Letter 775

Date	28 February/12 March 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Clarens
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3133)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 124–125 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 231–233 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 148–149 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 196–197 (English translation; abridged)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Clarens  28 ф[евраля] 12 м[арта]  1878 Погода стоит убийственная. Дождь льёт беспрерывно; горы покрыты низкими облаками, не обещающими в скором времени рассеяться. После вечно голубого неба Италии, — это немножко грустно. Но зато как здесь тихо, покойно, как уютны наши комнаты, как удобно будет работать! Весна всё-таки даёт себя чувствовать, и, несмотря на холод, деревья начинают распускаться. Смотря на Колю, я радуюсь, что он с нами. Сейчас я читал в газетах, что в Петербурге свирепствует много болезней, и дошло будто бы до того, что доктора запрещают детям выходить на воздух, а ему воздух всего нужнее. Я льщу себя надеждой, что известие о повальных болезнях очень преувеличено. Вы не поверите, друг мой, до чего вся иностранная пресса единодушно набросилась теперь на Россию. С каким злорадством они теперь уведомляют своих читателей о разных бедствиях, постигнувших её. То бунт нигилистов, то опасная болезнь государя и Горчакова, то болезни, от которых будто бы тысячи людей погибают в обеих столицах. И все это, чтобы как-нибудь излить свою бессильную злобу. Но англичане превзошли всякую меру бесстыдства. Народ, который систематически отравляет, развращает, разоряет сотни миллионов людей в Индии, обвиняет нас в жестокосердии, называет варварами за то, что ценою невероятных жертв наши освободили турецких славян от притеснения? Что за возмутительно бессовестная национальность! Читали ли Вы книги Jасоlliоt, Надежда Филаретовна? Это очень выдающийся современный писатель, проживший весь век в Индии, влюблённый в эту действительно великолепную страну и в нескольких очень увлекательно написанных книгах нарисовавший картину, в которой английское бессердечие, жестокость, бесчеловеческий эгоизм изображены с несомненною правдивостью. Но зато уж никто, как он, не ненавидит англичан. В нем эта ненависть — коренное чувство, дающее себя знать на каждой строчке. Если нет, то, пожалуйста, прочтите что-нибудь из его вещей. Он написал Voyage au pays des Bayadères, Voyage au pays des eléphants, Voyage au pays des Perles, Voyage au Ruines de Golconde и т. д. Я прочёл на днях первые две с величайшим удовольствием. Рекомендую Вам весьма усердно этого писателя и убеждён, что Вы останетесь довольны. Хочу Вам сделать одно признание. Я глубоко огорчён, оскорблён и удивлён непостижимым молчанием всех моих московских друзей о симфонии. Я до сих пор имел о ней сведения только от Вас и ещё косвенно от Котека, который сообщил мне, что его приятелю, ученику консерватории Порубиновскому, она очень понравилась. Я ожидал, что симфония эта должна если не тронуть и не потрясти моих музыкальных друзей, то, по крайней мере, заинтересовать их. Я ожидал, что они поймут, как нетерпеливо и жадно я ждал от них сочувственных отзывов, что каждый из них обстоятельно опишет мне свои впечатления, и не только-обдумавши, а свежие, первые впечатления, как это сделали Вы, дорогой мой друг. Это было мне очень нужно. И представьте? ни единого слова, кроме телеграммы, в которой было сказано, что симфония была исполнена превосходно, каковое уверение, как я вижу из Вашего последнего письма, несправедливо. Ну как тут не обижаться, не огорчаться! Положим, что я вполне удовлетворён Вашим горячим отзывом и что я могу обойтись без их восторгов. Но мне нужны не восторги их, а дружеское внимание. Не будь Ваших писем, я бы был в полном неведении относительно симфонии. И не странно ли, что из всей Консерватории до меня дошёл, и то не прямо, только голос ученика-фаготиста Порубиновского. Зато трудно Вам описать, до чего я был обрадован этим; хоть один человек из того учреждения, в котором я действую уже 12 лет, — отозвался, и очень горячо. Все это наводит меня на много размышлений. И опять-таки Вы являетесь моим утешителем. Не будь Вашей дружбы, которая мне сторицей воздаёт за невнимание моих сотоварищей, я бы огорчился донельзя, я бы пришёл в отчаяние. Вы понимаете меня, мой горячо любимый друг! Вы понимаете, что, написавши большое сочинение, в которое вложил всю свою душу, и зная заранее, что в массе услышавших это сочинение людей найдётся мало таких, которые хоть вполовину оценят его, только и утешаешь себя мыслью, что друзья поймут, ободрят, оценят. И вдруг от них ни слова, ни привета. Это больно и донельзя обидно! Я писал Вам про певца-мальчика, который так трогал меня своим чудным пением во Флоренции. Накануне отъезда я ещё раз слышал его и записал слова и музыку одной песенки, которую и посылаю Вам с моим аккомпанементом. Не правда ли, милая песенка? И какие курьёзные слова? До свиданья, дорогая моя. Верный друг Ваш, П. Чайковский Есть ли в Москве повальные болезни?

Clarens  28 February 12 March  1878 The weather is treacherous. It rains incessantly; the mountains are obscured by low clouds that show no inclination to disperse soon. After the eternally blue skies of Italy, this is rather miserable. But then how quiet and peaceful it is here, how cosy our rooms are, how convenient it will be to work! Regardless, spring is finally making it presence felt, and despite the cold, the trees are beginning to blossom. Looking at Kolya, I am glad he is with us. I have just been reading in the newspapers that numerous diseases are rife in Petersburg, to the point where they say that doctors are forbidding children from going outside, and yet he needs fresh air more than anything else. I like to think that the reports of epidemic diseases are very much exaggerated. You will not believe, my friend, the extent to which all the foreign press has unanimously rounded on Russia now. With what glee they now inform their readers of the various disasters that have befallen her; the nihilist revolt, the dangerous illnesses of the Emperor and Gorchakov, the diseases which are supposedly killing thousands in both capitals. And all of this to somehow vent their impotent rage. But the English have gone beyond all the bounds of shamelessness. A people who systematically poison, debauch and ruin hundreds of millions of people in India, accuse us of cruelty, call us barbarians, because at the cost of incredible sacrifices we liberated the Turkish Slavs from oppression? What an outrageously shameless nation! Have you read the books by Jacolliot', Nadezhda Filaretovna? This is a most outstanding modern writer, who lived his entire century in India, fell in love with this truly magnificent land, and in several very fascinatingly-written books, he painted a fascinating picture in which English heartlessness, cruelty and inhuman selfishness are depicted with undoubted veracity. But then again, no one hates the English as much as he does. This hatred is fundamental to him, evident in every line. If you have not, then, please, read something of his. He has written Voyage au pays des Bayadères, Voyage au pays des eléphants, Voyage au pays des Perles, Voyage au Ruines de Golconde, etc. I read the first two books recently with the utmost pleasure. I highly recommend this author to you, and am confident that you will be pleased. I want to make a confession to you. I am profoundly saddened, offended and surprised by the incomprehensible silence from all my Moscow friends regarding the symphony. Until now I only had information about it from you and also indirectly from Kotek, who tod me that his friend Porubinovsky, a student at the Conservatory, liked it very much. I anticipated that this symphony would, if not touch or astound my musical friends, then, at the very least, interest them. I expected that they would understand how impatiently and rapaciously I was awaiting sympathetic appraisals from them, that each of them would describe their impressions to me in detail, and not merely after due consideration, but fresh, first impressions, as you did, my dear friend. I very much needed this. And just imagine! Not a single word, except for a telegram in which it was said that the symphony was performed superbly, an assurance which, as I see from your last letter, was inaccurate. How can I not be offended and upset! Let us suppose that I am entirely satisfied with your glowing review and that I can do without their admiration. But it is not their admiration that I need, but rather their friendly attention. Were it not for your letters, I would have been completely ignorant so far as the symphony is concerned. And is it not strange that, out of the whole Conservatory, only the voice of student bassoonist Porubinovsky has reached me, and even then indirectly. But then it is difficult to describe to you how overjoyed I was by this; at least one person from the institution where I have worked for 12 years has reacted, and very warmly. All of this has given me much to ponder. And once again, you appear as my consolation. Without your friendship, which repays me a hundredfold for the inattention of my colleagues, I would be utterly distressed, I would have fallen into despair. You understand me, my ardently beloved friend! You understand that, having written a large composition into which I have put my whole soul, and knowing in advance that amongst the mass of people listening to this work there will be few who will even half appreciate it, my sole consolation is the thought that my friends will understand, encourage and appreciate it. And suddenly there is neither a word, nor a greeting from them. This is hurtful and incredibly offensive! I wrote to you about the boy singer, who so moved me with his wonderful singing in Florence. On the eve of my departure, I heard him again, and noted down the words and music of the song, which I am sending you with my accompaniment. Is this not a lovely little tune? And such curious words! Until we meet, my dear. Your faithful friend, P. Tchaikovsky Are there any epidemic diseases in Moscow?