretensions to profound ideas, but both the drawing and the colouring are astonishingly true to life! (For God's sake, forgive the sloppiness and mess on this page; I dropped my pen, made three blots, and then, wanting to dry them over the lamp, set fire to the paper.) As for music in Italy, it is in a bad way. A city like Florence does not have a single opera house, or rather they exist, but nothing goes on there, because there are no impresarios. I shall not send you any new address for the time being, my dear Nadezhda Filaretovna, because nothing has yet been decided, and I do not know how long I shall be staying here. As soon as I reach some definitive conclusion, I shall telegraph you in order to be assured of your letters. It would be very hard for me to be without letters from you for a while. I am cheerful, calm and happy, and I revel in the thought that I owe it to a friend such as you, my dear Nadezhda Filaretovna. May you be as healthy, calm and contented as possible. Your faithful, P. Tchaikovsky Please convey my warm greetings to Milochka!