Letter 994

Date	30 November/12 December–1/13 December 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Florence
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 2906)
Publication	П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 515–517 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 497–499 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 395–396 (English translation; abridged)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Villa Bonciani  30 н[оября] 12 д[екабря]  1878 Четверг, вечером Я очень рад, милый друг мой, что Вы несколько продлите своё пребывание здесь. Если позволите, и я останусь у Вас в гостях до дня Вашего отъезда. Я решился прямо отсюда поехать в Париж, во-первых, чтобы добыть то, что мне нужно, дабы приступить к опере, а во-вторых, чтобы послушать музыки. Если я найду возможным устроиться там в какой-нибудь тихой квартирке (а не в гостинице), то, может быть, проведу там недели три или около этого. Если же нет, — то вероятнее всего отправлюсь оттуда в Clarens, а в самом начале весны в Россию. Что в Париже, как и во всяком большом городе, где нет ни родных, ни знакомых, можно работать, это я знаю по опыту, потому что в 1868 году я провёл там три месяца и написал за это время большую часть моей первой оперы. О Пахульском я уже писал Вам, но ещё скажу, что успех, с которым он исполнил необыкновенно трудную задачу, свидетельствует о весьма замечательном инстинктивном понимании музыкальной формы. Вы не поверите, до чего молодые люди, проведшие два или три года на гармонических и контрапунктических упражнениях, затрудняются, когда им в первый раз приходится думать уже не об одновременных комбинациях звуков, а об взаимном отношении тем и симметрическом их расположении. Прилежные, но мало способные ученики встречают тут камень преткновения. Тут уж нельзя взять одним умом и прилежанием, — тут необходимо чутье. И у кого его нет, тот дальше бесцельного и бесплодного, хотя для техники необходимого переливания из пустого в порожнее, которым занимаются в классах гармонии и контрапункта, не пойдёт. Для меня теперь несомненно, что Пахульский писать может. Внесёт ли он в своё творчество что-нибудь своё, — это другой вопрос, на который теперь ещё ответить нельзя. Это покажет время. Рискуя быть обвинённым в упорстве, я всё-таки возвращусь к Lalo. Мне очень хочется опровергнуть Ваш аргумент в пользу того места, о котором мы спорим. Если б концерт был написан с аккомпанементом фортепиано, то Вы до некоторой степени были бы правы. Звук ф[орте]п[ьяно] в сравнении с оркестром, так сказать, мертворождённый, и если для ф[орте]п[ьяно] написана целая нота, то, конечно, в конце такта о ней сохраняется лишь воспоминание. В оркестре не то. В то время когда г. Сарразат будет выделывать свою трель на lа, оркестр будет держать целую ноту sоl ♯, причём этот последний будет в конце так же реален, как и в начале, в противоположность ф[орте]п[ьяно]. Впрочем, замечу, что я нападаю не на самую комбинацию этих двух звуков; если порыться, то можно найти тысячу примеров, где она встретится, не оскорбив слуха, а на то, что диссонанс этот не имеет никакого разрешения. Диссонанс есть величайшая сила музыки: если б не было его, то музыка обречена была бы только на изображение вечного блаженства, тогда как нам всего дороже в музыке её способность выражать наши страсти, наши муки. Консонирующие сочетания бессильны, когда нужно тронуть, потрясти, взволновать, и поэтому диссонанс имеет капитальное значение, но нужно пользоваться им с уменьем, вкусом и искусством. Когда мы спорим о чем-нибудь музыкальном, ради Бога, не думайте, дорогой друг, что я становлюсь на пьедестал патентованного артиста и могу только вещать, не унижаясь до выслушиванья мнений антагониста. Я, конечно, не нахожу удовольствия слушать нахальную и невежественную болтовню о музыке людей, отрицающих в своей слепоте все, что выше их понимания, и решивших раз навсегда, что все, что не Оффенбах, есть учёная музыка, результат математических выкладок. Но спорить и толковать с Вами, т. е. с личностью, не только дорогой для меня по своим человеческим качествам, но по родственности наших музыкальных натур, — мне в высшей степени приятно. Кроме того, скажу Вам, что я совсем не такой поклонник непогрешимости музыкантов-специалистов. Они очень часто односторонни: их знание часто парализует их чуткость: следя за техникой, они часто упускают из виду самую сущность музыки. Такой любитель, как Вы, т. е. одарённый необычайною чуткостью и пониманием, есть собеседник, вполне достойный всякого самого тонкого и учёного музыканта. Поэтому, дорогая моя, никогда не стесняйтесь говорить мне все, что Вам вздумается, о музыке. Вы никогда не можете произнести какого-нибудь оскорбительного для моего профессорского достоинства суждения. Многие Ваши музыкальные характеристики замечательны, оригинальны и интересны. Напр[имер], скажу Вам, что никто так верно не определял, как Вы, музыкальную личность Антона Рубинштейна. Присяжные критики, вроде Лароша, поют ему вечный хвалебный гимн и никогда не указывают его настоящего места среди сочинителей. Очень часто мы с Вами не сходились во мнениях, напр[имер]], хотя бы о Моцарте. Но что же из этого следует? Есть множество очень авторитетных музыкантов по ремеслу, разделяющих Ваш взгляд на Моцарта! Очень благодарен Вам за «Русский архив». Я не откажусь от «Русского вестника» и других свободных журнальных книжек. Благодарю Вас за материалы для чтения, мой бесконечно заботливый друг. С собою у меня, кроме «Жизни животных» Брэма, ничего нет, но какая славная эта книга Брэма! Я ужасно большой любитель животных и вчера с величайшим восторгом прочёл его статью о собаках. Ваш П. Чайковский Пятница утром С огромным наслаждением читаю письма Екатерины. Что за умная, пленительная женщина! Болтая так весело с Гриммом, она в то же время держала в страхе всю Европу. Будьте здоровы!

Villa Bonciani  30 November 12 December  1878 Thursday, evening I am very glad, my dear friend, that you will be prolonging your stay here somewhat. If you will allow it, I too shall remain as your guest until the day of your departure. I have decided to go directly from here to Paris, firstly in order to acquire that which I need to set about the opera, and secondly, in order to listen to music. If I find it possible to settle myself in some quiet apartment (but not in a hotel) there, then perhaps I shall spend two or three weeks there. If not — then I shall most probably make for Clarens from there, and to Russia at the very start of spring. That it is possible to work in Paris, as in any large town where one has neither relatives nor acquaintances, I know from experience, because in 1868 I spent three months there and during that time wrote the majority of my first opera. I have already written to you about Pachulski, but I shall also say that the success with which he carried out this exceptionally difficult task testifies to a most remarkable instinctive understanding of musical form. You would not believe how difficult it is for young people who have spent two or three years on harmonic and contrapuntal exercises to think for the first time not about simultaneous combinations of sounds, but about the mutual relationships of themes and their symmetrical arrangement. Diligent but less capable students run into a stumbling block here. This cannot be achieved only with intelligence and diligence — it requires intuition. And whoever does not have it will not go beyond the empty, aimless and fruitless, despite having learned the requisite technique from harmony and counterpoint classes. I now have no doubt that Pachulski can write. Whether he will bring anything of his own to his work is another question, one that cannot yet be answered. Time will tell. At the risk of being accused of obstinacy, I shall return to Lalo. I am very keen to refute your argument in favour of the passage we are debating. Had the concerto been written with piano accompaniment, then to some extent you would be correct. The sound of the piano in comparison with the orchestra s, so to speak, still-born, and if a whole note is written for the piano, then, of course, by the end of the bar only a memory of it is preserved. Not so with the orchestra. While Mr Sarasate is making his trill on A, the orchestra will be holding the whole note G♯, and the latter will sound just the same at the end as at the beginning, in contrast to the piano. However, I must note that I am not attacking the combination of these two sounds itself; if you look, you can find a thousand examples where this occurs without offending the ear, but the fact is that this dissonance has no resolution. Dissonance is the greatest force in music; were it not for this, music would be condemned merely to depict eternal bliss, whereas what is most precious to us in music is its ability to express our passions, our torments. Consonant combinations have now power to be moving, stirring, exciting, and therefore dissonance is of fundamental importance, but it must be used skilfully, tastefully and artfully. When we argue about something musical, for God's sake do not think, dear friend, that I am placing myself on the pedestal of a patented artist, and can merely proclaim without lowering myself by listening to the opinions of the antagonist. Certainly, I do not take pleasure in listening to impudent and ignorant chatter about music from people who, in their blindness, deny everything that is beyond their understanding, and who have decided once and for all that everything that is not Offenbach is academic music, the result of mathematical calculations. But to argue and discuss with you, i.e. with a person who is not only dear to me for their human qualities, but for the kinship of our musical natures, is pleasant for me in the utmost. Besides this, I must tell you that I am no champion at all of the infallibility of specialist musicians. They are very often one-sided; their knowledge often paralyses their sensitivity; while focussing on technique, they often lose sight of the very essence of the music. An amateur such as yourself, i.e. one gifted with extraordinary sensitivity and understanding, is an interlocutor worthy of even the most subtle and learned musician. Therefore, my dear, never hesitate to tell me whatever you think about music. You can never utter any judgement that would offend my professorial dignity. Many of your musical characterisations are remarkable, original and interesting. For example, I must say that no one has defined Anton Rubinstein's musical personality as accurately as you. Sworn critics like Laroche sing him eternal hymns of praise, and never point out his true place amongst composers. You and I have often disagreed, for example, on Mozart. But what follows from this? There are many very authoritative skilled musicians who share your views on Mozart! I am most grateful to you for the "Russian Archive". I would not decline the "Russian Herald" and other free journals. Thank you for the reading material, my infinitely considerate friend. I have nothing with me besides Brehms' "The Lives of Animals", but how glorious this book is! I am a huge lover of animals, and I read his article about dogs with great delight. Yours P. Tchaikovsky Friday morning I read Catherine's letters with great pleasure. What an intelligent, captivating woman! While chatting so merrily with Grimm, she simultaneously maintained all of Europe in awe. Keep well!