Letter 787

Date	14/26 March 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Clarens
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3140)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 132–134 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 258–261 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 173–175 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 217–219 (English translation; abridged)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Clarens 26/14 м[арта] 1878 Сейчас прочёл газету и нахожусь под тяжёлым впечатлением прочитанного. Нет почти никакого сомнения, что война будет. Это ужасно! Мне кажется, что теперь, когда я не буду отвлечён собственным личным горем от общего, я буду гораздо болезненнее, живее чувствовать раны, наносимые нашей родине. Я не сомневаюсь, что в конце концов Россия и вообще славянский мир возьмёт своё хотя бы уж потому, что на нашей стороне правда, честность, истина, тогда как на стороне наших врагов, т. е. англичан, — исключительно купеческие расчёты, эгоизм, бессердечие. Господи, как глубоко я ненавижу это омерзительное отродие, особенно после книг Jaсоlliоt, который разоблачил всю неимоверную подлость английской администрации в Индии. Но я рад, что во время войны буду находиться в России. Много неприятных минут пришлось мне вынести на чужбине, видя то злорадство, с которым принимались везде известия о наших малейших неудачах, и, наоборот, злобу, когда на нашей стороне была победа. Но если Ваше предположение провести зиму или часть зимы в Италии осуществится, то Вашему патриотическому сердцу придётся подчас сильно страдать, мой друг! Авось минует нас чаша сия! Мне весьма приятно было найти в Вашем письме новое доказательство умственного родства моего с Вами. Ваше мнение о нашем верховном правительстве буквально сходится с моим. Я, как и Вы, большой сторонник нашей династии, люблю государя всем сердцем, питаю большую симпатию к наследнику, — и, как Вы, сокрушаюсь об образе правления, от которого и происходят все слабости, все тёмные стороны нашего политического развития. Не входя в особенные подробности, упомяну о финансах. До какой степени очевидно, что, если бы наши финансы находились под контролем народного представительства, — кредит России не мог бы стоять так низко на европейских рынках! Какие бы крупные шаги сделало народное обучение, если бы мы сами могли вмешиваться в эти вопрос! Как бы оживилась Россия, если б государь закончил своё удивительное царствование дарованием нам политических прав! Пусть не говорят, что мы не дозрели до конституционных форм. Ведь говорили же, что мы и для новых судов не дозрели. Когда вводились новые суды, как часто слышались сетованья, что у нас нет ни прокуроров, ни адвокатов! Однако ж и то и другое оказалось. Найдутся и депутаты, найдутся и избиратели. Вообще у нас на всякий спрос могут явиться подходящие люди, — за одним только исключением. Я говорю здесь о моей специальности. Оттого ли, что Консерватория (Московская) несколько насильственно всажена в московскую почву деспотической рукой Рубинштейна, оттого ли, что теория музыки вообще не приходится под склад русской головы, — но только ничего нет труднее, как найти преподавателя теории. Я упоминаю об этом по тому поводу, — что как я ни низко ценю свои преподавательские способности, как я ни ненавижу свою педагогическую деятельность, — но я всё-таки нужен Консерватории. Если б я покинул своё профессорство, то решительно некого было бы взять на моё место. И вот почему я считаю своим долгом оставаться в Консерватории до тех пор, пока я не получу убеждения, что с моим исчезновением она ровно не теряет ничего. Все это я говорю Вам оттого, дорогая моя, что в последнее время я много и много думал о том, нельзя ли мне как-нибудь сбыть с плеч эту тяжёлую обузу. Особенно теперь, после годичного отдыха, куда как тяжело покажется мне моё профессорство! Я Вам не могу дать и приблизительного понятия о том, до чего эта деятельность тошна для человека, не имеющего к ней призвания. Ещё когда я сижу в классах мужских, я, по крайней мере, имею перед собой массу очень неразвитых юношей, — но всё-таки будущих музыкантов по ремеслу, будущих скрипачей, валторнистов, учителей и т. д. Как ни трудно им 12 лет сряду вбивать в голову, что трезвучие состоит из терции и квинты, — но тут, по крайней мере, я чувствую, что внушаю им сведения, для них необходимые. Тут я делаю дело. Но женские классы? Боже мой, что это такое? Из 60 или 70 барышень, обучающихся у меня гармонии, 4 — много 5 таких, из которых выйдут действительные музыкантши. Все остальные поступили в Консерваторию от нечего делать или же с целями, не имеющими с музыкой ничего общего. И никак нельзя сказать, чтоб они были непонятливее, ленивее юношей. Скорее наоборот. В женщинах больше добросовестности, больше старания, даже больше понятливости. Они скорее осваиваются с новым правилом, — но все это только до некоторой степени. Как только приходится правила применять не механически, а по собственной инициативе, — все эти барышни, быть может, одушевлённые очень хорошими намерениями, но по большей части совершенно бездарные, — становятся невыносимы. Иногда я теряю с ними всякое терпение, теряю способность понимать, что кругом меня делается, и впадаю в припадок невыразимой злобы и на них и в особенности на себя. Мне кажется, что другой, более терпеливый, мог бы добиться лучших результатов. А главное, меня приводит в отчаяние то, что все это ни к чему, все это пустая комедия. Какую массу консерватористок мне приходилось обучать теории музыки, и какое ничтожное число между ними явилось в Консерваторию с серьёзными целями! Как мало из них таких, для которых стоило убиваться, сердиться, стараться, из кожи лезть, для которых моё преподавание имело сколько-нибудь серьёзное значение. Много других неприятных сторон имеет моё профессорство. И тем не менее, я должен, я обязан продолжать тянуть эту лямку. Меня очень обрадовало все, что Вы мне пишете о сочувствии ко мне учеников. Мне всегда кажется, что все они должны ненавидеть меня за мою раздражительность, переходящую иногда за пределы приличия, за мои распекания и вечное недовольство. Очень приятно иметь доказательство противоположного. Вы спрашиваете меня, дорогая моя, о Толиной элоквенции. Я никогда его не слышал на суде. Говорят, что речь его плавная, последовательная и приятная благодаря симпатичности голоса. Вообще он пользуется хорошей репутацией, и карьера его упрочена. Мягкость его характера, доброта сердца, скромность, простота заслуживают ему общую любовь и начальников и подчинённых. Ваше предположение, что я дока по части юриспруденции, есть, к сожалению, заблуждение. Хотя я вышел из Училища по первому разряду, — но в наше время так учили, что наука выветривалась из головы тотчас после выпуска. Только потом, на службе и частными занятиями можно было как следует выучиться. А у меня вследствие музыкальных занятий испарилось уже давно то немногое, что я вынес из Училища. Не беспокойтесь за своих правоведов; теперь там давно уже другие порядки и более серьёзное ведение дела. В моё же время Училище правоведения давало только скороспелых юристов-чиновников, лишённых всякой научной подготовки. Благотворное влияние правоведов прежнего типа сказалось только тем, что в мир сутяжничества и взяточничества они вносили понятия о честности и неподкупности. Концерт мой идёт хорошо. Я уже дошёл до финала, и скоро он будет готов. Скоро опять буду писать. До свиданья, дорогой друг. Бесконечно преданный, П. Чайковский Сегодня зима в буквальном смысле слова. Снег лежал целый день. Дует холодный ветер.

Clarens 26/14 March 1878 I have just been reading the newspaper and have been deeply affected by what I read. There is almost no doubt whatsoever that there will be a war. This is awful! It seems to me that now, while my own personal sorrows do not distract me from general ones, I shall feel the wounds inflicted on our homeland much more painfully and keenly. I have no doubt that ultimately Russia and the Slavic world in general will prevail, if only because we have truth, honesty and justice on our side, while on the part of our enemies, i.e. the English, there is exclusively cynicism, selfishness and heartlessness. Lord, how deeply I loathe these wretched vermin, particularly after Jacolliot's books, which exposed the incredible baseness of the English administration in India. But I am glad that I shall be in Russia for the war. I have had to endure many unpleasant moments in foreign lands, witnessing the glee with which news of our slightest failures was received everywhere, and, conversely, the anger when our side was victorious. But if your proposal to spend the winter, or part of it, in Italy is accomplished, then your patriotic heart will have to suffer greatly at times, my friend! Anyway, perhaps this will not come to pass. I was very pleased to find in your letter more evidence of our intellectual kinship. Your opinion of our highest authority literally coincides with mine. I, like you, am a great supporter of our dynasty, I love the Sovereign with all my heart, I am very sympathetic towards the heir — and, like you, I lament the form of government which gives rise to all the weaknesses, all the dark aspects of our politics. Without entering into too much detail, I shall mention finances. It is obvious to the utmost degree that if our finances were under the control of popular representation, then Russia's credit would not be so low on the European markets! What major strides public education would make if we ourselves could intervene in these matters! How Russia would be revived if the Sovereign ended his remarkable reign by granting us political rights! Let it not be said that we are not yet ready for constitutional reform. After all, they said that we were not yet ready for the new courts either. When the new courts were being established, how often we heard complaints that we had neither prosecutors nor lawyers. However, it turned out that we had both. Deputies will be found, and voters will be found. In general there are appropriate people to fulfil any demand — with one exception. I speak here about my own speciality. Whether it is because the Conservatory was somewhat forcibly planted into Moscow's soil by Rubinstein's despotic hand, or whether it is because the theory of music in general is not suited to the Russian mind — there is nothing more difficult than finding a tutor of theory. I mention this because, no matter how little I value my teaching abilities, no matter how much I loathe my teaching activities, the Conservatory still needs me. Were I to leave my professorship, there would be absolutely no one to take my place. And this is why I consider it my duty to remain at the Conservatory until I am convinced that it has absolutely nothing to lose with my disappearance. I am saying all this to you, my dear, because lately I have been giving a great deal of thought as to whether I could somehow rid myself of this weighty burden. Particularly now, after a year's rest, how much harder my professorship will seem! I cannot give you even an inkling of how wretched this activity is for a person who has no calling for it. Even when sitting in the boys' classes, I, at least, have before me a mass of very immature young men — but still future musicians by trade, future violinists, horn players, teachers, etc. As hard as it has been to hammer into their heads for 12 years in a row that a triad consists of a third and fifth, at least in this instance I feel that I am imparting the information they require. Here I am achieving something. But what of the girls' classes? My God, what about them! Of the 60 or 70 young ladies studying harmony with me, 4, or as many as 5 will become true musicians. All the rest enrolled at the Conservatory out of boredom, or with goals that have nothing to do with music. And it is not that they are less intelligent, or more idle than the young men. It is rather to the contrary. Ladies are far more conscientious, more diligent, even more understanding. They are quick to adapt to new rules — but only up to a point. As soon as the rules have to be applied not mechanically, but on their own initiative — the majority of all these young ladies, perhaps inspired by very good intentions, become utterly incompetent and unbearable. Sometimes I lose all patience with them, lose the ability to understand what is happening around me, and lapse into fits of inexpressible anger, both towards them and, in particular, towards myself. It seems to me that someone more patient could achieve better results. But above all, I am driven to despair by the fact that all of this is useless, all an empty farce. How many students I have had to teach music theory to, and how few of them came to the Conservatory with serious goals! How few of them were making an effort for, worth the grief, the anger, for whom my teaching had any serious meaning. My professorship has many more unpleasant aspects. And yet, I must, I have to bear the burden. I am very heartened by everything you write about my students' sympathy for me. I always feel as though they must all detest me for my irritability, which occasionally exceeds the bounds of decency, for my scolding and perpetual dissatisfaction. To have evidence to the contrary is most welcome. You ask me, my dear, about Tolya's eloquence. I have never heard it in court. They say that his speech is smooth, coherent and pleasant, thanks to his sympathetic voice. Generally, he enjoys a good reputation, and his career is well-established. His gentle nature, kindness of heart, modesty and straightforwardness earn him the universal love of both superiors and subordinates. Your assumption that I am an authority on law is, unfortunately, misguided. Although I graduated from the School with first-class honours, the way in which were taught back then meant that the lessons vanished from one's mind immediately after graduation. Only later, in the service and through private study, could one learn properly. As for me, as a consequence of my musical studies, the little I learned from the School has long since vanished. Do not be concerned about your lawyers: they have long since adopted different practices and take cases more seriously. In my time, the School of Jurisprudence merely churned out legal bureaucrats, devoid of any academic training. The only beneficial influence of the old type of legal scholars was reflected in the fact that they introduced the concepts of honesty and incorruptibility into the world of litigation and bribery. My concerto is going well. I have already reached the finale, and it will soon be ready. I shall write again soon. Until we meet, dear friend. Endlessly devoted, P. Tchaikovsky Today is winter in the literal sense. Snow has been falling the whole day. There is a cold wind blowing.