Letter 736
| Date | 21 January/2 February–22 January/3 February 1878 |
|---|---|
| Addressed to | Nadezhda von Meck |
| Where written | San Remo–Nice |
| Language | Russian |
| Autograph Location | Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3118) |
| Publication | П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 172–175 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 64–67 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 150–154 (English translation) |
Text and Translation
| Russian text (original) |
English translation By Brett Langston |
В декабре 1874 года я написал фортепианный концерт. Так как я не пианист, то мне необходимо было обратиться к специалисту-виртуозу, для того чтобы указать мне, что в техническом отношении неудобоисполнимо, неблагодарно, неэффектно и т. д. Мне нужен был строгий, но, вместе, дружественно расположенный ко мне критик только для этой внешней стороны моего сочинения. Не хочу вдаваться в подробности, не хочу разъяснять все антецеденты, чтоб не вдаваться в бездну мелких дрязг, но должен констатировать тот факт, что какой-то внутренний голос протестовал против выбора Рубинштейна в эти судьи механической стороны моего сочинения. Я знал, что он не удержится, чтобы при сем удобном случае не посамодурничать. Тем не менее, он не только первый московский пианист, но и действительно превосходный пианист, и, зная заранее, что он будет глубоко оскорблён, узнавши, что я обошёл его, — я предложил ему прослушать концерт и сделать замечания насчёт фортепианной партии. Это был канун рождества 1874 года. В этот вечер мы оба приглашены были на ёлку к Альбрехту, и H[иколай] Гр[игорьевич] предложил мне до ёлки поместиться в одном из классов Консерватории: так мы и сделали. Я явился с своим манускриптом, а вслед за мной и Н[иколай] Григорьевич] с Губертом. Имеете ли Вы, друг мой, понятие о последнем? Это очень добрый и умный человек, совершенно лишённый всякой самостоятельности, очень многоречивый, нуждающийся в целом предисловии, что бы сказать простое да или нет, неспособный высказать решительного мнения в простой форме, всегда льнущий к тому, который в данном случае смелее и решительнее выражается. Спешу оговориться, что это делается не из подлости, а из бесхарактерности. Я сыграл первую часть. Ни единого слова, ни единого замечания! Если б Вы знали, какое глупое, невыносимое положение человека, когда он преподносит своему приятелю кушанье своего изделия, а тот ест и молчит! Ну, скажи хоть что-нибудь, хоть обругай дружески, но, ради Бога, хоть одно сочувственное слово, хотя бы и не хвалебное! Рубинштейн приготавливал свои громы, а Губерт ждал, чтобы выяснилось положение и чтобы был повод пристать к той или другой стороне. А главное, я не нуждался в приговоре над художественной стороной. Мне нужны были замечания насчёт техники виртуозной, фортепианной. Красноречивое молчание Р[убинштейна] имело очень знаменательное значение. Он как бы говорил мне: «Друг мой, могу ли я говорить о подробностях, когда мне самая суть противна!». Я вооружился терпением и сыграл до конца. Опять молчание. Я встал и спросил: «Ну что же?». Тогда из уст Н[иколая] Гр[игорьевича] полился поток речей, сначала тихий, потом все более и более переходивший в тон Юпитера-громовержца. Оказалось, что концерт мой никуда не годится, что играть его невозможно, что пассажи избиты, неуклюжи и так неловки, что их и поправлять нельзя, что как сочинение это плохо, пошло, что я то украл оттуда-то, а то оттуда-то, что есть только две-три страницы, которые можно оставить, а остальное нужно или бросить или совершенно переделать. «Вот, напр[имер], это! ну, что это такое? (при этом указанное место исполняется в карикатуре). А это? Да разве это возможно!» и т. д. и т. д. Я не могу передать Вам самого главного, т. е. тона, с которым все это говорилось. Ну, словом, посторонний человек, попавший бы в эту комнату, мог подумать, что я маньяк, бездарный и ничего не смыслящий писака, пришедший к знаменитому музыканту приставать с своей дребеденью. Губерт, заметивши, что я упорно молчу, изумлённый и поражённый, что человеку, написавшему уже очень много и преподающему в Консерватории курс свободной композиции, делают такой выговор, произносят над ним такой презрительно безапелляционный приговор, которого и ученику, сколько-нибудь способному, нельзя произнести, не просмотревши внимательно его задачи, — стал разъяснять суждение Н[иколая] Гр[игорьевича] и, не оспаривая его нисколько, лишь смягчать то, что. его превосходительство выразил уж слишком бесцеремонно. Я был не только, удивлён, но и оскорблён всей этой сценой. Я уже не мальчик, пытающий свои силы в композиции, я уже не нуждаюсь ни в чьих уроках, особенно выраженных так резко и недружественно. Я нуждаюсь и всегда буду нуждаться в дружеских замечаниях, — но ничего похожего на дружеское, замечание не было. Было огульное, решительное порицание, выраженное в таких выражениях и в такой форме, которые задели меня за живое. Я вышел молча из комнаты и пошёл наверх. От волнения и злобы я ничего не мог сказать. Скоро явился Р[убиншт]ейн и, заметивши моё расстроенное состояние духа, позвал меня в одну из отдалённых комнат. Там он снова повторил мне, что мой концерт невозможен, и, указав мне на множество мест, требующих радикальной перемены, сказал, что если я к такому-то сроку переделаю концерт согласно его требованиям, то он удостоит меня чести исполнить мою вещь в своём концерте. «Я не переделаю ни одной ноты, — отвечал я ему, — и напечатаю его в том самом виде, в каком он находится теперь!». Так я и сделал. Вот тот случай, после которого Рубинштейн стал смотреть на меня как на фрондёра, как на тайного своего противника. Он значительно охладел ко мне с тех пор, что однако же не мешает ему при случае повторять, что он меня страх как любит и все готов для меня сделать. Воскресенье. Ницца Я бы мог многое рассказать по поводу моих отношений к Рубинштейну, но это был бы ряд самых мелких дрязг, не интересных для Вас и не могущих раскрыть Вам чего-нибудь нового в характере его. Характер этот, имеющий много хороших сторон, значительно выкупающих его недостатки, очень сложен и состоит из самых поразительных контрастов. Рубинштейн иногда является личностью, достойною всякого сочувствия, а вслед за тем он удивит Вас своей мелочностью, своим пошлым самодурством. Надежда Филаретовна! Я просил Вас в предыдущем письме написать мне, он ли тот человек, который приезжал к Вам благодарить Вас, а также, что он говорил Вам при этом. Теперь я прошу Вас, в случае если Вам это неприятно, не исполнять моей просьбы. Не лучше ли, вооружась нашей философией, вспомнить, что пенять людям за зло, которое они нам наносят, останавливаться на этом, всматриваться в причины их недоброжелательных действий, — не стоит труда и недостойно людей, умеющих с высоты взирать на немощи человеческой души. Я боюсь, что, получивши Ваш ответ на мой вопрос, я, увлёкшись желанием излить моё неудовольствие на моего мнимого благодетеля, впаду в мелочность, в дрязги, а это такой элемент, который я не хотел бы видеть в своих письмах к Вам. Знаете ли что? Вчера я начал писать Вам письмо, в котором вздумал изложить всю историю моих отношений к Рубинштейну. Я написал уже три листика, как вдруг мне стало противно и совестно посвящать Вас во все эти пустые, мелочные и гадкие дрязги! Я разорвал эти три листика и начал новое письмо, которое заканчиваю уже здесь, в Hиццe. Бывали ли Вы в Ницце и езжали ли по дороге, которая идёт из Генуи в Ниццу берегом моря и называется La Corniche? Это одно из чудес природы; это одна из самых чудных прогулок, которые мне случалось делать на моем веку. Вместо того, чтобы ехать по железной дороге, что было бы проще, дешевле, но зато и менее приятно, мы наняли городского извозчика из Сан-Ремо, который взялся довезти нас по Corniche в Ниццу. Мы выехали в 8 часов утра. Было ещё холодно, но светло, чисто на небе. В 11½ часов мы приехали в Ментону; там прогуляли два часа, пока лошадь отдыхала, а от 1½ до 5 часов ехали по самой обворожительной дороге, среди беспрестанно сменявшихся пейзажей, один другого лучше и поразительнее, пока, наконец, попали в Ниццу, где опять для глаз явилось прелестное зрелище. Сегодня карнавал. На улицах масса народу, маски, процессии, балаганы, пёстрые толпы туземцев и иностранцев. Брат мой в совершенном восторге от путешествия. Коля был тоже очень доволен. Мы остановились в отеле Виктоpия, где насилу нашли себе помещение. По случаю разгара сезона все полно-в отелях. Я бы не хотел жить в Ницце. Здесь слишком шумно и суетно, но приехать сюда на один день очень приятно. Завтра мы снимаемся втроём, проведём весь день здесь, а утром во вторник вернёмся в Сан-Ремо. Милый мой друг! Заканчиваю это письмо выражением желания моего, чтобы Вы были здоровы, чтобы Вам было веселее и легче на душе, а главное, чтобы я не был одною из причин тех неприятностей, которые и Вам даже умеют наносить люди. За что! почему Вам, которая больше чем кто-либо заслужила бы быть обеспеченной от мелкой людской злобы. Я Вас люблю всеми силами души моей и благословляю ежеминутно судьбу, столкнувшую меня с Вами. Ваш верный друг, П. Чайковский |
In December 1874 I wrote a piano concerto. Since I am not a pianist, it was necessary for me to turn to a specialist virtuoso, in order to point out to me what was, in technical terms, awkward to perform, ineffective, etc. I needed a strict critic, yet at the same time one who was amicably disposed towards me, merely for this extrinsic aspect of my composition. I do not want to go into details, I do not want to explain all the antecedents, so as not to delve into the abyss of petty squabbles, but I must state the fact that some inner voice protested against the choice of Rubinstein as this arbiter of the mechanical aspect of my composition. I knew that he would be unable to restrain himself given this convenient opportunity. Nevertheless, he is not only the foremost pianist in Moscow, but also a truly excellent one, and knowing in advance that he would be deeply offended to learn that I had passed him by, I suggested that he listen to the concerto and make observations regarding the piano part. This was on Christmas Eve 1874. We had both been invited to Albrecht's Christmas celebrations that evening, and Nikolay Grigoryevich suggested that we meet beforehand in one of the Conservatory's classrooms: and so we did. I appeared with my manuscript, followed by Nikolay Grigoryevich with Hubert. Do you, my dear friend, know anything about the latter? He is a very good and intelligent person, utterly devoid of any sort of autonomy, very garrulous, needing a whole preamble in order to state a simple yes or no, incapable of expressing a firm opinion in a simple manner, always clinging to one who in any given instance expresses himself more boldly and decisively. I hasten to add that this is not done through meanness, but due to a lack of character. I played the first movement. Not a single word, not a single comment! If only you knew what the stupid, intolerable position in which a person finds himself when he presents his friend with a dish he has prepared himself, and the friend eats it in silence! well, at least say something, even if it is a friendly scolding, but for God's sake, at least give one sympathetic word, even if not of praise! Rubinstein was preparing his thunder, and Hubert was waiting for the situation to become clear in order to take one side or another. But above all, I did not require a judgment on the technical aspects. I needed observations regarding the virtuoso piano technique. Rubinstein's eloquent silence had a great significance. It was as if he were saying to me: "My friend, how can I speak about the details when its very essence offends me!". I armed myself with patience and played it through to the end. Again, silence. I rose and asked: "Well then?". Then a stream of words poured from Nikolay Grigoryevich's lips, quite at first, then more and more taking on the tone of Jove the Thunderer. It turned out that my concerto was inadequate, that it was impossible to play, that there were passages so hackneyed clumsy and awkward that they were impossible to rectify, that as a composition it was bad and vulgar, that I had stolen this from here and that from there, that there were only two or three pages that could be left, while the rest had to be abandoned or completely reworked. "This, here, for example! Well, what is this? (at this point the indicated passaged is performed in caricature). And this? Is this even possible?" etc., etc. I cannot convey to you the most important thing, i.e. the tone with which all this was said. Well, in short, a stranger finding himself in this room could think that I was a maniac, a talentless and clueless scribbler, who had come to pester an eminent musician with his nonsense. Hubert, noticing my stubborn silence, was amazed and astonished that a fellow who had already written a great deal and was teaching a course in free composition at the Conservatory, was afforded such a reprimand, with such a contemptuously peremptory sentence pronounced upon him, that even a student, no matter how capable, could not pronounce without carefully reviewing his assignments — he began to explain Nikolay Grigoryevich's judgement, and without disputing it in the least, merely softening that which His Excellency had expressed too unceremoniously. I was not merely taken aback, but also offended by this whole scene. I was no longer a youth trying my hand at composition, I no longer needed to take lessons from anyone, particularly those expressed so harshly and callously. I require, and shall always require, friendly comments — but there was nothing in the least friendly about these comments. It was a sweeping, categorical censure, expressed in such terms and in such a manner that I was cut to the quick. I left the room in silence and went upstairs. I was too agitated and angry to say anything. Soon, Rubinstein appeared and, noticing my distraught state of mind, summoned me into one of the far rooms. There he repeated to me that my concerto was impossible, and, pointing out to me numerous places that required radical alterations, said that if I reworked the concerto according to his demands, then he would do me the honour of performing it in his concert. "I will not change a single note", I replied, "and I will have it printed it in its present form!". And so I did. Following this incident, Rubinstein began to regard me as a rebel, as his secret adversary. He has cooled considerably towards me since then, although this does not prevent him from repeating on occasion that he loves me terribly, and is prepared to do anything for me. Sunday. Nice There is a great deal I could tell you regarding my relationship with Rubinstein, but this would be a series of the most petty squabbles, of no interest to you, which cannot reveal anything new to you about his character. This character, which has many fine aspects that significantly make up for its shortcomings, is most complex, and consists of the most striking contrasts. Rubinstein sometimes appears to be person deserving of every sympathy, and then he will astonish you with his pettiness, his vulgar tyranny. Nadezhda Filaretovna! I asked you in my previous letter if he was the person who came to offer thanks to you, and also what he said to you. Now I ask you, if this is not unpleasant for you, not to fulfil my request. Is it not better, armed with our philosophy, to remember that to blame people for the evil that they do to us, to pause and reflect upon the reasons for their ill-intentioned actions, is not worth the effort, and is unworthy of people who seek to rise above the weaknesses of the human soul. I fear that, having received your answer to my question, and being carried away by a desire to vent my displeasure on my imaginary benefactor, I shall fall into pettiness, into squabbles, and this is an element that I would not wish to see in my letters to you. Do you know what? Yesterday I started to write a letter to you in which I decided to set forth the entire history of my relations with Rubinstein. I had already written three sheets of paper when I suddenly became disgusted and ashamed to involve you in all these empty, petty and vile squabbles! I tore up these three sheets and began a new letter, which I am finishing here, in Nice. Have you ever been to Nice and driven along the road which runs from Genoa to Nice along the seashore, called La Corniche? This is one of nature's wonders; it is one of the most wonderful journeys that I have ever accomplished in my life. Instead of travelling on the railway, which would have been simpler and cheaper, but also less pleasant, we hired a city cab from San Remo, which undertook to take us along the Corniche to Nice. We set out at 8 o'clock in the morning. It was still cold, but bright, with a clear sky. At 11.30 we arrived in Menton; we walked around for two hours while the horse rested, and from 1.30 until 5 o'clock we rode along the most enchanting road, amidst constantly changing landscapes, each one better and more astonishing than the last, until finally we reached Nice, where again our eyes were presented with a delightful spectacle. There is a carnival today. The streets are crammed with people, masks, processions, booths and colourful crowds of natives and foreigners. My brother is utterly delighted with the journey. Kolya was also very pleased. We are staying at the Hotel Victoria, where we barely managed to find accommodation. As it is the high season, the hotels were fully booked. I would not want to live in Nice. There is much too noise and commotion here, but it is very pleasant to come here for one day. Tomorrow the three of us will have our pictures taken, spending the whole day here, and on Tuesday morning we shall return to San Remo. My dear friend! I am ending this letter by expressing my wish for you to be healthier, happier and easier at heart, and above all, for me not to be one of the causes of those unpleasantnesses that people inflict upon you. Why is this? Why you, who deserves to be protected from petty human malice more than anyone. I love you will all the power of my soul, and at every moment I give thanks that fate has brought us together. Your faithful friend, P. Tchaikovsky |
