Letter 1297

Date	17/29 September–25 September/7 October 1879
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Saint Petersburg — Moscow — Grankino
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 586)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 320–323 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 217–221 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VIII (1963), p. 368–372

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

С[анкт]-Петербург 17 сент[ября] Только что собрался послать Вам поздравительную телеграмму, как получил Вашу, адресованную брату. Милый друг! само собой разумеется, что я поеду в Неаполь, когда Вы этого захотите. Но весьма может статься, что за границу я отправлюсь несколько ранее. Впрочем, ничего верного я ещё не знаю. Знаю только, что завтра выезжаю отсюда в Москву, где останусь не более одних суток, и потом поеду к Модесту, а затем уже в Каменку. Неописанное радуюсь при мысли о Неаполе! 19-го сент[ября] Приехал сегодня утром в Москву. Остановился в гостинице Кокорева и очень доволен тишиной. Хочу остаться здесь дня два, чтобы покончить с исправлением клавираусцуга и уехать, уже окончательно развязавшись с работой. Выехал под очень грустным впечатлением. Во-первых, Тася при прощании со мной так плакала, обнаружила признаки такой сильной тоски, что я решился хлопотать, чтобы сестра или взяла её домой или сделала приходящей. Оказывается, что она после отъезда сестры только оттого была относительно весела, что я часто с ней виделся, а я, кроме родственной любви, оказывал ещё ей ту нравственную поддержку, что напоминал дом. Прощание было ужасно трогательно. Во-вторых, брат Анатолий хандрит жестоко. В-третьих, отец показался мне при прощании очень слабым и близким к концу. Увидимся ли с ним, Бог знает. Сейчас у меня были Юргенсон и Рубинштейн. Последний показался мне очень весёлым, бодрым и довольным. Гранкино 25 сент[ября] Расскажу Вам вкратце, милый друг, все, что произошло в последние дни. В Москве мне было точно так же томительно и скучно, как и в Петербурге, — даже хуже. Странная вещь! Мои московские друзья из музыкального мира всегда принимают меня с изъявлениями большой радости, и я сам в первую минуту рад их видеть; но как только прошли первые минуты и с обеих сторон мы друг друга расспросили о здоровье, о том, что делается, — наступает скука и какая-то неловкость. Между нами образовалась пропасть, которая делается все глубже и глубже. Их образ жизни, сходный с тем, который и я вёл с ними прежде и в котором обильным излияниям Бахусу отведено слишком большое место, их мелкие личные интересы и отношения, пререкания и недоразумения — все это сделалось для меня так чуждо! Между тем я многих из них искренно люблю и уважаю. Мне кажется, что взаимное смутное чувство отчуждения друг от друга объясняется тем, что хотя все они мои друзья в будничном смысле слова, — но никогда никто из них не был моим действительным другом, не был действительно близким мне человеком. Интимность наша была чисто внешняя, и теперь, когда судьба развела наши пути, — отсутствие действительной дружбы даёт себя чувствовать. Второй день моего пребывания в Москве я проболел, но через силу целый день работал над клавираусцугом. Мне хотелось уехать, окончательно покончивши с оперой. Познакомился я с Мессером. Оказалось, что это очень добросовестный, старательный, терпеливый музыкант, к тому же питающий к моей музыке искреннюю склонность, но, увы, человек безнадёжно бездарный. Он очень благодушно перенёс мои замечания и порицания, и расстались мы друзьями. Он с величайшей охотой взялся переписать всю свою работу со всеми моими бесконечными перечёркиванием и исправлениями. Я навестил консерваторию, которая приняла в течение лета очень кокетливый вид. Проведён газ, перестроены лестницы и классы, устроены электрические звонки, из бывшей музыкальной залы сделан чудесный театр с удобными местами для зрителей, — ну, словом, по внешности консерватория сделала огромный шаг вперёд. Очень желательно, чтобы и по составу учеников она бы разбогатела. Надо правду сказать, что, несмотря на всю энергию Рубинштейна и на очень порядочный состав преподавателей, консерватория до сих пор произвела удивительно мало даровитых музыкантов. Уровень дарований был необыкновенно низок. Почему это? Почему Петербург в этом отношении далеко опередил матушку Москву, — этого я не понимаю. Выехал я из Москвы в субботу, 22-го. Когда поезд тронулся и я ощутил себя вне города, — в одно мгновение спала с меня та черная завеса, сквозь которую мне представляется весь мир, когда я нахожусь в наших столицах. Я снова почувствовал себя свободным и счастливым. В Харькове мне пришлось остаться несколько часов, чтобы попасть на тот поезд, к которому должны были выслать лошадей. В первом часу ночи я выехал, побывавши в Харьковской опере, которая мне очень понравилась. На станцию Алексеевку я приехал в 4 часа утра. Было ужасно холодно, но светло, как днём. Вследствие недоразумения или, лучше, неаккуратности телеграфа, — лошади меня не ожидали. Пришлось ехать сорок вёрст в тележке до села Циглеровки, где управляющий (находящийся в подчинении у Конради) дал мне фаэтон, и к обеду я приехал в Гранкино. Модест и Коля не ожидали меня, и тем радостнее было свиданье. Гранкино находится в местности чисто степной и лишённой красот. Но осенью степь имеет много прелести, и теперь, после моих петербургских и московских терзаний, я был так счастлив очутиться в настоящей деревенской трущобе, что мирюсь с неприглядностью местоположения. Меня ожидали два письма Ваши! Невозможно передать, до чего я был рад увидеть Ваши строки, почувствовать себя опять с Вами. О том, что симфония наша наконец вышла, я узнал только из Вашего письма. Рассеянный Юргенсон забыл сообщить мне об этом. Я бесконечно счастлив, что Вы довольны переложением, которое, действительно, очень ловко и хорошо сделано. Что касается музыки, то я знал заранее, что Вы должны полюбить её; это не могло быть иначе. Когда я писал эту музыку, — я постоянно думал о Вас. Тогда отношения мои к Вам были ещё далеко не столь близки, как теперь, но и тогда уже я чувствовал, хотя и смутно, что нет во всем мире души, более чутко способной отозваться на самые глубокие и сокровенные движения моей собственной души, чем Ваша. Никогда посвящение музыкального произведения не имело более серьёзного и действительного смысла, чем в этом случае. Я высказывался и изливался в ней не только от себя, но и от Вас; — это, в самом деле, не моя, а наша симфония. Только Вы одни можете понять и прочувствовать все, что я сам понимал и чувствовал, когда писал её. Она навсегда останется моим любимым сочинением, так как она памятник той эпохи, когда после долго зревшей душевной болезни и после целого ряда невыносимых мук тоски и отчаяния, чуть было не приведших меня к совершенному безумию и погибели, вдруг блеснула заря возрождения и счастья в лице той, кому посвящена симфония. Я содрогаюсь при мысли о том, что бы со мной было, если б судьба не столкнула меня с Вами. Я обязан Вам всем: жизнью, возможностью идти вперёд к далёкой цели, свободой и такою полнотою счастья, которую прежде считал невозможной. Письма Ваши я прочёл с ощущениями такой бесконечной благодарности и любви, которую сумею выразить только музыкально и для которой слов нет. Милый друг! простите, что я ощутил эгоистическую радость по поводу того, что отдача Симаков в аренду отложена на неопределённое время. Значит, можно надеяться опять испытать то счастье, которое Вы дали мне, приютив меня в этом милом уголке! Я бесконечно радуюсь надеждой в будущем году снова погостить у Вас! Не менее радуюсь я, что Ваша поездка за границу совершится в первоначально предположенное время. Хотя мне одинаково возможно и удобно было бы приехать как в ноябре, так и в декабре, — но ноябрь ближе, а я, как ребёнок, ожидающий дня именин и подарков, тороплюсь дожить как можно скорее до Неаполя! Через три дня я еду в Каменку вместе с Модестом и Колей и проживу там месяц. В начале ноября поеду или прямо за границу или заеду всё-таки в Петербург. Последнюю, весьма мало улыбающуюся мне поездку, я ставлю в зависимость от того состояния, в котором будет находиться брат Анатолий. Во всяком случае 15-го ноября буду в Неаполе. Паспорт себе и Алёше я взял уже. День сегодня чудесный, — тепло, как летом, и я не могу достаточно надышаться чудным степным воздухом и наслушаться деревенской тишины. Какое это наслаждение! Милый друг! Будьте здоровы — этого для Вас и для себя я желаю больше всего. Читая в Вашем письме о бессоннице, которую причинила Вам наша симфония, мне ущемило сердце. Хочу и впредь, чтобы моя музыка была для Вас источником радостей и утешения, но хочу также всеми силами души, чтобы Вы были здоровы и покойны. Ваш П. Чайковский Мой адрес: Каменка. В случае, если б Вам нужно было телеграфировать мне, не забудьте, милый друг, что в Каменку французская депеша не дойдёт. Нужно адресовать депешу в Смелу. Russie, guwernement Kieff, Smela, Kamenka.

Saint Petersburg 17 September I was just about to send you a congratulatory telegram when I received yours, addressed to my brother. Dear friend! It goes without saying that I shall go to Naples whenever you wish. But it may well be that I shall be going abroad rather earlier. However, I do not know anything for certain yet. All I know is that tomorrow I am leaving here for Moscow, where I shall stay no more than one night, and then I shall go to Modest, and then on to Kamenka. I am indescribably happy at the thought of Naples! 19th September I arrived in Moscow this morning. I am staying at the Kokorev Hotel, and have been very pleased with the peace and quiet. I want to stay here for a couple of days to finish the piano reduction and to leave here absolutely free from work. I left feeling very sad. Firstly, Tasya cried so much when we said goodbye, showing signs of such intense melancholy that I decided to urge my sister to take her home. It turns out that, after my sister left, she was comparatively cheerful only because I saw her often, and I, besides familial love, also provided her with that moral support which reminded her of home. The goodbyes were awfully moving. Secondly, brother Anatoly is moping terribly. Thirdly, my father seemed to me very weak and nearing the end when we said goodbye. God knows whether we shall see each other again. Jurgenson and Rubinstein have just been. The latter seemed to be most cheerful, lively and contented. Grankino 25 сент[ября] I shall tell you briefly, dear friend, everything that has happened recently. I felt just as fed up and miserable in Moscow as I did in Petersburg — even worse. It's a funny thing! My friends from the Moscow musical world always receive me with expressions of joy, and I myself am glad to see them at the first moment; but as soon as the first few minutes have passed, and we asked each other about our health and what we were doing, boredom and some awkwardness set in. A chasm has formed between us, growing ever deeper. Their way of life, similar to the one I led with them before, in which Bacchus's abundant outpourings are given too free reign, their petty personal interests and relationships, squabbling and misunderstandings — all of this has become so alien to me! Still, I sincerely love and respect many of them. It seems tome that the mutual vague feeling of alienation from one another is explained by the fact that although they are all my friends in the everyday sense of the word, none of them were ever a true friend, and they were never people close to me. Our intimacy was purely superficial, and now that fate has diverged our paths, the lack of genuine friendship makes itself felt. I was unwell on my second day in Moscow, but I worked hard all day on the piano reduction. Having finally finished with the opera, I wanted to leave. I became acquainted with Messer. It turned out that he was a most conscientious, diligent and patient musician, who also had a sincere inclination towards my music, but, alas, he was a hopelessly untalented person. He endured my criticisms and reproaches with good humour, and we parted as friends. He eagerly undertook to rewrite his entire work, including all my endless crossings out and corrections. I called in at the Conservatory, which had taken on a most coquettish appearance over the summer. Gas has been installed, the staircases and classrooms rebuilt, electric bells put in, and the former music hall has been turned into a wonderful theatre with comfortable seats for the audience. Well, in short, the Conservatory has taken an enormous step forward in terms of appearance. It would be highly desirable if it also became richer in terms of the compliment of students. It has to be said that, despite all of Rubinstein's energy and a decent staff of tutors, the Conservatory has produced surprisingly few talented musicians so far. The level of talent has been exceptionally low. Why is this? I do not understand why Petersburg is so far in advance of Moscow in this regard. I left Moscow on Saturday, the 22nd. When the train set off and I felt myself outside the city, in one instant that black curtain, behind which the whole world appears to be when I am in our capitals, fell away. I felt freedom and happiness once again. At Kharkov I had to wait for the train for several hours, while horses were supposedly being sent for. I left at one o'clock at night, having attended the Kharkov Opera, which I greatly enjoyed. I arrived at Alekseyevka Station at 4 o'clock in the morning. It was awfully cold, yet bright as day. Due to a misunderstanding, or more probably a mistake with the telegraph, the anticipated horses were not there. I had to travel over 25 miles in a cart to the village of Tsiglerovka, where the manager (who was one of Konradi's employees) gave me a phaeton, and I arrived in Grankino for dinner. Modest and Kolya were not expecting me, which made the meeting all the more joyful. Grankino is situated in an area of pure steppe and devoid of beauty. But the steppe is very lovely in autumn, and now, following my torments in Petersburg and Moscow, I was so happy to find myself in truly rustic backwoods, that I was content with the unprepossessing surroundings. Two of your letters were waiting for me! It is impossible to convey how glad I was to see your lines and to feel that I was with you again. It was only from your letter that I learned that our symphony had finally been published. The absent-minded Jurgenson had forgotten to tell me. I am happy beyond measure that you are satisfied with the arrangement, which is, indeed, very skilful and well done. As for the music, then I knew in advance that you must love it; it could not have been otherwise. While I was writing this music I was constantly thinking of you. My relationship with you then was not nearly as close as it is now, but even then I already sensed, albeit vaguely, that there was no soul in the whole world more keenly capable of responding to the most profound and intimate workings of my own soul that yours. Never has the dedication of a piece of music had a more serious and true meaning than in this instance. In it, I expressed and poured out not only my own thoughts, but also yours; this is not, in fact, my symphony, but ours. Only you can understand and feel everything that I myself understood and felt when I wrote it. It shall always remain my favourite work, since it is a monument to that time when, after a long-maturing spiritual malaise, and following a whole series of unbearable torments of melancholy and despair, which almost brought me to utter madness and death, suddenly the dawn of a new rebirth and happiness shone in the figure of the one to whom the symphony is dedicated. I shudder to think what would have happened to me, had fate not brought us together. I owe you everything: my life, the opportunity to move forward towards a longstanding aim, freedom and a complete happiness that I hitherto considered impossible. I read your letters with such feelings of infinite gratitude and love that I can only express musically, and for which there are no words. Dear friend! Forgive me for feeling selfishly pleased that the leasing of Simaki has been put back indefinitely. This means that I can hope to once again experience the happiness that you afforded me by welcoming me to this dear corner! I am infinitely gladdened at the prospect of visiting you again next year! I am no less glad that your journey abroad will take place at the time originally proposed. Although it would be equally possible and convenient for me to come in November or December — November is nearer, and I, like a child waiting for his name day and presents, am in a hurry to reach Naples as soon as possible! I am going to Kamenka in three days' time with Modest and Kolya, and shall spend a month there. At the beginning of November, I shall either go abroad directly, or call at Petersburg beforehand. The latter, for which I have little enthusiasm, depends on the state in which I find my brother Anatoly. In any case, I shall be in Naples on 15th November. I already have passports for myself and Alyosha. Today is a wonderful day — as warm as summer, and I cannot take in enough of the wonderful air of the steppes and enjoy the peace and quiet of the countryside. What a delight! Dear friend! Keep well — this is what I wish for you and myself above all else. Reading in your letter about the insomnia our symphony caused, my heart ached. Although above all I wish for my music to continue to be a source of joy and comfort for you, I also want with all the strength of my soul for you to be healthy and at peace. Yours P. Tchaikovsky My address: Kamenka. In case you need to telegraph me, please remember, my dear friend, that French messages do not go to Kamenka. The message needs to be addressed to Smela. Russie, guwernement Kieff, Smela, Kamenka.