Letter 1613

Date	14/26 October–16/28 October 1880
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Kamenka
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 682)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 426–427 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 431–433 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том IX (1965), p. 298–300

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Каменка 14 окт[ября] 1880 Сестре, слава Богу, гораздо лучше. Все ожили и сделались веселее. Но у меня на душе всё-таки кошки скребут. Завтра или послезавтра уезжает Алексей, и мне разлука с ним не легко дастся. Трудно лишиться (может быть, надолго) человека, с которым связывает десятилетнее сожительство. Мне и себя жаль, а главное, его жалко. Ему придётся перестрадать очень много, пока не свыкнется с новым положением. Чтобы заглушить своё грустное чувство, я усиленно работаю. Струнная серенада готова или почти готова. Переложу её для ф[орте]п[иано] в 4 руки и потом примусь за увертюру. Получил сегодня дорогое письмо Ваше со вложением портрета du trio de M[ada]me de Meck. Влад[ислав] Альберт[ович] не удался, зато Данильченко очень похож. У Бюсси есть в лице и в руках какое-то неопределённое сходство с Ант[оном] Рубинштейном в молодости. Дай Бог, чтоб и судьба его была такая же счастливая, как у «царя пианистов». Вы спрашиваете, дорогой друг, можете ли отдать аранжировки Бюсси любому издателю? Должен ответить Вам отрицательно. Я отдал на весь балет право издательской собственности Юргенсону, и только он один имеет законное право печатать всякие аранжировки. Правда, что за неимением между Россией и западными государствами литературно-музыкальной конвенции ничто не мешает печатать за границей вещи, принадлежащие русским издателям, точно так же, как Юргенсон не церемонился печатать Мендельсона, Шумана и Шопена, на которых никаких прав не имеет. Но тогда аранжировка Бюсси не может быть продаваема в пределах России, и если Юргенсон не может мешать распространению их за границей, то он имеет законное право преследовать продажу всяких перепечаток его собственности в своём отечестве. Так, напр[имер], все мои сочинения (фортеп[ианные] и романсы, а также квартеты) перепечатаны в Лейпциге, и их можно в Германии достать без затруднения, — но Юргенсон строго следит за тем, чтобы они не переходили через русскую границу, и может подвергнуть судебному преследованию лиц, продающих заграничные перепечатки. Итак, милый друг, законного права отдавать аранжировку юргенсоновской собственности другим издателям за границей я не имею и, следовательно, не могу Вам передать его, — но, как объяснено выше, возможно нарушение его права вследствие отсутствия конвенции, и потому ни один заграничный издатель за известное вознаграждение не откажется напечатать Ваш заказ. Я, с своей стороны, попросил бы Вас, в случае если Вы захотите, чтобы аранжировки Бюсси были напечатаны, отдать их Юргенсону, который примет их с радостью и с величайшей готовностью. Как я рад, что моя опера понравилась Вам! Мне в высшей степени приятно, что Вы не заметили в ней никаких «руссизмов», а я боялся этого и очень старался быть в этой опере как можно более объективным. До крайности радуюсь также всему, что Вы говорите о моих племянницах. Спешу сказать Вам в ответ на вопрос, кокетка ли Вера. Нет, нет, нет! Этим грешком немножко страдает старшая, Таня, т. е., по крайней мере, в том смысле, что очень ценит свою красивую наружность, всячески заботится о ней и дорожит внешним впечатлением, производимым ей. Этот недостаток однако ж в ней оттого не опасен и непротивен, что она сама его отлично сознает, и он наверное никогда не обратится у неё в болезненную слабость. Но что касается Веры, то это олицетворение простоты, скромности и самой милой застенчивости. Касательно цвета их волос и глаз, — то у обеих глаза голубые, а по волосам они блондинки, однако ж не самого светлого оттенка. Я же имею волоса почти совсем седые (я начал седеть очень рано) и глаза серые. Цвет лица у обеих племянниц бледный, при малейшем возбуждении обращающийся в яркий румянец на щеках, как это вообще бывает с девушками, страдающими малокровием. Я просил Юргенсона не пускать в продажу мою оперу до представления её на театре. Я сделал это, дабы предотвратить всякие суждения о ней в печати — как хвалебные, так и бранные. Кто ещё знает, какова она будет на сцене? Преждевременные похвалы, в случае не сценичности, могут содействовать разочарованию, а несправедливая брань — породить предубеждение. И то и другое невыгодно для меня. За границей же прошу Вас, милый друг, распоряжаться ею совершенно свободно, и мне будет чрезвычайно приятно, если Ваш французик будет иметь «Орлеанскую деву». Погода у нас улучшается. 16-го окт[ября] Алексей мой сейчас уехал. Мне очень грустно! Воспитанник Модеста, Коля, вот уж несколько дней постоянно нездоров. У него то, что было в прошлом году в начале зимы и что было причиной отправления его за границу, т. е. ежедневные головные боли, слабость, отсутствие аппетита. Как это ни грустно, — но зато для меня теперь ясно, что этот мальчик решительно не может переносить отсутствия солнца и что ему нужно будет провести зиму в Италии. Если скупость господина Конради не превозможёт его отцовских чувств, то я начинаю надеяться, что Модест с Колей проведут зиму в Неаполе. Это было бы отлично и для здоровья Коли и для Модеста, который любит Рим больше всего на свете, — и, наконец, для меня, ибо в этом случае и я бы поселился на зиму в Риме и только на несколько дней съездил бы в январе ради оперы в Петербург. А покамест я остаюсь все при прежнем решении, т. е., побывавши в начале ноября в Москве, поеду за границу по направлению к Флоренции. Будьте так добры, милый и дорогой мой друг, напишите мне, сколько времени Вы ещё остаётесь во Флоренции? До половины декабря или дольше? Мне нужно это знать для моих путевых планов, ибо мне хочется проехать во Флоренцию каким-нибудь окольным путём, а между тем боюсь не застать Вас там. Вчера Модест окончил вполне свою комедию или, лучше, драму и вечером читал её нам. Впечатление на всех она произвела очень сильное. Эта вещь, наверное, заставит говорить про себя. Будьте здоровы, дорогой, добрый друг! Дай Бог Вам всякого благополучия. Беспредельно Вас любящий, П. Чайковский

Kamenka 14 October 1880 My sister is much better, thank God. Everyone has become revitalised and more cheerful. But there is still something gnawing at my soul. Aleksey is leaving us in the next couple of days, and parting ways with him will not be easy for me. It is difficult to lose (perhaps for a long time) someone with whom you have lived for ten years. I feel sorry for myself, and above all, for him. He will have to endure a great deal before he adapts to his new circumstances. In order to suppress these sad feelings, I am working diligently. The String Serenade is ready, or almost ready. I shall arrange it for piano 4 hands, and then set about the overture. Today I received your nice letter with the enclosed portrait of the Trio de Madame de Meck. Vladislav Albertovich has not come out well, but then Danilchenko is very similar. Bussy's face and hands vaguely resemble Anton Rubinstein in his youth. May God grant that his fate be as fortunate as that of the "Tsar of Pianists". You ask, dear friend, whether you can give Bussy's arrangements to any publisher? I must answer you in the negative. I have given the publishing rights to the whole ballet to Jurgenson, and he alone has the legal right to publish any arrangements. It is true that, in the absence of a literary and musical convention between Russia and Western countries, there is nothing to prevent works belonging to Russian publishers from being printed abroad, just as Jurgenson did not hesitate to print Mendelssohn, Schumann and Chopin, to which he has no rights. But while Bussy's arrangement cannot be sold within Russia, and Jurgenson cannot prevent their distribution abroad, he still has the legal right to pursue the sale of any reprints of his property within his own homeland. Thus, for example, all my works (piano and romances, as well as quartets) have been reprinted in Leipzig, and they can be obtained in Germany without difficulty — but Jurgenson maintains a strict watch to ensure that they do not cross the Russian border, and may prosecute those who sell foreign reprints. Thus, dear friend, I am not legally entitled to give the arrangement of Jurgenson's property to other publishers abroad, and consequently I cannot transfer it to you — but, as explained above, the absence of a convention means that his rights can be infringed, and therefore no foreign publisher will refuse to print your commission for a certain fee. I, for my part, would ask you, in the event that you wish to have Bussy's arrangements printed, to give them to Jurgenson, who will accept them joyfully and with the utmost readiness. I am so glad that you like my opera! I am extremely pleased that you did not notice any "Russianisms" in it, since I was afraid of this, and tried very hard to be as objective as possible in this opera. I am also extremely gladdened by everything you say about my nieces. I hasten to answer your question about whether Vera is a coquette. No, no, no! The eldest, Tanya suffers somewhat from this sin, i.e. at least in the sense that she greatly values her beautiful appearance, takes every possible care of it, and treasures the impression it makes on others. This shortcoming, however, is not dangerous or objectionable in her, because she herself is well aware of it, and I daresay it will never turn into a morbid weakness in her. But as for Vera, she is the embodiment of simplicity, modesty and the most endearing shyness. As regards their hair and eye colour, both of them have blue eyes and their hair is far, albeit not the lightest shade. My hair is almost completely grey (I started to go grey very early), and my eyes are grey. Both my nieces have pale complexions, which turn bright red at the slightest excitement, as generally happens with girls suffering from anaemia. I have asked Jurgenson not to allow my opera to be sold before its theatrical performance. I did this in order to prevent any judgements about it in the press — be it laudatory or abusive. Who knows how it will fare on the stage? Premature praise, in the event that it is not theatrical, can contribute to disappointment, while unfair criticism can breed prejudice. Both of these are to my disadvantage. However, I ask you, dear friend, to dispose of it completely freely abroad, and I shall be most delighted if your little Frenchman has "The Maid of Orleans". Our weather is improving. 16th October My Aleksey has now gone. I am most upset! Modest's pupil, Kolya, has been unwell for several days now. He has the same thing he had at the start of winter last year, and which was the reason for sending him abroad, i.e. daily headaches, weakness, and a lack of appetite. As sad as this is, it is now clear to me that this boy absolutely cannot bear the absence of sunlight, and that he needs to spend the winter in Italy. If Mr Konradi's parsimony does not overcome his paternal feelings, then I am becoming hopeful that Modest and Kolya will spend the winter in Naples. This would be splendid both for Kolya's health and for Modest, who loves Rome more than anything in the world — and, ultimately, for me, because in this event I would also settle in Rome for the winter, and only go to Petersburg for a few days in January for the sake of the opera. Meanwhile, I remain committed to my previous decision, i.e. having visited Moscow at the beginning of November, I shall go abroad in the direction of Florence. Please be so kind, my dear and good friend, to write to me how long you will be staying in Florence. Until the middle of December, or longer? I need to know this for my travel plans, because I want to go to Florence by some circuitous route, but I am also afraid of not catching you there. Yesterday Modest finished his comedy, or more accurately, drama, and he read it to us in the evening. It made a very strong impression on everyone. I daresay this will be the subject of much discussion. Keep well, my dear, kind friend! May God grant you every good fortune. Your infinitely loving, P. Tchaikovsky