Letter 3738

Date	2/14 December 1888
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Frolovskoye
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 1050)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 3 (1902), p. 289 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 3 (1936), p. 558–559 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XIV (1974), p. 600–601

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

2 дек[абря] [18]88 г[ода] с[ело] Фроловское Милый, дорогой друг мой! Не знаю, получили ли Вы письмо моё, адресованное из Вены во Флоренцию, poste restante. Я писал Вам в нем о Праге, о полученном в Вене известии о смерти Веры и о моем нездоровье. Не вполне оправившись, я выехал в Петербург и дорогой, благодаря превосходным спальным вагонам, оправился совсем. В Петербурге я узнал все подробности о последних днях бедной нашей Веры. Она с необыкновенной покорностью переносила свои страдания и совершенно сознавала близость конца. Лев Васильевич пишет, что в самое последнее время она от слабости не могла уже говорить, а только улыбалась, смотря на отца, мужа и детей. Нельзя без глубокого и умилительного чувства читать письмо это. Вера была необыкновенно симпатичное, кроткое, милое существо. Вы пишете, дорогая моя, что Вам более всего жаль мужа. Мне же гораздо больше жаль отца и мать, ибо я не видал в жизни родителей, более страстно привязанных к детям, как они. Слепая любовь эта заставила их сделать относительно воспитания детей много ошибок, но наказание слишком ужасно! Потерять одну за другой двух взрослых дочерей, которым всё сулило одни только радости и счастье, — это ужасно! В Петербурге я провёл всего один день и теперь приехал не надолго отдохнуть в одиночестве. Здесь нашёл я письмо Ваше от 21 ноября. Состояние моего духа, независимо от семейной горести, довольно мрачно ещё по одной причине. Сыграв мою новую симфонию 2 раза в Петербурге и раз в Праге, я пришёл к убеждению, что симфония эта неудачна. Есть в ней что-то такое отталкивающее, какой-то излишек пестроты и неискренность, деланность. И публика инстинктивно сознает это. Мне было очень ясно, что овации, коих я был предметом, относились к моей предыдущей деятельности, а самая симфония неспособна увлекать или, по крайней мере, нравиться. Сознание всего этого причиняет мне острое, мучительное чувство недовольства самим собою. Неужели я уже, как говорится, исписался, и теперь могу только повторяться и подделываться под свою прежнюю манеру? Вчера вечером я просматривал 4-ую симфонию, нашу! Какая разница, насколько она выше и лучше! Да, это очень, очень печально! Ваша мысль, дорогая моя, чтобы я попал в Ниццу, едва ли осуществима. Ведь для этого нужно, чтобы кто-нибудь занялся устройством этого концерта и нашёл бы в этом выгоду! А я, разумеется, рад бы! Будьте здоровы, дорогой друг! П. Чайковский

2 December 1888 Frolovskoye village My dear, good friend! I do not know whether you received my letter addressed from Vienna to Florence, poste restante. I wrote to you about Prague, about the news I received in Vienna of Vera's death, and about my ill health. Not yet fully recovered, I left for Petersburg and, thanks to the excellent sleeping cars, recovered completely on the way. In Petersburg, I learned all the details of our poor Vera's last days. She bore her suffering with extraordinary resignation and was fully aware that the end was near. Lev Vasilyevich writes that in her very last moments, she was too weak to speak, but merely smiled as she looked at her father, husband and children. One cannot read this letter without being profoundly moved. Vera was an exceptionally sympathetic, gentle and sweet creature. You write, my dear, that you feel most sorry of all for the husband. I feel far sorrier for the mother and father, because never in my life have I seen parents who were more passionately attached to their children. This blind love cause them to make many mistakes in bringing up their children, but the punishment is much too awful! To lose two grown daughters one after the other, to whom everything promised only joy and happiness, is a terrible thing! I spent one whole day in Petersburg and now I have come here for a brief rest in solitude. Here I found your letter of 21 November. Regardless of my family grief, my state of mind is quite gloomy for another reason. Having played my new symphony twice in Petersburg and once in Prague, I came to the conclusion that the symphony was unsuccessful. There is something so repellent about it, a certain excess of colour and insincerity, an artificiality. And the public instinctively realises this. It was very clear to me that the ovations to which I was subjected related to my previous activity, and that the symphony itself was incapable of captivating, or at least, of pleasing. Knowing all this causes me sharp, painful feelings of dissatisfaction with myself. Have I really, as they say, written myself out, and can now merely repeat myself and repeat my previous style? Last night I looked through the 4th symphony — ours! How different this is, how much loftier and superior! This is very, very sad indeed. My dear, your idea that I should go to Nice is unlikely to be realised. After all, for this to happen, someone would need to make arrangements for this concert and find some benefit in doing so! But of course, I would be happy to! Keep well, dear friend! P. Tchaikovsky