Letter 3748

Date	26 December 1888/7 January 1889
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Frolovskoye
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 1051)
Publication	П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 3 (1936), p. 559–561 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XIV (1974), p. 609–611

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

c[ело] Фроловское 26 дек[абря] [18]88 Милый, дорогой друг мой! Меня мучит мысль, что приходится теперь так редко писать Вам и что, быть может, Вы усматриваете в этом недостаток к Вам внимания, любви и благодарности. Но я надеюсь, дорогая моя, что ни; в том, ни в другом, ни третьем Вы не сомневаетесь. Жизнь моя теперь складывается совсем не так, как прежде! Ну, вот хоть бы теперь. С тех пор, как я в последний раз писал Вам, пришлось ехать в Москву, где репетиции, два концерта, заседания Дирекции и всяческая городская суета решительно не давали возможности браться за перо. То же самое было и в Петербурге, где, как Вы, быть может, знаете из газет, я появился в концерте так называемом русском симфоническом. Кроме того, я имел там частые совещания с директором театров и балетмейстером Петипа по поводу балета, который я буду писать ("La Belle au bois dormant"), и вообще вёл жизнь, полную движения и суеты. Как бы то ни было, но всегда и везде я преисполнен к Вам чувств пламенной любви и благодарности, и если иногда подолгу не пишу, то потому, что буквально возможности нет найти несколько минут для письменной беседы. Итак, прошу Вас, милый друг, простить меня за редкое писанье и верить, что я до последней минуты жизни буду беспредельно любить и чтить Вас. Московские два концерта (один обыкновенный симфонический, другой общедоступный с тою же программой) прошли благополучно, но, тем не менее, оставили во мне печальное воспоминание. С каждым разом я все больше и больше убеждаюсь, что последняя симфония моя — произведение неудачное, и это сознание случайной неудачи (а может быть, и падения моих способностей) очень огорчает меня. Симфония оказалась слишком пёстрой, массивной, неискренней, растянутой, вообще очень несимпатичной. За исключением Танеева, упорно стоящего на том, что пятая симфония лучшее моё сочинение, — все честные и искренние доброжелатели мои невысокого мнения о ней. Неужели я, как говорится, исписался? Неужели уже началось le commencement de la fin? Если так, то это ужасно. Будущее покажет, ошибаюсь я в своих опасениях или нет, но, во всяком случае, жаль, что симфония, написанная в 1888 г., хуже написанной в 1877 г. А что наша симфония бесконечно лучше последней, в этом я совершенно убеждён. Моё участие в русском симфоническом концерте произвело в петербургском музыкальном мире некоторую сенсацию. Концерты эти устраиваются неким купцом Беляевым, страстным поклонником той нашей музыкальной партии, которая называет себя "новой русской школой" и во главе которой стоят Балакирев и Римский-Коpсаков. До сих пор партия эта в лице лучших своих представителей выказывала мне сочувствие, но не считала своим. Я же всегда старался поставить себя вне всяких партий и всячески высказывать, что уважаю и люблю всякого честного и даровитого музыкального деятеля, какого бы он ни был направления. Для меня одинаково симпатичны и Балакирев, и Корсаков, и А. Рубинштейн, и Направник, ибо всё это люди талантливые и добросовестные. Всякая бездарность, всякая посредственность, претендующая быть талантом и не пренебрегающая никакими средствами для того, чтобы о себе рекламировать, — для меня ненавистна. Поэтому личности вроде гг. Кюи, Соловьева и tutti quanti всегда будут мне чужды и антипатичны. Итак, я очень рад был воспользоваться случаем публично высказать, что хотя к школе, называемой «новой русской» или «могучей кучкой», принадлежит глубоко ненавистная мне личность г. Кюи, — но это нисколько мне не мешает уважать и любить таких представителей школы, как Балакирев, Римский-Корсаков, Лядов, Глазунов, и считать для себя лестным появиться на концертной эстраде рядом с ними. Я сыграл там «Бурю» и имел огромный успех. Теперь, дорогая моя, я приехал отдохнуть у себя в деревне и поработать над балетом. В конце января поеду за границу. Я приглашён дирижировать в Кельне, Франкфурте, Дрездене, Гамбурге, Лондоне и т. д. По всей вероятности, я побываю в каком-нибудь антракте между двумя концертами в Ницце. Поздравляю Вас, дорогой друг мой, с наступающим Новым годом. Дай Бог Вам всякого благополучия. Будьте, главное, здоровы!!! Беспредельно преданный, П. Чайковский

Frolovskoye village 26 December 1888 My dear, good friend! I am tormented by the thought that I must write to you so rarely now, and that, perhaps, you see in this a lack of attention, love and gratitude towards you. But I hope, my dear, that you are in no doubt about all three of those things. My life has now developed altogether differently from before! Well, at least for now. Since the last time I wrote to you, I had to go to Moscow, where there were rehearsals, two concerts, Directorate meetings and all manner of city commotion, which absolutely prevented me from taking up my pen. The same thing happened in Petersburg, where, as you perhaps know from the newspapers, I appeared in a concert called the Russian Symphony. Besides this, I had frequent meetings there with the director of theatres and the balletmaster Petipa, regarding a ballet I am to write ("La Belle au bois dormant"), and generally led a life full of activity and commotion. Be that as it may, I am always and everywhere filled with feelings of ardent love and gratitude towards you, and if sometimes I do not write for a while, then this is because there is literally no opportunity to find a few moments for a written conversation. So I ask you, dear friend, to forgive my writing so rarely, and to believe that I shall love and honour you infinitely until the last moment of my life. The two Moscow concerts (one being an ordinary symphony, the other a public one with the same programme) went well, but nevertheless left me with sad memories. Each time I become more and more convinced that my last symphony is an unsuccessful work, and this awareness of an unexpected failure (and perhaps a decline in my abilities) is very upsetting to me. The symphony turned out to be much too colourful, massive, insincere, drawn out, and generally most unsympathetic. With the exception of Taneyev, who stubbornly insists that the Fifth Symphony is my best work — all my honest and sincere supporters have a low opinion of it. Have I really, as they say, written myself out? Has le commencement de la fin already begun? If so then this is awful. The future will show whether my fears are founded, but in any case, it is a shame that the symphony written in 1888 is worse than the one written in 1877. And I am absolutely convinced that our symphony is infinitely better than the last one. My participation in the Russian Symphony concert caused something of a sensation in the Petersburg musical world. These concerts are organised by a certain merchant, Belyayev, a passionate admirer of that musical faction of ours which calls itself the New Russian School, and which has Balakirev and Rimsky-Korsakov at its head. Until now, this faction, in the person of its foremost representatives, has shown sympathy towards me, but has not considered me to be one of their own. I have always tried to position myself outside any factions and to express in every possible way that I respect and love every honest and gifted musical artist, regardless of their approach. I am equally fond of Balakirev, of Korsakov, of A. Rubinstein, of Nápravník, because they are all talented and conscientious people. Anyone lacking in talent, some mediocrity who claims to be talented and who stops at nothing in order to promote themselves is loathsome to me. Therefore, personalities of the likes of Messrs Cui, Solovyov e tutti quanti shall always be alien and antipathetic to me. Therefore I was very glad to take the opportunity to publicly express that although the so-called "New Russian" school or "mighty handful" includes the deeply loathed personality of Mr Cui, this does not in the least prevent me from respecting such representatives of the school as [[[Balakirev]], Rimsky-Korsakov, Lyadov and Glazunov, and to consider it flattering to appear alongside them on a concert rostrum. I played "The Tempest" there and had enormous success. Now, my dear, I have come to rest at home in the country and to work on the ballet. I am going abroad at the end of January. I have been invited to conduct in Cologne, Frankfurt, Dresden, Hamburg, London, etc. In all likelihood, I shall visit Nice in the interval between two concerts. Congratulations to you, my dear friend, on the occasion of the New Year. May God grant you very good fortune. Most importantly, keep well!!! Sincerely devoted, P. Tchaikovsky