Letter 4302

Date 14/26 January 1891
Addressed to Sergey Taneyev
Where written Frolovskoye
Language Russian
Autograph Location Moscow (Russia): Russian State Archive of Literature and Art (ф. 880)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 3 (1902), p. 421–423 (abridged)
Русские ведомости (31 October 1902)
Письма П. И. Чайковского и С. И. Танеева [1916], p. 162–163
П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма (1951), p. 169–170
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XVI-А (1976), p. 28–30

Text

Russian text
(original)
14 янв[аря 18]91

Милый друг Сергей Иванович!

Отвечаю кратко, ибо боюсь упустить случай послать на почту, — а через полчаса за ней идут.

Вопрос о том, как следует писать оперы, я всегда разрешал, разрешаю и буду разрешать чрезвычайно просто. Их следует писать (впрочем, точно так же, как и все остальное) так, как Бог на душу положит. Я всегда стремился как можно правдивее, искреннее выразить музыкой то, что имелось в тексте. Правдивость же и искренность не суть результат умствований, а непосредственный продукт внутреннего чувства. Дабы чувство это было живое, тёплое, я всегда старался выбирать сюжеты, способные согреть меня. Согреть же меня могут только такие сюжеты, в коих действуют настоящие живые люди, чувствующие так же, как и Я. Поэтому мне невыносимы вагнеровские сюжеты, в коих никакой человечности нет; да и такой сюжет, какой твой, с чудовищными злодеяниями, с Евменидами и Фатумом в качестве действующего лица, я бы не выбрал. Итак, выбравши сюжет и принявшись за сочинение оперы, я давал полную волю своему чувству, не прибегая ни к рецепту Вагнера, ни к подражанию классическим образцам, ни к стремлению быть оригинальным. При этом я нисколько не препятствовал веяниям духа времени влиять на меня. Я сознаю, что не будь Вагнера, я бы писал иначе; допускаю, что даже и кучкизм сказывается в моих оперных писаниях; вероятно, и итальянская музыка, которую я страстно любил в детстве, и Глинка, которого я обожал в юности, сильно действовали на меня, не говоря уже про Моцарта. Но я никогда не призывал ни того, ни другого из этих кумиров, а предоставлял им распоряжаться моим музыкальным нутром как им угодно. Быть может, вследствие такого отношения к делу в моих операх нет прямого указания на принадлежность к той или другой школе; может быть, нередко та или другая сила превозмогала другие и я впадал в подражание, — но, как бы то ни было, все это делалось само собою, и её и я в чем уверен, так это в том, что в своих писаниях я являюсь таким, каким меня создал Бог и каким меня сделали воспитание, обстоятельства, свойства того века и той страны, в коей я живу и действую. Я не изменил себе ни разу. А каков я, хорош или дурен— пусть судят другие.

Дело, по которому я жаждал свидания с тобой, есть Академический словарь, издаваемый теперь вновь и редакцию музыкальной части коего возложил на меня в[еликий] к[нязь] Конст[антин] Константинович. Будучи крайним невеждой во всем, что составляет музыкальную ученость, я без помощи твоей, Кашки на, Лароша обойтись не могу. Впрочем, оказывается, что это дело не так к спеху, как я думал.

Опера Аренского мне совсем не понравилась, когда он играл мне отрывки из неё в Петербурге после своей болезни; несколько более, когда он играл её тебе при Альтани; гораздо более, когда я проиграл её летом в первый раз; очень понравилась, когда я проиграл её во 2-й раз, а теперь, В настоящем её исполнении, я признал её одной из лучших, а местами даже превосходной русской оперой. Она от начала до конца удивительно изящна и равномерно хороша; только в конце не который упадок вдохновения. Недостаток: некоторое однообразие приёмов, напоминающих Корсакова. Сцена сна Воеводы заставила меня пролить немало сладких слез. И знаешь, что ещё я скажу: Аренский удивительно умён в музыке; как он все тонко и верно обдумывает! Это очень интересная музыхальн[ая] личность!

До свиданья, голубчик! Когда можешь побывать у меня?

Твой П. Чайковский

Контрапункты великолепны.