Letter 798

Date	24 March/5 April 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Clarens
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3145)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 144 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 275–279 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 195–199 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 229–233 (English translation)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Clarens  5 апр[еля] 24 марта   Получил сегодня Ваше письмо, милый друг мой, и как всегда прочёл его с наслаждением. Отвечу Вам прежде всего на вопрос, касающийся известного дела. Брат Анатолий пишет мне, что, прежде чем дать обстоятельный ответ, он хочет поговорить с сведущими людьми о процедуре развода, и просит меня покамест не начинать решительных действий. На святой неделе мы увидимся с ним в Каменке, и он желал бы приступить к делу, т. е. отнестись к моей жене с вопросом, согласна ли она на развод, уже после обстоятельных переговоров со мной. Я так и сделаю. Вероятнее всего, что Анатолий проездом в Петербург из Каменки остановится в Москве и вступит в личные сношения с моей женой. Само собой разумеется, что я буду держать Вас au courant всего, что произойдёт по этому поводу. О, как я буду безгранично счастлив, когда эта ненавистная, убийственная цепь спадёт с меня! Юргенсон не виноват в злосчастной судьбе моего скрипичного вальса. В прошлом году, когда я его написал, Фитценгаген обратился ко мне от имени берлинского издателя Leückardt, чтобы я отдал ему этот вальс и ещё виолончельные вариации, причём предложил мне 300 марок гонорария. Так как в России спрос на скрипичные и в особенности виолончельные виртуозные пьесы очень невелик, я согласился и поручил Фитценгагену устроить дело. Между тем, Herr Leückardt потерпел какие-то финансовые неудачи и вследствие их приостановил свою издательскую деятельность. Месяца два тому назад я поручил Котеку сходить к нему и узнать, в каком положении дело. Оказалось, что рукопись моя безмятежно покоится на полке у Leückardt'a. Так как я ничем не был связан с ним и предложенного гонорария он мне не присылал, — то я написал Юргенсону, давно уже просившему у меня эти пьесы, чтоб он их вытребовал из Берлина, а Фитценгагена просил дать знать своему protégé, что я отказываюсь от нашего условия. Я имел тем большее основание это сделать, что на вопрос Котека, когда пьесы будут печататься, Leückardt отвечал: «Не знаю, когда-нибудь». Таким образом, Юргенсон только теперь приступит к печатанию пьес. Концерт мой Вы получите раньше, чем он будет напечатан. Я закажу снять с него копию, и эта копия будет Вам доставлена в течение будущего месяца наверное. Сегодня я написал другое andante, более подходящее к сложным двум частям концерта. Первое же составит самостоятельную скрипичную пьесу, которую я присоединю к другим двум скрипичным пьесам, задуманным мною. Они составят отдельный opus, который я доставлю Вам тоже раньше напечатания. Вообще, дорогая моя Надежда Филаретовна, я буду стараться всячески, чтобы все новые пьесы мои попадали к Вам раньше, чем в печать. Не хотите ли Вы, чтоб я поступал таким образом: как только пьеса или ряд пьес готов и написан начисто, я буду их посылать Вам, а Вы, приказав их списать, оставите у себя копию, а рукопись будете отсылать к Юргенсону. Я бы и сам мог списывать, но, во-1-х) мой почерк очень плох, т. е. неразборчив, а во-2) так, как я предлагаю, будет короче. Сегодня концерт можно назвать уже вполне конченным. Завтра я с жаром примусь за партитуру и хочу уехать отсюда, не имея уже в перспективе этой работы. Летом же я буду писать исключительно маленькие пьесы для форт[епьяно], скрипки и пения. Это будет нечто среднее между отдыхом и работой. Боюсь только, что в Каменке мне не очень-то удобно будет писать. Я просил сестру устроить мне помещение по возможности удобное для работы, хотя бы и где-нибудь вне их дома. Вы вполне угадали истину, друг мой, касательно хандры брата Анатолия. Он влюблён, и на этот раз очень серьёзно. Он сделал мне полнейшее признание. Мне приятно знать причину его меланхолического настроения, но, с другой стороны, я не могу не беспокоиться о нем. Предмет его любви девушка, — соединяющая в себе бездну условий для самой блестящей партии. Она красавица, богата и вдобавок обладает чудным голосом и в настоящее время заставляет о себе много говорить в Петербурге. Вы, вероятно, или слышали или читали о ней. Мне нет надобности скрывать её имя от Вас: она называется А. В. Панаева. Анатолий видится с ней беспрестанно и часто бывает в доме её родителей. Она ничем не дала ему почувствовать, что отличает его преимущественно из толпы своих обожателей. Вообще по всему, что он мне пишет, для меня очевидно то, что у него очень мало шансов на согласие её сделаться женой брата. Да я не знаю, следует ли желать этого. Я её не знаю и не могу судить, есть ли в ней данные для супружеского счастья. Но меня пугает, что она знаменитость, что она если и согласится выйти замуж за брата, то будет беспрестанно давать ему чувствовать всю цену своей снисходительности к его скромному положению. Я очень рад, что увижусь на святой с Толей. В тайне души, несмотря на его уверения, что он только теперь полюбил настоящим образом, я надеюсь, что это увлечение менее серьёзно, чем он думает. В сущности, Толя самый влюбчивый человек в мире, и, как все подобные люди, при каждой новой страсти он уверяет, что она последняя и настоящая. Я перечёл очень многое в Некрасове и... простите меня, друг мой, остался при прежнем мнении. Даже нет! я получил о нем ещё худшее понятие. Некогда, в молодости, я любил его стихотворения первого периода: «Тройку», «Огородника» и т. д. Теперь и эти пьесы утратили для меня всякую прелесть. Некрасов, разумеется, человек с талантом, — но это не художник. В каждой его пьесе я читаю между строк, как он хлопочет о своей популярности, как он упорно добивается значения заступника и друга народа. В своих последних предсмертных стихотворениях он трогает меня не силою своего творчества, а своими страданиями. И тут он не слезает со своего любимого конька. Он беспрестанно упрекает себя в своей бесполезности для народа, в том, что он ничего не сделал для улучшения его быта; он плачется, что народ не признает его своим защитником, но все это говорится таким тоном, каким кокетка уверяет своего обожателя, что она лишена всяких прелестей, только для того, чтобы тот стал ей доказывать противное. Некоторые из его последних пьес просто невыносимо скучны, до того цель его сатиры мелка, пошла и ничтожна. Укажу, напр[имер], на пьесу «Юбиляpы и Триумфаторы». В ней Некрасов глумится над русским обжорством, смеётся над разжиревшими коммерсантами, изображает в смешном виде глупых генералов, разорившихся князей, модных щёголей, и все это очень дубоватыми стихами, а главное, с юмором самого низменного свойства. В каждом номере жалкого «Развлечения» можно найти пьесы, не уступающие по силе художественной красоты «Юбиляpам и Триумфаторам». Что касается «Русских женщин», то я предпочёл бы обстоятельный прозаический рассказ о поездках в Сибирь этих двух действительно чудных женских личностей стихотворному произведению Некрасова, которое как поэтическое произведение всё-таки слабо, несмотря на привлекательность его героинь. Почему ему понадобились тут стихи? Как хотите, а иркутский губернатор, в форме стиха сообщающий княгине Волконской приказание государя императора удержать княгиню от дальнейшей поездки, — несколько комичен. Вообще и в самом выборе героинь Некрасов опять-таки поддался своей слабости слыть за свободномыслящего человека. Это не непосредственные проявления творчества. Ведь если он хотел воспеть женское самоотвержение, то ему не нужно было так далеко ходить за образцами. И помимо жён декабристов можно найти примеры высоких женских добродетелей. Но декабристы? это так интересно, это сообщает пьесе характер такого смелого протеста против политического угнетения! В заключение скажу ещё, что очень трудно найти в Некрасове текстов для музыки. Несмотря на все моё нерасположение к его творчеству, я всё-таки не могу отрицать его таланта. «Мороз — красный нос» мне нравится; «Забытая деревня» — в своём роде chef-d'oeuvre. Но во всем этом для музыки нет материала. А ведь это очень знаменательно. В сущности, стихи и музыка так близки друг к другу! Вы не сердитесь на меня, дорогая моя, за назойливость, с которой я оспариваю Ваше мнение о Некрасове? Не сердитесь, я надеюсь, и за мою попытку обратить Вас в поклонницу Моцарта? Как мы ни близки с Вами духовным родством, — но в некоторых подробностях мы можем радикально расходиться, нисколько не ослабляя силу нашей дружбы; не правда ли? Я очень люблю немножко поспорить, не горячась, не сердясь, тихо, спокойно. Но роль заступника я предпочитаю роли хулителя. Мне жаль, что, когда я в первый раз говорил с Вами о Некрасове, я слишком резко напал на него как на человека. В сущности, мне известно только то, что он жил богато, роскошно, ездил в великолепной коляске с огромной собакой (я часто встречал его в Петербурге), выигрывал и проигрывал сотни тысяч, был влиятельным членом Английского клуба. Все это, конечно, не мешало ему быть превосходным человеком. Но как-то странно думать, что поэт, проливавший слезы о народе и глумившийся над богатыми классами, — был человек хорошо живший и не пренебрегавший роскошью. Одно несомненно: бедный Некрасов последние 2 года жизни терпел невыносимые физические страдания. Если у него и были слабости, то своими страданиями он искупил их. До свиданья, добрый, горячо любимый друг. Ваш П. Чайковский

Clarens  5 April 24 March   I received your letter today, my dear friend, and I read it with pleasure as always . First of all I shall answer your question regarding a certain matter. My brother Anatoly writes to me that, before giving a detailed response, he wants to speak with informed people about the procedure for divorce, and asks me not to initiate any decisive action for the time being. We shall see each other in Kamenka during Holy Week, and he would like to instigate the matter by approaching my wife with the question of whether she agrees to a divorce, after detailed negotiations with me. This is what I shall do. In all likelihood, Anatoly will stop off in Moscow on his way from Kamenka to Petersburg, and enter into discussions with my wife in person. It goes without saying that I shall keep you au courant of everything that happens in this regard. Oh, how infinitely happy I shall be when these hateful, deadly shackles have fallen from me! Jurgenson is not to blame for the unhappy fate of my violin waltz. Last year, after I had written it, Fitzenhagen approached me on behalf of the Berlin publisher Leückardt, offering me a fee of 300 marks if I gave them the waltz and also the cello variations. Since the demand for virtuoso violin and particularly cello pieces in Russia is very insignificant, I agreed, and instructed Fitzenhagen to arrange the matter. Meanwhile, Herr Leückardt suffered some financial failures, as a consequence of which he suspended his publishing activities. A couple of months ago I instructed Kotek to go to see him and to find out the state of affairs. It turned out that my manuscript was gathering dust on Leückardt's shelf. Since I had no ties to him, and he had not sent me the proposed fee, I wrote to Jurgenson, who had been requesting these pieces from me for a while, in order that he could demand the from Berlin, and I asked Fitzenhagen to let his protégé know that I was withdrawing from our agreement. I had all the more reason to do this because, when Kotek asked when the pieces would be printed, Leückardt replied: "I do not know: sometime". This is why Jurgenson is only now starting to print the pieces. You will receive my concerto before it is printed. I shall commission a copy of it, and I daresay this will be delivered to you over the course of the next month. Today I wrote another andante, more suited to the other two complex movements of the concerto. The earlier of these will become an independent violin piece, which I shall add to two other violin pieces that I have conceived. They will form a separate opus, which I shall also deliver to you before publication. Generally, my dear Nadezhda Filaretovna, I shall endeavour in every way to ensure that all my new pieces reach you before they appear in print. Would you like me, as soon as a piece or series of pieces are ready and fair copies made, to send them to you, and you, having ordered them to be copied, will retain the copy for yourself, and then send the manuscript to Jurgenson? I could copy them myself, but 1) my handwriting is very poor, i.e. illegible, and 2) the method I propose would be shorter. Today the concert can now be called completely finished. Tomorrow I shall enthusiastically set about the score, and I want to leave here without this work in prospect. This summer I shall be exclusively writing short pieces for piano, violin and voice. This will be something between work and relaxation. My only worry is that it may not be all that convenient for me to write at Kamenka. I have asked my sister to arrange my accommodation as convenient as possible for me to work, even if this is somewhere outside their house. You have correctly guessed, my friend, the reasons for my brother Anatoly' melancholy. He has fallen in love, and very seriously this time. He has made a full confession to me. I am pleased to know the reason for his melancholic mood, but on the other hand, I cannot help but worry about him. The object of his affection is a girl who combines within herself an abundance of conditions for the most brilliant match. She is beautiful, wealthy and, what is more, she possesses a wonderful voice, and is presently the talk of the town in Petersburg. You have probably either heard her or read about her. There is no need for me to conceal her name from you: she is called A. V. Panayeva. Anatoly sees her constantly, and often visits her parents' house. She has given him no indication that she sees anything to single him out from the crowd of her admirers. Generally, from everything he writes to me, it is clear to me that there is very little chance of her agreeing to become my brother's wife. Indeed, I do not know whether he ought to want this. I do not know her and cannot judge whether she has the qualities to be a good wife. But what alarms me is that she is a celebrity, and even if she agrees to enter into marriage with my brother, then she will constantly make him feel the full cost of her condescending to his humble position. I am very glad that I shall be seeing Tolya at Easter. In my heart, despite his assurances that he has only now truly fallen in love, I secretly hope that this infatuation is less serious than he thinks. In essence, Tolya is the most romantic person in the world, and, like all such people, he is convinced that each new passion is the true and final one. I have been re-reading a great deal of Nekrasov and... forgive me, my friend, but I am still of the same opinion. Indeed, I now think even worse of him! Once, in my youth, I loved the poems of his first period: "Troika", "The Gardener", etc. Now even these pieces have lost all their charm for me. Nekrasov is certainly a man of talent, but he is not an artist. In every one of his pieces, I can read between the lines how he cares about his popularity, how he stubbornly strives to be seen as a champion and a friend of the people. His final poems before his death move me, but not with the power of his creativity, rather with his suffering. And here he does not come down from his favourite hobby-horse. He constantly reproaches himself for his uselessness to the people, for the fact that he has done nothing to improve their lives; he laments that the people do not recognise him as their protector, but all this is said in a tone in which a coquette assures her admirer that she is lacking in any charms, merely in order to prompt him to prove the contrary to her. Some of his later plays are simply unbearably tedious, so petty, trivial and insignificant is the aim of his satire. I shall point to the play "Jubilarians and Victors" as an example. In it, Nekrasov mocks Russian gluttony, laughs at bankrupt merchants, humorously depicts stupid generals, ruined princes and fashionable dandies, and all this in very stiff verse, and above all, with humour of the basest nature. In every issue of the pitiful "Entertainment" one can find plays that are not inferior in artistic beauty to "Jubilarians and Victors". As for "Russian Women", then I would prefer a detailed prose account of these two truly wonderful female personalities' trips to Siberia, to Nekrasov's work in verse, which is still feeble as a work of poetry, notwithstanding the appeal of its heroines. Why did he see the need for poetry here? Surely, the governor of Irkutsk, informing Princess Volkonskaya in verse form of the Emperor's order to prohibit her from continuing her journey, is somewhat comical? In his choice of heroines, Nekrasov once again succumbed to his weakness for being considered a free-thinker. These are not undiluted manifestations of creativity. After all, if he wanted to glorify female self-sacrifice, then he need not look so far for examples. Indeed, one can find examples of lofty feminine virtues in the wives of the Decembrists. But Decembrists? This is so interesting, instilling the play with the character of such a bold protest against political oppression! In conclusion I shall add that is very difficult to find texts for music in Nekraso. Despite all my denigration of his work, I still cannot deny his talent. I like "Frost — Red Nose"; "The Forgotten Village" is something of a chef d'oeuvre. But there is no material for music in all this. And this itself is very significant. The fact is that poetry and music are so closely related to each other. I hope you will not be angry with me, my dear, for the persistence with which I challenge your opinion of Nekrasov? I hope that you are not angry either, for my attempt to persuade you to become an admirer of Mozart? No matter how close we are in spiritual kinship, is it not true that we can still differ radically in some details without in the least weakening the strength of our friendship? I very much like minor differences of opinion, neither heated or angry, but quiet and calm. But I prefer the role of defender to that of detractor. I am sorry that the first time I spoke with you about Nekrasov, I attacked him too harshly as a person. The fact is that I know only that he lived richly and in luxury, rode in a magnificent carriage with an enormous dog (I often encountered him in Petersburg), won and lost hundreds of thousands, and was an influential member of the English Club. All of this, of course, did not prevent him from being an excellent person. But it is somehow strange to think that a poet who shed tears for the people and mocked the wealthy classes, was a man who himself lived well and held no disregard for luxury. One thing is certain: poor Nekrasov endured unbearable physical suffering for the last 2 years of his life. If he had any weaknesses, then he atoned for them with his suffering. Until we meet, my kind and warmly beloved friend. Yours P. Tchaikovsky