Letter 1671

Date	27 January/8 February–1/13 February 1881
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Saint Petersburg
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 700)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 448–450 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 471–473 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том X (1966), p. 23–25

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

С[анкт] Петербург 27 января 1881 Расскажу Вам, дорогой друг, кое-что про Ткаченко. Престранный человек! Я устроил его во всех отношениях очень хорошо, и, нужно отдать ему справедливость, он принялся за занятия с большим усердием. Накануне отъезда он явился ко мне и предварил, что ему нужно говорить со мной серьёзно. Я принялся слушать и, по мере того, как он развивал свои мысли, я все более и более убеждался, что это натура больная нравственно и умственно. Сущность его речей следующая. Ему пришла в голову мысль, что я оказал ему содействие и помощь не для его блага, а для того, чтобы заслужить репутацию благотворителя. Он сравнил меня с дамами, занимающимися благотворительностью ради моды и чтобы о них много говорили. При этом он объявил, что не желает быть жертвой моей слабости к популярничанию, что решительно отказывается считать меня своим благодетелем, и предварил, чтобы я не рассчитывал с его стороны на благодарность. Говорил он очень много и пространно все на ту яте тему, что не намерен быть жертвой. Я отвечал ему очень холодно, что предлагаю ему учиться, как он того хотел, как можно усерднее и вовсе не думать о том, зачем и как я взялся помочь ему в этом деле. Что касается его подозрений, то сказал ему, что мне совершенно все равно, чем он объясняет мои поступки и что разуверять его я не имею ни времени, ни охоты; что же касается того, что он не считает себя обязанным быть мне благодарным, — то даю ему полную свободу и в этом отношении. Затем сказал ему, что уезжаю, что видеться с ним не буду, и просил его вообще обо мне не думать, а думать лишь единственно о своём учении. Наблюдение за ним я поручил инспектору Альбрехту. Не правда ли, странная личность? Что он честен, не глуп и, главное, искренен, в этом нет сомнения. Но что это больной человек и, может быть, очень близкий к полному сумасшествию, — это для меня тоже ясно! А каково его подозрение, что я хлопочу об репутации благотворителя? Слышали ли Вы, дорогой друг, о болезни Ник[олая] Григорьевича? Он серьёзно болен, хотя через силу и продолжает исправлять все свои обязанности. Он лечится, — но доктора требуют, чтобы он на время предался отдыху и куда-нибудь уехал, — а он отказывается, ибо считает себя совершенно неспособным жить без своей обычной суеты. Я много его уговаривал уехать и отдохнуть, — но убедился, что это тщетно. Дело в том, что Ник[олай] Григ[орьевич] совершенная противоположность нас с Вами. Насколько мы любим удаляться и прятаться, настолько ему необходимо быть вечно среди людей и шума. Читать он не любит, прогулка для него — тоска, заниматься музыкой для собственного удовольствия — он тоже не может. Что же, в самом деле, кроме тоски, может принести такому человеку отдых и покой? Доктора не согласны в определении его болезни. Боткин находит у него расстроенную печень, а московские доктора — почки. Кто из них прав — неизвестно — но Ник[олай] Григ[орьевич] худ, бледен, слаб до того, что жаль и тяжело смотреть на него. 1-го февраля Вот уже почти неделя, что я здесь, мой милый, дорогой друг! Начиная с вторника я ежедневно бывал на репетициях оперы. Нужно отдать справедливость Направнику, музыка моя разучена превосходно, и я могу быть уверенным, что в этом отношении будет сделано все, что можно. Зато постановка нищенская; Дирекция театров, истратившая теперь десятки тысяч на постановку нового балета, отказалась дать хотя бы одну копейку для новой оперы. Все декорации и костюмы приказано набрать из старья. Что прикажете делать? Остаётся надеяться, что хорошее исполнение музыки вывезет оперу. Что меня очень радует, так это то, что все артисты, исполняющие оперу, полюбили её и делают своё дело не только по долгу; но с любовью и искренним усердием. Теперь успех оперы будет также зависеть от следующего обстоятельства. Роль Иоанны поручена двум исполнительницам: госпожам Каменской и Макаровой. Первая из них и по голосу, и по фигуре, и по игре гораздо ближе к моему идеалу, чем Макарова, у которой есть талант, но нет голоса, и силы которой не соответствуют требованиям партии. Я, Направник и режиссёр хотим, чтобы в первое представление пела Каменская; начальство же, т. е. некто г. Лукaшeвич, по личным своим отношениям хочет, чтобы пела Макарова. Этот господин вообще есть величайшее бедствие для театрального дела! Эта бездушная, ограниченная и даже подлая личность заправляет без всякого контроля всеми императорскими театрами и, ни мало не заботясь о преследовании серьёзных художественных целей, — распоряжается в театре, как китайский богдыхан или шах персидский, повинуясь только своим сумасшедшим капризам или поползновениям подслужиться тому или другому важному и сановному лицу. Чем кончится наше несогласие, не трудно предвидеть. Желание г. Лукашевича будет исполнено, ибо, к сожалению, раз отдавши свою оперу дирекции, я не имею никакого законного права предъявлять к Ней какие бы то ни было требования. Ах, Господи, как это гадко, и как я рад буду убежать из этого мира дрязг, мелочных придирок и чиновнической тупости! Комедия Модеста благодаря энергии актрисы Савиной, имеющей большую протекцию, идёт в пятницу 6-го февраля. Как странно устроила судьба, что оба наши произведения пойдут на сцене в одно и то же время! Ради Бога, простите, дорогая моя, что до сих пор обстоятельства мешали мне послать Вам комедию брата! Я надеюсь исполнить это в скором времени. Вчера шла в концерте Муз[ыкального] общ[ества] моя 2-я симфония. Я не был. Говорят, что она понравилась. До свиданья. Беспредельно преданный, П. Чайковский

Saint Petersburg 27 January 1881 Permit me to tell you, my dear friend, something about Tkachenko. A most peculiar fellow! I made very good arrangements for him in all respects, and I must give him credit for setting about his studies with great enthusiasm. On the eve of his departure he came to me and announced that he needed to talk seriously with me. I began to listen, and as he developed his thoughts, I became more and more convinced that he was by nature a person who was morally and mentally ill. The essence of his speech was as follows. He had taken it into his head that I had provided him with help and assistance not for his own benefit, but in order to earn a reputation as a philanthropist. He compared me to ladies who engage in charitable affairs for the sake of fashion and in order to be talked about. Moreover, he declared that he had no wish to be a victim of my weakness for popularity, that he flatly refused to consider me his benefactor, and warned me not to expect any gratitude on his part. He spoke a great deal and at length on the thought that he had no intention of being a victim. I answered him very coldly that I was suggesting that he study as he wished, as hard as possible, and not to give any thought as to why and how I had undertaken to help him in this matter. As for his suspicions, I told him that I was thoroughly unconcerned as to how he explained my actions, and that I had neither the time nor the desire to dissuade him; insofar as he does not consider himself obliged to be grateful to me — I afforded him complete freedom in this respect as well. Then I told him that I was leaving, and that I would not be seeing him, and asked him not to give any thought to me, but to think solely about his studies. I have entrusted inspector Albrecht to monitor him. Is this not truly a strange character? That he is honest, not stupid, and most importantly sincere, there is no doubt. But that this is a sick person and, perhaps on the verge of complete madness — this is also clear to me! And why does he have suspicions that I am bothered about my reputation as a philanthropist. Have you heard, dear friend, that Nikolay Grigoryevich is ill? His illness is serious, although he continues to fulfil all his obligations with great effort. He is having treatment, but the doctors insist that he takes time to rest and to go away somewhere — but he refuses, because he considers himself completely incapable of living without his usual activities. I did a great deal to persuade him to leave and to rest, but became convinced that this was futile. The fact is that Nikolay Grigoryevich is the complete opposite of you and me. As much as we love to withdraw and hide, he has a constant need to be amongst people and noise. He does not care for reading, walking is tedious for him — and he cannot even engage in music for his own pleasure. What, besides boredom, could really bring rest and peace of mind to such a fellow? The doctors disagree on the diagnosis of his illness. Botkin considers that his liver is upset, and the Moscow doctors his kidneys. Which of them is correct is not known — but Nikolay Grigoryevich is thin, pale and feeble to the point that it is pitiable and difficult to look at him. 1st Februray I have been here almost a week now, my good, dear friend! As from Tuesday I have been attending daily rehearsals. To give Nápravník his dues, he has learned my music excellently, and I can be certain that in this respect everything that can be done will be done. And yet the production is miserly; the theatre directorate, having now spent tens of thousands on staging a new ballet, have refused to give even a single kopeck for a new opera. Instructions have been given for all the sets and costumes to be assembled from old ones. What is to be done? We can only hope that a good performance of the music will carry the opera. What truly gladdens me is that all the artists performing in the opera have come to love it, and perform their parts not merely out of obligation, but with love and sincere enthusiasm. The opera's success will now also depend on the following circumstance. The role of Joan has been assigned to two performers: Mesdames Kamenskaya and Makarova. The first of these, in terms of voice, figure and acting, is far closer to my ideal than Markarova, who has talent, but no voice, and whose strengths do not correspond to the requirements of the part. The director, Nápravník and I want Kamenskaya to sing in the first performance; the manager, namely a certain Mr Lukashevich, has his own reasons for wanting Makarova to sing. In general, this gentleman is the greatest disaster for the affairs of the theatre! This soulless, limited and even vile personality manages all the imperial theatres without any oversight whatsoever, and without the least concern for pursuing serious artistic aims; he rules over the theatre like a Chinese emperor or a Persian shah, obeying only his own ludicrous whims or his desire to curry favour with this or that important personage. It is not difficult to foresee how our disagreement will end. Mr Lukashevich's wish shall be fulfilled, because, unfortunately, once I have given my opera to the directorate, I have no legal right to make any demands concerning it. Oh, Lord, how disgusting this is, and how glad I shall be to escape from this world of bickering, petty squabbles, and bureaucratic senselessness! Modest's comedy, thanks to the energy of the actress Savina, who has great patronage, is being given on Friday 6th February. How strange that fate has seen to it that both our works will be going on stage at just the same time! For God's sake, forgive me, my dear, that circumstances have prevented me from sending you my brother's comedy until now! I hope to do this soon. Yesterday my 2nd symphony was on at Musical Society concert. I was not there. They say that it pleased. Until we meet. Your infinitely devoted, P. Tchaikovsky