Letter 3685

Tchaikovsky Research
Jump to: navigation, search
Date 2/14 October 1888
Addressed to Grand Duke Konstantin Konstantinovich
Where written Frolovskoye
Language Russian
Autograph Location Saint Petersburg (Russia): Institute of Russian Literature of the Russian Academy of Sciences (Pushkin House), Manuscript Department (ф. 137, No. 78/13)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 3 (1902), p. 275–278 (abridged)
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XIV (1974), p. 551–554
К.Р. Избранная переписка (1999), p. 62-64

Text and Translation

Russian text
(original)
English translation
By Luis Sundkvist
2 октября 1888 с[ело] Фроловское
Ваше Императорское Высочество!

Возвратившись из Москвы, где я похоронил бедного друга моего Губерта, и ещё не вполне справившись с испытанными мной горестными впечатлениями, поспешаю отозваться на дорогое письмо Ваше от 30 сентября. Прежде всего, отвечу на ту часть письма Вашего, где Вы говорите о моей музыке. Мне чрезвычайно приятно, что Вы одобряете мою 4-ю симфонию, ибо это одно из любимейших детищ моих, одно из тех, которые от начала до конца написаны под наитием настоящего вдохновения, с любовью и искренним увлечением. Таких у меня не особенно много, и опять-таки я говорю это не из желания блеснуть авторскою скромностью. Я буквально не могу жить не работая, ибо как только кончен какой-нибудь труд и хочешь предаться отдыху, как вместо отдыха, т. е. наслаждения утомившегося труженика, заслужившего право на заманчивое dolce far niente, является тоска, хандра, мысли о тщете всего земного, страх за будущее, бесплодное сожаление о невозвратном прошлом, мучительные вопросы о смысле земного существования, одним словом всё то, что отравляет жизнь человеку, не поглощённому трудом и вместе склонному к ипохондрии, — и в результате является охота немедленно приняться за новый труд. Понятно, что при таких обстоятельствах не всегда этот новый труд вызван настоящей творческой потребностью. С другой стороны, я так создан, что раз начавши что-нибудь, не могу успокоиться пока не кончу, и вот являются сочинения, написанные не художником, а ремесленником, который только притворяется, что он художник. Таких сочинений, повторяю, у меня немало. Но зато тем более я питаю отеческой нежности к таким, как 4-ая симфония, где всё искренно и прочувствованно, и мне в высшей степени приятно, что Ваше Высочество хорошего мнения об этом произведении моём. Ваша программа к Andante мне весьма по душе и свидетельствует, в чём я никогда и не сомневался, о необычайной художественной чуткости Вашего Высочества.

Мне кажется, что, отстаивая краткость и сжатость, как необходимое условие художественной красоты в лирике, Ваше Высочество имеете в виду не вообще лирические стихотворения, а так называемые мелкие пиэсы. Ибо и в Пушкине и в Лермонтове мы найдём chef-d'oeuvre'ы в лирическом роде, далеко превышающие указанную Вами меру. Я уже не говорю об одах, которые хотя теперь и не пишутся, но как превосходные образцы прежнего времени всё-таки существуют. Даже и две-три оды Державина (которого, впрочем, я не люблю) нельзя не признать превосходными образцами лирического рода.

Ваше Высочество упоминаете о том, что всякое искусство, имея глубоке внутреннее родство со всеми остальными, вместе с тем имеет и свои особенности. К числу таких относятся буквальные повторения *, лишь до некоторой степени возможные в литературе и совершенно необходимые в музыке. Бетховен никогда не повторял целых частей сочинений без особенной надобности и очень редко при повторении не вносил чего-нибудь нового, но и он, сознавая, что его мысль будет воспринята вполне, лишь если он несколько раз её выскажет в одной и той же редакции, прибегал к этому свойственному инструментальной музыке приёму, и признаюсь Вашему Высочеству, что я решительно не могу понять, почему Вам так неприятно, что тема скерцо 9-ой симфонии так много раз повторяется? Мне так каждый раз хочется, чтобы он ещё и ещё раз повторил её. Ведь это так божественно хорошо, сильно, оригинально, полно значения! Другое дело длинноты и повторения, напр[имер] у Шуберта, который, при всём своём гении, действительно пересаливает в бесчисленных возвращениях к первой мысли (как напр[имер], в andante C-dur-ной симфонии). Это совсем другое дело. Бетховен сначала разовьёт свою мысль вполне и затем повторит её; Шуберт же как будто ленится развивать мысль и, может быть, вследствие необычайного богатства тем, торопится кое-как оформить начатое, чтобы перейти к другому. Напор роскошнейшего, неиссякаемого вдохновения как будто мешал ему с любовью предаватся тонкой и глубоко обдуманной разработке тем.

Дай Бог, чтобы мне случилось быть в Петербурге при исполнении «Реквиема» Моцарта в Мраморном дворце. Надеюсь, что Ваше Высочество позволите мне присутствовать на этом концерте. «Реквием» этот есть одно из божественнейших художественных произведений, и можно лишь сожалеть о людях, неспособных понять и оценить его.

Насчёт Брамса я совсем не схожусь с Вашим Высочеством. В музыке этого мастера (мастерства в нём, конечно, нельзя отрицать) есть что-то сухое, холодное, отталкивающее от него моё сердце. Мелодической изобретательности у него очень мало; музыкальная мысль никогда не досказывается до точки; едва Вы услышали намёк на удобовоспринимаемую мелодическую фразу, как она уже попала в водоворот мало значащих гармонических ходов и модуляций, как будто композитор задался специальною целью быть непонятым; он точно дразнит и раздражает Ваше музыкальное чувство, не хочет удовлетворить его потребностей, стыдится говорить языком, доходящим до сердца. Глубина его не настоящая; elle est voulue; он раз навсегда решил, что следует быть глубоким, и подобие её имеется у него, но только подобие. Бездна его пустопорожняя. Никак нельзя сказать, что музыка Брамса слабая и незначительная. Стиль его всегда возвышен; никогда он не гонится за внешним эффектом; никогда не бывает банальным; всё у него серьёзно, благородно, — но самого главного — красотынет! Невозможно не уважать Брамса; нельзя не преклоняться перед девственной чистотой его стремлений; нельзя не восхищаться его твёрдостью и горделивым отречением от всяких поблажек в сторону торжествующего вагнеризма, — но трудно любить его. Я, по крайней мере, сколько ни старался, никак не мог. Впрочем, я должен оговориться, что некоторые сочинения Брамса из раннего периода (сюда относится и секстет его B-dur) нравятся мне бесконечно более позднейших, особенно симфоний, которые кажутся мне скучными и бесцветными.

Если Вашему Высочеству неприятно, что я так резко выразил своё несочувствие к музыке Брамса, то прошу простить меня. Многие брамсиянцы (в том числе Бюлов) предсказывали мне, что когда-нибудь я прозрю и оценю недоступные мне теперь красоты, и это не невозможно, ибо такие примеры действительно бывали. «Немецкий реквием» я знаю плохо. Выпишу его и начну изучать; кто знает, может быть, и в самом деле совершится крутой переворот в моём воззрении на Брамса.

Если почему-либо «Реквием» Моцарта окажется к исполнению неудобным, позвольте рекомендовать Вашему Высочеству «Парадиз и Пери» Шумана, — вещь, по моему мнению, капитальнейшую.

В конце месяца или в начале ноября буду в Петербурге и почту за особенное наслаждение посещение Вашего Высочества.

Прося Вас передать Великой Княгине выражение моего глубочайшего почтения, имею честь быть Вашего Высочества всепокорнейший слуга

П. Чайковский

Умоляю Ваше Высочество не сетовать на меня за отвратительный почерк и вообще за непозволительно скверный внешний вид этого письма.


* В этом отношении музыка более всего близка к архитектуре.

2 October 1888, Frolovskoye village
Your Imperial Highness!

Having returned from Moscow, where I buried my poor friend Hubert, and still not quite able to cope with the sorrowful impressions I experienced there, I hasten to respond to your cherished letter of 30 September [1]. First of all, I shall reply to that part of your letter in which you speak of my music. It is extremely agreeable for me that you approve of my 4th Symphony [2], because this is one of my very favourite offspring—one of those which from beginning to end were written under the effect of real inspiration, with love and sincere enthusiasm. I can't boast of too many such works, and once again I say this not out of a desire to dazzle with authorial modesty. I literally cannot live without working, because as soon as some project has been completed and I want to indulge in rest, instead of rest—that is, the pleasure enjoyed by an exhausted hard worker who has earned the right to some enticing dolce far niente—there spring up anguish, depression, thoughts about the vanity of all worldly things, fear for the future, fruitless regret for the irretrievable past, agonizing questions about the sense of earthly existence—in short, all that poisons the life of a person who is not engrossed in work and who at the same time is prone to hypochondria—and as a result there arises the desire to embark on a new project at once. It is understandable that in such circumstances the new composition is not always called forth by a real creative necessity. On the other hand, it is in my nature that once I have begun something, I cannot calm down until I have finished it, and this is what gives rise to compositions written not by an artist, but by a craftsman who is merely pretending to be an artist. I repeat, I have quite a few such compositions under my belt. But then that's what also makes me feel all the more paternal affection for those compositions like the 4th Symphony in which everything is sincere and heartfelt, and it is extremely pleasing for me that Your Highness has a good opinion of this work of mine. Your programme [3] for the Andante is very much to my liking and testifies to Your Highness's extraordinary artistic sensitivity—something that I have never doubted.

It seems to me that in defending brevity and compactness as the indispensable prerequisites of artistic beauty in lyrical poetry, Your Highness has in mind not lyrical poems as such, but so-called minor pieces. For both in Pushkin and in Lermontov one can find masterpieces in the lyrical genre which considerably exceed the threshold you indicated [4]. And this is without bringing in odes, which, though no one writes them nowadays, nevertheless still exist as splendid paragons of a former age. It is in fact impossible not to acknowledge that two or three odes by Derzhavin (whom, by the way, I don't like) are outstanding paragons of the lyrical genre.

Your Highness mentioned how each one of the arts, whilst having a profound inner affinity with all the others, nevertheless possesses its own peculiarities too. Among the latter we find verbatim repetitions *, which in literature are possible only up to a certain extent, but which are utterly essential in music. Beethoven never repeated whole sections of his compositions unless it was quite necessary, and very rarely did he not introduce something new when repeating, but he, too, realizing that his idea would only be appreciated fully if he expressed it several times in the same form, resorted to this device, which is characteristic of instrumental music, and I must confess to Your Highness that I simply cannot understand why you do not like the way the theme of the scherzo in the Ninth Symphony is repeated so many times. For each time I so want it to be repeated again and again! After all, it is so divinely beautiful, powerful, original, and full of meaning! As for the longueurs and repetitions in Schubert, say, that's a different matter: in spite of all his genius, Schubert really does go too far in the way he endlessly keeps returning to the first idea (for instance, in the andante of the C major ["Great"] symphony). No, it's an altogether different matter. Beethoven initially develops his thought fully and then repeats it, whereas with Schubert it is as if he were too lazy to develop his ideas, and, perhaps as a result of his extraordinary richness in themes, he is in a rush to present somehow or other what he has begun, so as to move on to the next bit. It is as if his surging, luxurious, and inexhaustible inspiration prevented him from devoting himself with love to the careful and thoughtful working out of his themes.

God grant that I may come to Petersburg to attend the performance of Mozart's Requiem in the Marble Palace. I hope that Your Highness will permit me to attend the concert. This Requiem is one of the most divine works of art, and one can only feel sorry for those people who are incapable of understanding and appreciating it [5].

With regard to Brahms I do not quite agree with Your Highness [6]. In the music of this master (for his mastery can of course not be denied) there is something dry and cold which repels my heart. He has very little melodic inventiveness; his musical thoughts are never spoken out to their conclusion; no sooner has one heard a suggestion of a melodic form that can be easily appreciated, than the latter has already sunk into a whirlpool of meaningless harmonic progressions and modulations. It is as if this composer had deliberately set himself the task of being unintelligible; what he does is precisely to tease and irritate one's musical feeling; he doesn't wish to satisfy its needs, he is ashamed to speak in a language that reaches the heart. His depth isn't real—it is contrived. He seems to have decided once and for all that it is necessary to be profound, and it is true that he has a semblance of depth, but only a semblance. His profundity is empty. Now, there is just no way one can say that Brahms's music is feeble and insignificant. His style is always elevated; he never chases after outward effects, he is never banal; everything in him is serious and noble, but the most important thing—beauty—is missing! It is impossible not to respect Brahms; one cannot fail to bow before the chaste purity of his aspirations; one cannot but marvel at his steadfastness and proud refusal to make the least concession to triumphant Wagnerism, but it is difficult to like him. In my case at any rate, no matter how much I've tried, I simply haven't been able to. By the way, I should, though, make the following reservation: some of Brahms's compositions from his early period (for example, his string sextet in B-flat major [7] do appeal to me infinitely more than his later ones, especially the symphonies, which seem to me incredibly boring and colourless.

If it is disagreeable to Your Highness that I have expressed my dislike of Brahms's music in such sharp terms, then pray forgive me. Many Brahmsians (amongst them Bülow) have been prophesying to me that one day I will see the light and begin to appreciate the beauties of his music which are now beyond my grasp, and this is not impossible, since there really have been such cases with me. The German Requiem I hardly know at all. I shall order a copy and set about studying it. Who knows, perhaps there will indeed take place a drastic revolution in my view of Brahms?

If, for some reason, Mozart's Requiem proves to be inconvenient to perform, allow me to recommend to Your Highness Schumann's Das Paradies und die Peri—in my opinion, a truly capital work.

At the end of this month or at the start of November I shall come to Petersburg, and it will be a special delight for me to visit Your Highness.

I ask you to convey to the Grand Duchess [8] an assurance of my most profound respect, and I have the honour of remaining Your Highness's most humble servant,

P. Tchaikovsky

I implore Your Highness not to be angry with me on account of my repulsive handwriting and, in general, the unforgivably foul outward appearance of this letter.


* In this respect, music is closest of all to architecture.

Notes and References

<references> [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7]

[8]
  1. 1.0 1.1 Grand Duke Konstantin Konstantinovich's letter to Tchaikovsky written in Saint Petersburg on 30 September/12 October 1888 has been published in К.Р. Избранная переписка (1999), p. 60-62.
  2. 2.0 2.1 In his letter of 30 September/12 October 1888, the Grand Duke, taking issue with Tchaikovsky's remark in his earlier letter (Letter 3675) that there was a lot of "remplissage" (French: 'padding') in his compositions, had written: "It is inconceivable for me that you should ever have had to resort to so-called remplissage, given your wealth of musical ideas, experience, and masterly skill. You yourself demonstrate the contrary at every turn. At the Pavlovsk station I listened attentively to your 4th Symphony on two occasions. Surely the Andante [= Andantino] in modo di canzona is a model of succinct and clear composition without any superfluous bits? There are two themes in it, I think, which alternate one after the other. First the violins play, then the bassoon, and, finally, the cello, with the whole orchestra stepping in in the intervening periods. How sad this is, and at the same time how naive and amusing; it is as if one were seeing a wretched, unfortunate poor fellow trying to tell something cheerful. It is laughter through tears [a phrase often used to describe the works of Nikolay Gogol]. Have I understood you correctly, though? In the 1st movement I was mightily impressed by the initial fateful trumpet calls which are so successfully repeated in the finale like an indelible memory of what is long since past. I also very much liked the agitated theme: there is so much anxiety, struggle, and despair in it. Less successful were the oboe and flute after the pizzicato in the Scherzo and the restless scampering of the violins at the start of the Finale, after the introductory chords".
  3. 3.0 3.1 Konstantin's thoughts on hearing the second movement of the Fourth Symphony (see Note 2 above) are quite close to the way that Tchaikovsky himself described it in the famous "programme" for his symphony that he supplied in Letter 763 to Nadezhda von Meck, 17 February/1 March 1878.
  4. 4.0 4.1 In his letter of 30 September/12 October 1888, the Grand Duke had written that he agreed with Afanasy Fet's opinion that the best lyrical poems consisted of no more than four or five stanzas.
  5. 5.0 5.1 In his letter of 30 September/12 October 1888, Konstantin reported that he was assiduously practising Mozart's Piano Concerto No. 20 in D minor, KV 466, so as to be able to play it from memory accompanied by an orchestra at a concert which was scheduled to take his place at the Marble Palace, his residence in Saint Petersburg, in February 1889. The Grand Duke also intended to feature Mozart's Requiem at this concert, adding: "In my view this is one of the greatest creations in the field of music, and it always vexes me when contemporary critics and arbiters, infected by the craze for not believing in authorities, permit themselves to speak contemptuously of this work. What is your opinion of it?" This concert would in fact take place on 5/17 March 1889, and Tchaikovsky could not attend it because he was abroad on his second conducting tour of Western Europe.
  6. 6.0 6.1 After mentioning, in his letter of 30 September/12 October 1888, that Mozart's Requiem was to be featured at the concert he was organizing for spring in the following year, the Grand Duke had asked: "By the way, do you know Ein deutsches Requiem by Johannes Brahms? In my view, this is also one of the greatest compositions in the field of sacred music. Indeed, for some reason I have a weakness for this composer, starting with his sextets which caught my fancy more than ten years ago. His music has a certain cheerless sombreness, er ist so düster, and when listening to his compositions I picture to myself an immense desert. In fact, I felt sorry when I read your attack on him in your letter" (see Letter 3675).
  7. 7.0 7.1 In his review of a Russian Musical Society chamber music concert in Moscow in 1872, Tchaikovsky had written positively about some aspects of Brahms's String Sextet No. 1 in B♭ major, even though in his general observations about Brahms he had been heavily critical, calling him a "mediocre" composer who "lacked the slightest gleam of original talent" (TH 268).
  8. 8.0 8.1 Grand Duchess Yelizaveta Mavrikievna (née Princess Elisabeth of Saxe-Altenburg; 1865-1927) was the wife of Grand Duke Konstantin Konstantinovich and a niece of his mother, Grand Duchess Aleksandra Iosifovna. Note by L. K. Khitrovo in К.Р. Избранная переписка (1999), p. 39.