Letter 2339: Difference between revisions
m (1 revision imported) |
No edit summary |
||
| Line 7: | Line 7: | ||
|Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 217–218<br/>{{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 221–222 | |Publication={{bib|1936/25|П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк ; том 3}} (1936), p. 217–218<br/>{{bib|1970/86|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том XII}} (1970), p. 221–222 | ||
}} | }} | ||
==Text== | ==Text and Translation== | ||
{{Lettertext | {{Lettertext | ||
|Language=Russian | |Language=Russian | ||
|Translator= | |Translator=Brett Langston | ||
|Original text={{right|''Вербовка''<br/>''6 сентября 1883 г[ода]''}} | |Original text={{right|''Вербовка''<br/>''6 сентября 1883 г[ода]''}} | ||
Я получил Ваше последнее письмо, дорогая моя, садясь в вагон на Курской дороге, и прочёл его тотчас после того, как в Подольске расстался с бедным Колей, сокрушённым своей неудачей. Всё, что Вы говорите об экзаменах и о тех страданиях, которые они причиняют молодёжи, показалось мне тем более верным, что, пока Коля рассказывал мне о претерпенном им мучении, я именно думал то, что Вы пишете мне. В моё время экзамены в Училище правоведения были даже не лотерея, где бы всё зависело от удачно вынутого номера, а просто комедия. Всё было основано на узаконившихся традициях разнообразного мошенничества, в котором очень часто принимали участие и сами преподаватели, входившие в стачку с учениками. Теперь дело ведётся несколько честнее, но зато жестокости гораздо больше. Этот Таганцев, который видит перед собой знающего, но почему-то потерявшегося ученика, и вместо ободрения окончательно сбивающий его своим молчанием, возмущает меня до глубины души. Не знаю, каково Коля знал остальные предметы, но что он твёрдо знал уголовное право, — в этом я не сомневаюсь, ибо мы с братом Анатолием имели тому доказательства. Впечатление, которое производит на меня неудача Коли, сводится к жалости. Мне жаль его не потому, чтобы я считал для его будущности важным, что он ''срезался'', а потому, что ничего нет тяжелее для молодого человека, как сознавать себя жертвой несправедливости и бессмысленно злобного притеснения. Время, разумеется, сгладит тяжёлое впечатление, но теперь он должен испытывать очень горькое чувство, и мне было невыразимо жаль его. Что касается Вас, дорогая моя, то я в первую минуту очень огорчился и испугался за Вас, но потом догадался, что Вы перенесёте эту неудачу с свойственною Вам силою духа, и я до крайности был рад, когда Влад[ислав] Альберт[ович] в Подольске подтвердил моё предположение. | Я получил Ваше последнее письмо, дорогая моя, садясь в вагон на Курской дороге, и прочёл его тотчас после того, как в Подольске расстался с бедным Колей, сокрушённым своей неудачей. Всё, что Вы говорите об экзаменах и о тех страданиях, которые они причиняют молодёжи, показалось мне тем более верным, что, пока Коля рассказывал мне о претерпенном им мучении, я именно думал то, что Вы пишете мне. В моё время экзамены в Училище правоведения были даже не лотерея, где бы всё зависело от удачно вынутого номера, а просто комедия. Всё было основано на узаконившихся традициях разнообразного мошенничества, в котором очень часто принимали участие и сами преподаватели, входившие в стачку с учениками. Теперь дело ведётся несколько честнее, но зато жестокости гораздо больше. Этот Таганцев, который видит перед собой знающего, но почему-то потерявшегося ученика, и вместо ободрения окончательно сбивающий его своим молчанием, возмущает меня до глубины души. Не знаю, каково Коля знал остальные предметы, но что он твёрдо знал уголовное право, — в этом я не сомневаюсь, ибо мы с братом Анатолием имели тому доказательства. Впечатление, которое производит на меня неудача Коли, сводится к жалости. Мне жаль его не потому, чтобы я считал для его будущности важным, что он ''срезался'', а потому, что ничего нет тяжелее для молодого человека, как сознавать себя жертвой несправедливости и бессмысленно злобного притеснения. Время, разумеется, сгладит тяжёлое впечатление, но теперь он должен испытывать очень горькое чувство, и мне было невыразимо жаль его. Что касается Вас, дорогая моя, то я в первую минуту очень огорчился и испугался за Вас, но потом догадался, что Вы перенесёте эту неудачу с свойственною Вам силою духа, и я до крайности был рад, когда Влад[ислав] Альберт[ович] в Подольске подтвердил моё предположение. | ||
| Line 23: | Line 23: | ||
{{right|Ваш П. Чайковский}} | {{right|Ваш П. Чайковский}} | ||
|Translated text= | |Translated text={{right|''[[Verbovka]]''<br/>''6 September 1883''}} | ||
I received your last letter, my dear, as I was boarding a train on the Kursk railway, and I read it immediately after I had parted from poor [[Nikolay von Meck|Kolya]], crushed by his failure, in [[Podolsk]]. Everything that you say about examinations and the suffering they cause to young people seemed all the more true to me because, while [[Nikolay von Meck|Kolya]] was telling me about the torment he had endured, I was thinking exactly what you were writing to me. In my time, examinations at the School of Jurisprudence were not even a lottery, where everything depended on the number that you drew, but simply a comedy. Everything was founded on the established traditions of various fraudulent methods, in which the teachers themselves, in cahoots with the students, very often participated. Now things are conducted somewhat more honestly, but then there is far more cruelty. This Tagantsev, who sees before him a knowledgeable, but for some reason lost student, and instead of encouraging him, utterly confuses him with his silence, outrages me to the depths of my soul. I do not know how well [[Nikolay von Meck|Kolya]] knew the other subjects, but I have no doubt that he had a firm grasp of criminal law, because my brother [[Anatoly]] and I had witnessed this. My impression of [[Nikolay von Meck|Kolya]]'s failure boils down to pity. I feel sorry for him, not because I consider it important for his future that he came ''unstuck'', but because there is nothing more difficult for a young man than to realise that he is a victim of injustice and senselessly malicious oppression. Time, of course, will temper these difficult impressions, but for now he must be experiencing the most bitter feelings, and I feel inexpressibly sorry for him. As for you, my dear, at first I was very upset and fearful for you, but then I guessed that you would endure this failure with your characteristic strength of spirit, and I was extremely glad when [[Vladislav Albertovich]] confirmed my assumption in [[Podolsk]]. | |||
Although I had a direct ticket to [[Fastov]], as I was approaching [[Kiev]] I felt the need to rest and decided to stay there overnight, as a result of which I arrived in [[Kamenka]] the day after your telegram, and was late in responding to it. Everyone here reacted to [[Nikolay von Meck|Kolya]]'s case the same way as I did; everyone felt sorry for him, because he has had to endure failure; it never even occurred to anyone for a second to complain about him. [[Anna]], of course, even cried, feeling sorry for her dear [[Nikolay von Meck|Kolya]]. Both parents fully agree with your view, and consider that [[Nikolay von Meck|Kolya]] should leave the School. | |||
On the occasion of Lizaveta Vasilyena's name day, I spent all of yesterday in [[Kamenka]], and only arrived in [[Verbovka]] in the evening. I am extremely pleased to find myself amongst the family to whom I have become so accustomed. But I cannot tell you how unsightly and bleak the local nature seems to me after the delights of our dear forested north. Besides this, there has been no rain for 7 weeks, and there is no greenery at all. | |||
I shall commence work tomorrow. | |||
I found my sister much improved, and [[Anna]] prettier. Keep well and rest, my dear, invaluable friend. | |||
{{right|Yours P. Tchaikovsky}} | |||
}} | }} | ||
Latest revision as of 19:42, 1 February 2026
| Date | 6/18 September 1883 |
|---|---|
| Addressed to | Nadezhda von Meck |
| Where written | Verbovka |
| Language | Russian |
| Autograph Location | Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 858) |
| Publication | П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 3 (1936), p. 217–218 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XII (1970), p. 221–222 |
Text and Translation
| Russian text (original) |
English translation By Brett Langston |
Вербовка 6 сентября 1883 г[ода] Я получил Ваше последнее письмо, дорогая моя, садясь в вагон на Курской дороге, и прочёл его тотчас после того, как в Подольске расстался с бедным Колей, сокрушённым своей неудачей. Всё, что Вы говорите об экзаменах и о тех страданиях, которые они причиняют молодёжи, показалось мне тем более верным, что, пока Коля рассказывал мне о претерпенном им мучении, я именно думал то, что Вы пишете мне. В моё время экзамены в Училище правоведения были даже не лотерея, где бы всё зависело от удачно вынутого номера, а просто комедия. Всё было основано на узаконившихся традициях разнообразного мошенничества, в котором очень часто принимали участие и сами преподаватели, входившие в стачку с учениками. Теперь дело ведётся несколько честнее, но зато жестокости гораздо больше. Этот Таганцев, который видит перед собой знающего, но почему-то потерявшегося ученика, и вместо ободрения окончательно сбивающий его своим молчанием, возмущает меня до глубины души. Не знаю, каково Коля знал остальные предметы, но что он твёрдо знал уголовное право, — в этом я не сомневаюсь, ибо мы с братом Анатолием имели тому доказательства. Впечатление, которое производит на меня неудача Коли, сводится к жалости. Мне жаль его не потому, чтобы я считал для его будущности важным, что он срезался, а потому, что ничего нет тяжелее для молодого человека, как сознавать себя жертвой несправедливости и бессмысленно злобного притеснения. Время, разумеется, сгладит тяжёлое впечатление, но теперь он должен испытывать очень горькое чувство, и мне было невыразимо жаль его. Что касается Вас, дорогая моя, то я в первую минуту очень огорчился и испугался за Вас, но потом догадался, что Вы перенесёте эту неудачу с свойственною Вам силою духа, и я до крайности был рад, когда Влад[ислав] Альберт[ович] в Подольске подтвердил моё предположение. Хотя у, меня был билет прямого сообщения до Фастова, но, подъезжая к Киеву, я почувствовал потребность в отдыхе и решился на сутки там остаться, вследствие чего приехал в Каменку через день после Вашей телеграммы и запоздал ответом на неё. Здесь все отнеслись к случаю с Колей так же, как и я; всем жаль его, потому что он должен был страдать от неудачи; никому и в ум не пришло хоть на секунду посетовать на него. Анна, конечно, поплакала даже, жалея своего милого Колю. Оба родителя вполне согласны с Вашим взглядом и находят, что Коле нужно оставить Училище. По случаю именин Лизаветы Васильевны я провёл весь вчерашний день в Каменке, а в Вербовку приехал только вечером. Мне чрезвычайно приятно находиться в семье, к совместной жизни с которой я так свыкся. Но не могу выразить Вам, до чего здешняя природа кажется мне неприглядна и безотрадна после прелестей милого нашего лесного севера. К тому же, 7 недель не было дождя, и зелени совсем нет. С завтрашнего дня принимаюсь за работу. Сестру я нашёл очень поправившеюся, а Анну похорошевшей. Будьте здоровы и покойны, милый, бесценный друг. Ваш П. Чайковский |
Verbovka 6 September 1883 I received your last letter, my dear, as I was boarding a train on the Kursk railway, and I read it immediately after I had parted from poor Kolya, crushed by his failure, in Podolsk. Everything that you say about examinations and the suffering they cause to young people seemed all the more true to me because, while Kolya was telling me about the torment he had endured, I was thinking exactly what you were writing to me. In my time, examinations at the School of Jurisprudence were not even a lottery, where everything depended on the number that you drew, but simply a comedy. Everything was founded on the established traditions of various fraudulent methods, in which the teachers themselves, in cahoots with the students, very often participated. Now things are conducted somewhat more honestly, but then there is far more cruelty. This Tagantsev, who sees before him a knowledgeable, but for some reason lost student, and instead of encouraging him, utterly confuses him with his silence, outrages me to the depths of my soul. I do not know how well Kolya knew the other subjects, but I have no doubt that he had a firm grasp of criminal law, because my brother Anatoly and I had witnessed this. My impression of Kolya's failure boils down to pity. I feel sorry for him, not because I consider it important for his future that he came unstuck, but because there is nothing more difficult for a young man than to realise that he is a victim of injustice and senselessly malicious oppression. Time, of course, will temper these difficult impressions, but for now he must be experiencing the most bitter feelings, and I feel inexpressibly sorry for him. As for you, my dear, at first I was very upset and fearful for you, but then I guessed that you would endure this failure with your characteristic strength of spirit, and I was extremely glad when Vladislav Albertovich confirmed my assumption in Podolsk. Although I had a direct ticket to Fastov, as I was approaching Kiev I felt the need to rest and decided to stay there overnight, as a result of which I arrived in Kamenka the day after your telegram, and was late in responding to it. Everyone here reacted to Kolya's case the same way as I did; everyone felt sorry for him, because he has had to endure failure; it never even occurred to anyone for a second to complain about him. Anna, of course, even cried, feeling sorry for her dear Kolya. Both parents fully agree with your view, and consider that Kolya should leave the School. On the occasion of Lizaveta Vasilyena's name day, I spent all of yesterday in Kamenka, and only arrived in Verbovka in the evening. I am extremely pleased to find myself amongst the family to whom I have become so accustomed. But I cannot tell you how unsightly and bleak the local nature seems to me after the delights of our dear forested north. Besides this, there has been no rain for 7 weeks, and there is no greenery at all. I shall commence work tomorrow. I found my sister much improved, and Anna prettier. Keep well and rest, my dear, invaluable friend. Yours P. Tchaikovsky |
