Letter 1617

Date	24 October/5 November–27 October/8 November 1880
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Kamenka
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 684)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 427–429 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 438–440 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том IX (1965), p. 305–307

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Каменка 24-го окт[ября] 1880 Ещё два дня тому назад получил дорогое письмо Ваше, но принимаюсь за перо лишь сегодня, чтобы поблагодарить Вас, милый и добрый мой друг, за все тёплые слова Ваши, относящиеся к моей музыке и ко мне. Не мне, конечно, определять достоинства моих писаний, но могу, положа руку на сердце, сказать, что они все (за немногими исключениями) пережиты и прочувствованы мной и исходят непосредственно из души моей. И для меня величайшее благо, что есть на свете другая родственная мне душа, которая так чутко отзывается на мою музыку. Мысль, что она прочувствует все, чем я был полон, когда писал то или другое сочинение, всегда воодушевляет и согревает меня, и Вы не думайте, что таких душ много у меня. Даже среди людей, между которыми я живу, лишь только в братьях и особенно в Модесте я имею человека, связанного со мной близким духовным родством. Что касается музыкантов по профессии, то в них всего менее я встречал живого сочувствия. Мне до крайности приятно, что Вы оценили в «Орлеанской деве» те места, которые и я больше всего люблю. Но позвольте Вас попросить, друг мой, оказать такое же сочувствие ещё одной очень прочувствованной сцене, а именно, рассказу Иоанны и следующему за ним финалу. Обратите, пожалуйста, внимание на видоизменение темы хора ангелов в устах Иоанны. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что тема эта, перенесённая с небес на землю и вещаемая уже не ангелами, а человеком, т. е. сосудом страдания, — должна в этом месте трогать сердце. Разумеется, клавираусцуг даёт обо всем этом лишь очень поверхностное понятие. Вы спрашиваете, отчего не пишу трио? Простите, друг мой! Безмерно хотел бы угодить Вам, — но это свыше, моих сил. Дело в том, что, по устройству своего акустического аппарата, я совершенно не переношу комбинации фортепиано со скрипкой или виолончелем solo. Эти звучности кажутся мне взаимно отталкивающими друг друга, и я уверяю Вас, что для меня чистая мука прослушать какое-нибудь трио или сонату со скрипкой или виолончелем. Объяснять этот физиологический факт не берусь и лишь констатирую его. Совсем другое дело фортепиано с оркестром: тут тоже нет слияния звучностей да, фортепиано и не может слиться ни с чем, имея звук эластический, как бы отскакивающий от всякой другой звуковой массы, — но тут две равноправные силы, т. е. могучий, неисчерпаемо богатый красками оркестр, с которым борется и которого побеждает (при условии талантливости исполнения) маленький, невзрачный, но сильный духом соперник. В борьбе этой — много поэзии и бездна соблазнительных для композитора комбинаций. Но что такое за неестественное сочетание таких трёх индивидуумов, как скрипка, виолончель и фортепиано? Тут достоинства каждого из них теряются. Певучий и согретый чудным тембром звук скрипки и виолончели представляется односторонним достоинством рядом с царём инструментов, а этот последний тщетно старается показать, что ион может петь, как его соперники. По-моему, фортепиано может являться только при 3-х условиях: 1) один, 2) в борьбе с оркестром и 3) как аккомпанимент, т. е. фон для картины. Но трио ведь подразумевает равноправность и однородность, а где же она между смычковыми инструментами solo, с одной стороны, и фортепиано — с другой? Её нет. И вот почему в ф[орте]пианных трио есть всегда какая-то искусственность, и каждый из трёх беспрестанно играет не то, что действительно свойственно инструменту, а что навязано ему автором, ибо часто последний встречает затруднения, как распределить голоса и составные части своей музыкальной мысли. Я отдаю полную справедливость искусству и гениальному умению побеждать эти трудности таких композиторов, как Бетховен, Шуман, Мендельсон. Я знаю, что есть множество трио с превосходной по качеству музыкой, — но, как форму, я трио не люблю и поэтому ничего согретого истинным чувством для этой звуковой комбинации написать не могу. Знаю, милый друг, что мы в этом с Вами расходимся и что Вы, наоборот, любите трио, — но, несмотря на всю родственность-наших музыкальных натур, мы всё-таки два отдельных нравственных индивидуума, и поэтому неудивительно, что в подробностях расходимся! А как бы мне хотелось угодить Вам и написать трио! Разумеется, дабы сделать Вам угодное, я готов хоть сию же минуту приняться за работу, — но ведь Вам не может понравиться мой труд, если в нем не будет искреннего вдохновения! А последнее невозможно, когда при одном воспоминании о звучности трио я испытываю просто физическое неприятное ощущение. 27[-го] понедельник Я никак не могу вполне оправиться от болезни и страдаю ежедневно жестокими, никогда не бывалыми головными болями. Болит все одно и то же место внутри головы, как будто в мозг вонзилась какая-то иголка. При малейшем умственном напряжении боль является тотчас же, и никакие средства не помогают. Проходит мгновенно сама собой, когда этого менее всего ожидаешь. Я не в состоянии заниматься совершенно, даже простое письмо мне трудно написать. Неожиданное это маленькое-бедствие очень тяготит и беспокоит меня, так как у меня едва начата инструментовка увертюры для выставки. Тем не менее придётся, вероятно, несколько дней провести в совершенном бездействии. Я остаюсь здесь до 6-го ноября. В этот день празднуется годовщина свадьбы сестры и зятя. Предполагается маленький праздник, и у меня не хватает духа отказать в просьбе остаться. Как жаль, что я просил Вас адресовать письма в Москву. Уеду 7-го или 8-го. Многое хотел ещё сказать, но отлагаю до другого раза. Голова болит нестерпимо. Безгранично Вас любящий, П. Чайковский

Kamenka 24th October 1880 I received your dear letter two days ago, but am only today taking up my pen to thank you, my dear and kind friend, for all your warm words relating to my music and to me. It is not for me, of course, to evaluate the merits of my writings, but I can say, hand on heart, that they are all (with a few exceptions) lived and experienced by me, and emanate directly from my soul. And it is the greatest blessing for me that there is another kindred spirit in this world who responds so sensitively to my music. The thought that they will feel everything with which I was filled when I wrote this or that composition, always inspires and warms me, and do not think that there are many such souls. Even amongst the people with whom I live, only in my brothers, and particularly in Modest, do I have someone connected to me by a close spiritual kinship. As for those who are musicians by profession, I have encountered the least sympathy of all in them. I am extremely pleased that you value the same passages in "The Maid of Orleans" that I also love the most. But allow me to ask you, my friend, to show the same sympathy for another very heartfelt scene, namely Joan's narrative and the following finale. Please observe the transformation of the theme of the chorus of angels in Joan's words. I may be mistaken, but it seems to me that this theme, transferred from heaven to earth and spoken no longer by angels, but by a human, i.e. the vessel of suffering, should touch the heart at this point. Naturally, the piano reduction affords only a very superficial understanding of all this. You ask why I do not write a trio? Forgive me, der friend. I want beyond measure to oblige you — but this is beyond my powers. The fact is that, given the structure of my acoustic apparatus, I absolutely cannot bear the combination of the piano with violin or cello solo. These sonorities seem to me to be mutually repulsive, and I assure you that it is pure torture for me to listen to any trio or sonata with violin or cello. I shall not undertake to explain this psychological fact, and to merely state it. The piano with the orchestra is an altogether different matter: here too there is no merging of sonorities, and the piano, having an elastic sonority, as if rebounding from any other mass of sound, cannot merge with anything — but here there are two equal forces, i.e. a powerful orchestra, inexhaustibly rich in colours, with which a small, nondescript but plucky rival battles and defeats (assuming the performer is talented). There is a great deal of poetry in this struggle, and a wealth of tempting combinations for a composer. But what of this unnatural combination of three such individuals as violin, cello and piano? Here, the merits of each of them are lost. The melodious sound of the violin and cello, warmed by a wondrous timbre, seems a very one-sided quality next to the king of instrument, where the latter tries in vain to demonstrate that it can sing like its rivals. In my opinion, the piano can appear under only three conditions: 1) alone, 2) in competition with the orchestra, and 3) as an accompaniment, i.e. a background to a picture. But a trio implies equality and homogeneity, and where is these between the solo string instruments on the one hand, and the piano on the other? There is none. And that is why in piano trios there is always some contrivance, and each of the three is constantly playing not that which is truly characteristic of the instrument, but that which is imposed upon it by the author, for the latter often encounters difficulties in how to distribute the voices and components of his musical ideas. I give full credit to the art and genius of composers such as Beethoven, Schumann and Mendelsshon for overcoming these difficulties. I know that there are many excellent trios in terms of the music, but I dislike the trio as a form, and therefore I cannot write anything warmed by genuine feeling for this combination of sounds. I know, dear friend, that we disagree on this, and that you, on the contrary, are fond of the trio — but despite all the kinship of our musical natures, we are still have two separate minds, and therefore it is unsurprising that we differ in some details! But how I should like to please you and to write a trio! Naturally, in order to please you, I am prepared to set to work this very moment — but my work cannot please you if it is lacking in genuine inspiration! And the latter is impossible when, at the mere recollection of the sonority of the trio, I simply experience an unpleasant physical sensation. 27th Monday I still cannot fully recover from my illness, and suffer every day from severe, unprecedented headaches. The pain is in the same spot inside my head, as if a needle had been pierced into my brain. The slightest mental effort causes immediate pain, with no remedy whatsoever. It passes instantly of its own accord, when one least expects it. I am in absolutely no condition to work; even writing a simple letter is difficult for me. This unexpected minor disaster worries and weighs heavily upon me, as I have barely begun orchestrating the overture for the exhibition. Nevertheless, I shall probably have to spend several days completely without activity. I am staying here until 6th November. This is the day of my sister and brother-in-law's wedding anniversary. A small celebration has been planned, and I do not have the heart to refuse their request to stay. What a pity that I asked you to address my letters to Moscow. I shall be leaving on the 7th or 8th. There is still a great deal that I wanted to say, but I shall postpone this until another occasion. My head is aching unbearably. Your infinitely loving, P. Tchaikovsky