Letter 661

Date 26 November/8 December 1877
Addressed to Nadezhda von Meck
Where written Vienna
Language Russian
Autograph Location Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3094)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 53–55 (abridged)
П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 98–100
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VI (1961), p. 261–263
To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 87–89 (English translation)

Text and Translation

Russian text
(original)
English translation
By Nick Winter
  26 ноября
8 декабря
 1877. Вена

Я все ещё в Вене, дорогая Надежда Филаретовна! Вчера я получил известие, что сегодня (в субботу) мой человек выезжает из Москвы. Хотя я ему написал подробные наставления, как вести себя дорогой, но не могу себе представить, как, не зная ни единого иностранного слова, он совершит свой переезд за границу? Думаю, что будет много трагикомических эпизодов. По временам мне приходит мысль, что с моей стороны не совсем благоразумно выписывать слугу из России. А с другой стороны, что же мне делать, если я знаю, что абсолютного одиночества перенести не могу! Кроме того, я знаю, что и братья будут покойны, если я буду не один. Неправда ли, что и Вы тоже советуете мне обеспечить себя от безусловного одиночества? Впрочем, Вы даже писали мне уже об этом.

Несмотря на отвратительную погоду, несмотря на приближающийся час разлуки с братом, я провожу все последние дни приятно. Котек поселился в нашем отеле. Мы много играем в четыре руки и много толкуем про музыку. В будущее я не заглядываю и обольщаю себя надеждой, что все будет хорошо. Я суеверен, как и Вы. С некоторых пор во мне утвердилась мысль, что я нахожусь под покровительством если не провидения, то какого-то доброго духа, который ограждает меня от могущих угрожать мне бедствий. Ещё будет много тяжёлых минут, но в конце концов все будет хорошо.

Я слышал «Валькирию» Вагнера. Исполнение было превосходно. Оркестр превзошёл сам себя; отличные певцы и певицы сделали все, чтобы выставить товар лицом... И всё-таки было скучно. Какой Дон-Кихот этот Вагнер! К чему он выбивается из сил, гонится за чем-то невозможным, когда под рукой у него огромное дарование, из которого, если б он отдавался ему вполне и подчинялся его естественным стремлениям, он бы мог извлекать целое море музыкальной красоты. По моему мнению, Вагнер симфонист по натуре. Этот человек наделён гениальным талантом, но его губит его тенденция, его вдохновение парализуется теорией, которую он изобрёл и которую во что бы то ни стало хочет приложить к практике. Гоняясь за реальностью, правдивостью и рациональностью в опере, он совершенно упустил из виду музыку, которая по большей части блистает полным отсутствием в его последних 4-х операх. Ибо я не могу назвать музыкой такие калейдоскопические, пёстрые музыкальные кусочки, которые непрерывно следуют друг за другом, никогда не-приводя ни к чему и не давая Вам ни разу отдохнуть на какой-нибудь удобовоспринимаемой музыкальной форме. Ни одной широкой, законченной мелодии, ни единого раза певцу не даётся простора. Он все время должен гоняться за оркестром и заботиться, как бы не пропустить свою нотку, имеющую в партитуре не большее значение, чем какая-нибудь нотка, назначенная для какой-нибудь 4-ой валторны. А что он чудный симфонист, это не подлежит никакому сомнению. Я сейчас примером Вам докажу, до какой степени в нем симфонист преобладает над вокальным и вообще оперным композитором. Вы, вероятно, слыхивали в концертах его знаменитый «Wallkührenritt»? Что за грандиозная, чудная картина! Так и рисуешь себе этих диких исполинов, с громом и треском летающих по облакам на своих волшебных конях. Эта вещь в концерте всегда производит громадное впечатление. В театре, в виду картонных скал, тряпичных облаков, а также солдат, очень неловко проскакивающих через сцену на заднем плане, наконец в виду этого ничтожного театрального неба, претендующего изобразить нам громадные заоблачные выси, музыка теряет всю свою картинность. Следовательно, театр не усугубляет здесь впечатления, а действует как стакан холодной воды. Наконец, я не понимаю и никогда не понимал, почему признается, что «Niebelungen» составляют литературный chef-d'oeuvre? Как народная поэма — может быть, но как либретто — нет. Все эти Вотаны, Брунгильды, Фрики и т. д. так невозможны, так не человечны, так трудно принимать в них живое участие. Да и как мало жизни! Вотан битых 3 четверти часа делает выговор Брунгильде за её ослушание. Какая скука! А всё-таки бездна удивительно сильных отдельных красивых эпизодов чисто симфонического характера.

Вчера мы с Котеком изучали новую симфонию Брамса, композитора, которого в Германии возносят до небес. Я не понимаю его прелести. По-моему, темно, холодно и полно претензий на глубину без истинной глубины. Вообще, мне кажется, что Германия падает музыкально. Мне кажется, что теперь на сцену выступают французы. У них много теперь новых, сильных талантов. Может быть, и Россия скажет новое слово, вообще вся остальная Европа. Но в Германии положительный упадок. Вагнер великий представитель эпохи падения.

Прощайте, дорогой и милый друг. Напишу Вам если не завтра, то послезавтра.

Ваш, П. Чайковский

Если это возможно, то не потрудитесь ли передать от меня нежный поцелуй Милочке.

  26 November
8 December
 1877. Vienna

I am still in Vienna, dear Nadezhda Filaretovna! Yesterday I received news that my manservant would be leaving Moscow today (Saturday). Although I wrote him detailed instructions as to how to conduct himself on the journey, I cannot imagine how he will accomplish his journey abroad given that he does not know a single word of a foreign language. I imagine there will be many tragicomic episodes. At times it strikes me that for my part it is not very wise to send for my servant from Russia. But on the other hand what am I to do, knowing as I do that I cannot bear complete solitude! Moreover I know that my brothers will also be happier if I am not alone. You also advise me, do you not, to protect myself from all-out solitude? Actually you even wrote to me about that.

Despite the disgusting weather, despite the approaching hour of parting with my brother, I have spent the last few days enjoyably. Kotek is staying at our hotel. We play duets a great deal and talk about music a great deal. I don't think about the future and flatter myself with the hope that all will be well. I am as superstitious as you are. Recently the thought has taken hold of me that I am under the patronage if not of Providence then at least of some kind of good spirit which protects me from any disasters that might threaten me. Many difficult moments lie ahead but in the end all will be well.

I went to hear Wagner's "The Valkyrie". The performance was superb. The orchestra surpassed itself and the excellent singers did everything to show the work to advantage... and still it was tedious. What a Don Quixote this Wagner is! Moreover he strains every nerve chasing after something quite impossible, when in fact he has at his fingertips an enormous talent from which he could extract limitless musical beauty if only he surrendered to it in full and submitted to its natural aspirations. In my opinion Wagner is a symphonist at heart. This man is endowed with the talent of a genius but he is ruined by his penchants and his inspiration is paralysed by the theory that he has invented and is determined to apply at any costs to real experience. While chasing after reality, verisimilitude and rationality in opera he has completely lost sight of the music, which is mostly notable for its complete absence in his last 4 operas. For all these kaleidoscopic, variegated musical chunks, which follow each other incessantly without ever actually getting anywhere or allowing you even once to take comfort from some easily grasped musical form — I really cannot call that music. Not once is the singer given the scope of a single broad, complete melody. He has to spend all the time chasing after the orchestra and making sure he does not miss his note which has no more significance in the score than some note given to some 4th horn. But the fact that he is a wonderful symphonist is beyond contention. I will now give you an example which shows to what extent the symphonist prevails over the vocal and, actually, the operatic composer. You will have undoubtedly heard his famous "Wallkührenritt"? What a grandiose and marvellous scene! So just picture for yourself these wild giants flying with thunder-clap through the clouds on their magical steeds. In the concert-hall this piece always makes a powerful impression. But in the theatre, with its cardboard cliffs and clouds of cloth, and then the soldiers galloping awkwardly across the back of the stage and finally with its paltry little theatrical sky attempting to recreate for us the vast reaches beyond the clouds, the music loses its scenic quality. Consequently the theatre does not intensify one's impressions here but acts like glass of cold water. Finally, I do not understand, and never could, why the "Nibelungen" are acknowledged to comprise a literary chef-d'oeuvre? As a national poem, perhaps, but as a libretto — no. All these Wotans, Brünnhildes, Frickas etc. are so impossible, so unlike human beings — it is so difficult to feel any real sympathy for them. There is just so little life there! Wotan spends a full three-quarters of an hour reprimanding Brünnhilde for her disobedience. How tedious! And yet there is no shortage of wonderfully powerful and beautiful individual passages of a purely symphonic character.

Yesterday Kotek and I studied the new symphony by Brahms, a composer who is lauded to the skies in Germany. I cannot appreciate his charms. To me it is all dark, cold and full of pretensions to profundity without any genuine profundity. On the whole it seems to me that Germany is in decline musically. It seems that it is the French now who are taking centre-stage. They now have many new and strong talents. Perhaps even Russia will have something new to say, and indeed all the rest of Europe. But in Germany there is a positive decline. Wagner is the great representative of this floundering epoch.

Farewell, my dear, sweet friend. I shall write to you tomorrow, or else the day after tomorrow,

Yours, P. Tchaikovsky

If possible, please be sure to give Milochka a tender kiss from me.