Letter 959

Date	6/18 November 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Kamenka
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 2889)
Publication	П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 473–478 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 443–448 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 368–371 (English translation; abridged)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Каменка 6-го ноября Третьего дня я приехал сюда, а вчера получил Ваше чудное письмо, мой милый и бесценный друг! Предполагая, что мне здесь хорошо, Вы просите меня не стесняться обещанием и оставаться в Каменке до января. Мне здесь действительно хорошо, и впервые после выезда из Вербовки, в конце августа, я испытал теперь чувство спокойствия, которого тщетно искал хоть на мгновение в Москве и Петербурге. Да, в кругу семейства сестры, среди этих превосходных людей и милых детских лиц я отдохнул душою, я как бы проснулся от тяжёлого кошмара, душившего меня в течение двух долгих как вечность месяцев. Бесчисленная масса лиц, с которыми я волей-неволей сталкивался, представляются мне теперь фантасмагорическими явлениями. Я снова нахожу самого себя; я как будто опомнился. И всё-таки я Вас на этот раз не послушаюсь; всё-таки через неделю я выезжаю отсюда и направляюсь во Флоренцию. И, пожалуйста, дорогая моя, не думайте, что я приношу ради исполнения Вашего желания какую-нибудь жертву, хотя на последнее я готов во всякую минуту жизни. Хотя мне здесь хорошо и тепло, но ведь и во Флоренции сознание моей близости к Вам будет согревать и лелеять меня. Если б я послушался Вас и остался здесь, то мысль, что Ваше желание не исполнилось, отравила бы мне моё спокойствие. Между тем, поездка во Флоренцию, и помимо высказанного Вами желания и помимо того благоприятного обстоятельства, что я буду находиться близко от Вас, — не заключает в себе ничего для меня неприятного. Во-первых, для занятий мне теперь лучше всего одиночество. Во-вторых, Флоренцию я очень люблю. В-третьих, я свободен, и если мне уж очень захочется повидаться со своими, то ничто мне не помешает в январе съездить в Каменку. Впрочем, я не знаю, следует ли мне поддаваться безусловно потребности частого свидания с братом Анатолием, и я сейчас объясню Вам почему. Вам уже известна хорошо та исключительная привязанность и дружба, которые соединяют меня с двумя младшими братьями. В последнее время любовь ко мне брата Анатолия приняла какой-то острый и болезненный характер вследствие особого рода нервного возбуждения, которое сказывается во всем, что он теперь делает. Вся его жизнь за последнее время состоит в вечном трепетании за меня, в постоянном страхе за моё благополучие, — и эта трогательная братская привязанность выражается в самых ребяческих формах. Ввиду этого не лучше ли, чтоб он привыкал к моему отсутствию? Жить вместе мы не можем, так как в Петербурге я могу жить менее чем где-либо, — а ему из Петербурга выехать нельзя, потому что условия его успешной служебной карьеры требуют его пребывания в столице. Вообще, как я уже писал Вам, брат Толя есть в настоящее время единственная тучка на моем светлом горизонте. Служба его идёт хорошо, он пользуется всеобщей любовью, здоровье его, за исключением свойственной всему моему семейству нервозности, отлично, в любви он счастлив, все близкие ему люди, начиная с меня, благополучны, — между тем он очень недоволен и не удовлетворён жизнью, он вечно хандрит и вечно раздражён. Я тщетно отыскиваю причины этого странного, болезненного состояния души. Если б, подобно мне, он страдал мизантропией, — то я бы тогда понимал причину его недовольства. Между тем, он совсем не мизантроп; он очень любит свет и общество. Сестра и другие родные очень желали бы, чтоб он женился. Я далеко не разделяю этого желания, потому что трудно найти в девушке такого сочетания условий, которое могло бы обеспечить счастье Анатолия. Притом же, он очень непостоянен в любви к женщинам; он столь же быстро увлекается ими до самозабвения, как и быстро разочаровывается в них. О Панаевой он теперь вовсе не думает, тогда как ещё весной он с ума сходил от любви. Вообще, повторяю, для меня совершенная загадка мой бедный, милый, добрый и до бесконечности любящий Толя, и я решительно становлюсь в тупик, когда начинаю соображать о средствах помочь ему выйти из странного, болезненного состояния души, в коем он находится. Иногда мне приходило в голову, что тайная причина его недуга есть, неудовлетворенное самолюбие. Выше я сказал Вам, что служба его идёт хорошо, — но, будучи товарищем прокурора в столичном окружном суде, он не из тех, которые приобрели громкую известность красноречием. Он никогда об этом не говорит, и я никогда не хотел задевать эту струнку, — потому что по опыту знаю, что то, о чем всегда умалчивается, не должно быть затрагиваемо. Не оттого ли он хандрит, что самолюбие его не удовлетворено? Может быть, — но в таком случае я бессилен помочь ему. Толя — молодой человек очень неглупый, обладающий замечательным тактом в общении с людьми, одарённый от природы большою симпатичностью, сердцем изумительно нежным и любящим, — но в нем нет задатков для знаменитости, в нем нет тех блестящих качеств иногда и поверхностного ума, в нем нет той способности изящного краснобайства, которые потребны для приобретения известности. Если б он был предметом несправедливого притеснения со стороны его начальства, то я бы мог ему сказать, что следует презирать несправедливость и выжидать благоприятного оборота. Но этого нет. Все его начальники всегда его любили, никто никогда не оказывал ему несправедливости по службе. Он просто оттого не выделился из среды своих 25 товарищей, как некоторые другие, что в нем нет данных для приобретения знаменитости красноречием. Наконец, если он и не знаменит, то всё-таки положение его очень почётно, и на неуспех в службе он жаловаться, не может. Он бы мог сделать чрезвычайно блестящую карьеру, если б продолжал службу в канцелярии министра юстиции, где он был до своего поступления в Окружной суд. Для такого рода канцелярской, чиновнической службы у него были все данные. Он обладает способностью нравиться высокопоставленным людям без искательства и лести, и благодаря этой способности он был на пути блестящей карьеры. Но мысль, что служа в министерстве, он не приносит пользы, побудила его проситься в прокурорский надзор. Желание его исполнилось, и пользу он действительно приносит. Ему, например, поручено следить за содержанием в тюрьме политических преступников. Можно себе представить, до чего один вид его доброй, мягкой, симпатичной личности утешителен для этих несчастных! Нечего и говорить, что в дозволенных пределах он делает для них все, что можно. Но всё-таки ему не удалось и, к сожалению, не удастся никогда выделиться из уровня хорошего и честного прокурора в качестве знаменитости. Может быть, это его мучит. Он действительно очень самолюбив. Но, повторяю, наверно определить этим способом его недовольство жизнью я не могу, так как никогда, даже мне, он этого не высказывает. Засим я решительно не знаю, чем ещё можно объяснить ту крайнюю возбуждённость нервов, в которой он находится и вследствие которой он все видит en noir. И вот это незнание, как помочь моему нежно любимому брату, терзает меня. Видит бог, что я готов сделать все для его счастья, но как, че, — не знаю. Между тем, его болезненное состояние отражается и на его отношениях ко мне. Представьте, что он ревнует меня ко всем, кого я люблю, и что ревность эта высказывается иногда довольно резко и странно? Кроме того, он вечно боится за меня. Ему вечно мерещатся какие-то грозящие мне опасности. Он бывает совершенно покоен и счастлив, только когда я около него. Но как мне сделать, чтобы жить всегда вместе? это невозможно. Да он и сам бы не захотел покидать Петербург; он понимает также отлично, что я жить в Петербурге не могу. Между тем, без меня он тоскует и беспокоится обо мне. Не знаю, вполне ли ясно я разъяснил Вам состояние брата. Он страдает неопределённою тоскою и недовольством. Я лишён возможности вывести его из этого состояния, ибо не знаю даже настоящих причин его недуга, и вот это незнание постоянно беспокоит меня. Я заметил однако ж, что только время и привычка врачуют его тоску по мне. Вот почему я и думаю, что, может быть, мне не следует обещать ему нового свиданья в близком будущем. Во всяком случае, я ему не обещал ничего верного, и потом, судя по письмам его, я приму то или другое решение. А покамест я приеду во Флоренцию и поживу вблизи от Вас. Я выеду отсюда около 12 числа, остановлюсь на один день в Вене, откуда буду Вам телеграфировать о дне моего приезда во Флоренцию. Благодарю Вас, дорогой друг, за намерение приказать приготовить для меня помещение. Не потрудитесь ли Вы послать в Hôtel de Milan, где я жил в прошлом году и где мне было хорошо. Он находится в улице Cerretani. Мне нужно только соблюдение одного главного условия, это, чтобы около меня не играли и не пели. Нет ли в этом отеле, хотя бы и очень высоко, такого помещения, где бы я был застрахован от музыкальных звуков? Я ещё попросил бы Вас, дорогая моя, приказать приискать для меня инструмент, так чтобы тотчас по приезде я мог удобно заниматься. Фортепиано не есть необходимое условие для работы, но это хорошее вспомогательное средство, и иметь его под рукой для пишущего музыку очень приятно. Вы спрашиваете, в каком положении моя сюита Она не подвинулась ни на волос. Ни в Москве, ни в Петербурге я работать не мог. Наша симфония печатается. Мне ужасно совестно перед Вами, что она до сих пор не готова. Виноват не Юргенсон, а Танеев, очень долго возившийся над клавираусцугом. Соната тоже печатается, так же как и литургия, детские пьесы, 12 других пьес, романсы и т. д. Все это будет готово в непродолжительном времени. С черновой рукописью «Онегина» вышло недоразумение. Я хотел сначала привести её в порядок, но мой Алексей, на основании надписи «Над[ежде] Фил[аретовне] ф[он]-М[екк]», распорядился отнести её к Вам. Во Флоренции я попрошу Вас всю рукопись прислать мне для приведения в порядок. Ответ на это письмо я получу уже во Флоренции. Погода здесь стоит превосходная, и в саду до сих пор цветы растут! У меня на столе стоит только что сорванный букет резеды и левкоя. Вчера я был нездоров вследствие дорожного утомления. Я очень устаю от железной дороги и поэтому на пути во Флоренцию остановлюсь два раза: в Вене и в Венеции. Я столько же наслаждался Вашим письмом, сколько и удивлялся Вашей несказанной доброте. Вы меня благодарите за то, что я дал себе труд приехать во Флореницию? Да разве это представляет хотя бы отдалённое подобие какой-нибудь жертвы? Разве для меня не величайшее наслаждение быть там, где Вы желаете, чтоб я был? Уж если пошло на благодарность, то мне следует благодарить Вас ежеминутно, всегда. Но уверяю Вас, беспредельно добрый друг мой, что каждое мгновение моей жизни проникнуто любовью и благодарностью к Вам, бесконечным удивлением Вашей изумительной доброте и самым искренним душевным стремлением хоть чем-нибудь быть полезным и нужным для Вас. Не только во Флоренцию, которую я люблю и где мне всегда приятно быть, но и в самый отдалённый конец мира я бы поехал с величайшей охотой, если б Вам этого захотелось. Я виделся в Москве с Рубинштейном. Мне очень жаль его. С некоторого времени он стал предметом преследования нескольких газет, и он имеет слабость оскорбляться этим. Разумеется, следует стоять выше этих анонимных газетных инсинуаций. Но я допускаю, что наконец не хватит терпения. Какие бы ни были недостатки Рубинштейна, но он всё-таки личность, достойная всякого уважения за свою энергическую и полезную деятельность, и борзописцы, старающиеся теперь выставить его сумасбродом и бесчестным общественным деятелем, достойны величайшего презрения. Он очень огорчён и обижен этим упорным газетным преследованием. Дела Муз[ыкального] Общ[ества] идут превосходно: у них 2000 членов-посетителей и 120 действительных. В первом концерте он играл опять мой фортепианный концерт. Боже мой! какое счастье быть свободным и не поправлять ежедневно 60 задач, гармонических и инструментальных! До свиданья, дорогой друг мой. Ваш, П. Чайковский

Kamenka 6th November I arrived here two days ago, and I received your wonderful letter yesterday, my dear and precious friend! On the condition that it is a good thing for me to be here, you ask me not to be constrained by my promise, and to stay at Kamenka until January. It really is good for me here, and for the first time since leaving Verbovka at the end of August, I have now experienced a peace of mind that I had sought in vain, even for a moment, in Moscow and Petersburg. Indeed, in my sister's family circle, amongst these wonderful people and the children's sweet faces, my soul felt at ease, and I seemed to awaken from a heavy nightmare that had been suffocating me for two months which seemed an eternity. The countless faces I encountered here and there seem now like phantasmagorical apparitions to me. I have found myself again; it is as though I have come to my senses. And yet I shall not hear from you this whole time; after all, in a week I am leaving here and setting off for Florence. And, please, my dear, do not think that in doing so I am making any sacrifice for the sake of fulfilling your desire, although I am ready for the latter at any moment of my life. Although I feel good and warm here, even in Florence the knowledge that I am close to you will warm and comfort me. Had I listened to you and remained here, the thought that your wish was unfulfilled would have poisoned my peace of mind. Meanwhile, the journey to Florence, as well as the desire you expressed and the favourable circumstance that I shall be close to you, does not contain anything unpleasant for me. Firstly, solitude is now utmost for my work. Secondly, I am very fond of Florence. Thirdly, I am free, and if I really want to see my family, then there is nothing to prevent me from going to Kamenka in January. However, I do not know if I ought to unreservedly yield to my brother Anatoly's insistence on frequent meetings, and I shall now explain to you why. You are already aware of the exceptional affection and friendship which bonds me with my two younger brothers. Recently, my brother Anatoly's love for me has taken on a sharp and painful character as a consequence of a particular kind of nervous excitement, which is now reflected in all his actions. His whole life of late consists of a perpetual state of trepidation for me, a constant fear for my well being — and this touching fraternal affection is expressed in the most childish forms. In view of this, would it not be better for him to become accustomed to my absence? We cannot live together, since Petersburg is the last place I can be — and he cannot leave Petersburg, because the conditions of his successful career require him to remain in the capital. In general, as I have already written to you, Tolya is presently the only cloud on my bright horizon. His employment is going well, he enjoys universal affection, his health, save for the nervousness characteristic of my entire family, is excellent, he is happy in love, all the people close to him, starting with me, are well — meanwhile he is very discontented and dissatisfied with life, he is constantly moping and constantly irritable. I search in vain for the reasons for this peculiar, morbid state of mind. If, like me, he suffered from misanthropy, then I would understand the reason for his discontent. Meanwhile, he is altogether not a misanthrope; he loves company and society. His sister and other relations would very much like him to marry. I do not share this desire at all, because it is difficult to find in a girl such a combination of conditions that could ensure Anatoly's happiness. Moreover, he is very fickle in his love for women; he is just as quickly captivated by them, to the point of forgetting himself, as he is quickly disappointed in them. He does not think about Panayeva at all now, whereas only last spring he was madly in love. In general, I repeat that my poor, dear, kind and endlessly loving Tolya is a complete mystery to me, and when I begin to think about the means to assist him out of the strange, painful state of mind in which he finds himself, I am absolutely at a loss. Sometimes it crosses my mind that there is a covert reason for his malaise: unsatisfied ambition. I told you above that his employment is going well — but, as an assistant prosecutor in the district court of the capital, he is not one of those who have acquired great renown for their eloquence. He never speaks of this, and I have never wanted to touch that nerve — because I know from experience that whatever is always kept silent ought not to be touched upon. Could he be moping because his ambitions are not satisfied? Perhaps so, but in that case I am powerless to help him. Tolya is a most intelligent young man, possessing remarkable tact in communicating with people, gifted by nature with a great affability, and an astonishingly tender and loving heart — but he has no marks of distinction, he lacks those brilliant qualities and sometimes has a superficial mind, lacking that ability for elegant eloquence that is essential for acquiring prominence. Were he were the object of unjust oppression by his superiors, then I could tell him that he ought to despise the injustice and await a favourable turn of events. But this is not so. All his superiors have always been fond of him, and no one has ever treated him unfairly in his employment. He simply has not stood out from amongst his 25 colleagues, in the way that some others have done, because he has not been endowed with the ability to distinguish himself through eloquence. Ultimately, even if he is not outstanding, then his position is still very honourable, and he cannot complain about failure in his employment. He could have had an extremely brilliant career, had he continued to serve in the office of the Minister of Justice, where he used to be before joining the District Court. He had an array of qualifications for this sort of official, clerical work. He has the ability to please people in high places without seeking out or flattering them, and it is thanks to this ability that he has been on the path to a brilliant career. But the thought that he was not being useful while serving in the ministry prompted him to reply for a position as a prosecutor. His wish was granted, and he is indeed being useful. He is, for example, tasked with overseeing the detention of political prisoners. One can imagine how comforting the mere sight of his kind, gentle and sympathetic face is for these unfortunates! Needless to say, he does everything he can for him within the permitted limits. But all the same, he has not succeeded, and, unfortunately, will never succeed, in becoming renowned beyond the level of a good and honest prosecutor. Perhaps this torments him. He really is very proud. But, I repeat, I surely cannot ascribe his dissatisfaction with life to this, since he never expresses it, even to me. As such, I have absolutely no idea how else one can explain the extreme nervous excitement in which he finds himself, and as a result of which he sees everything en noir. And this lack of knowledge about how to help my dearly beloved brother torments me. God knows that I'm prepared to do anything for his happiness — but I do not know what or how. Meanwhile, his morbid state is also reflected in his relationship with me. Just imagine that he is jealous of me towards everyone I love, and that this jealousy is sometimes expressed quite harshly and strangely. Furthermore, he is always fearful for me. He constantly imagines me to be in some sort of peril. He is only perfectly happy and at peace when I am around him. But how could we live together forever? This is impossible. He himself would not want to leave Petersburg; he also well understands that I cannot live in Petersburg. Meanwhile, he pines for me and worries about me. I do not know if I have explained my brother's state to you with sufficient clarity. He is suffering from an indefinable melancholy and discontent. I lack the means to bring him out of this state, because I do not even know the real reasons for his malaise, and this ignorance worries me constantly. I have observed, however, than only time and habit can cure his pining for me. This is why I think that perhaps I should not promise to meet him again in the immediate future. In any case, I have made no firm promises to him, and I shall make a decision one way or another in time, depending on his letters. Meanwhile I shall come to Florence and live nearby you. I am leaving here around the 12th, stopping for one day in Vienna, from where I shall telegraph you the date of my arrival in Florence. Thank you, dear friend, for your offer to have accommodation prepared for me. Would you mind booking me into the Hôtel de Milan, where I stayed last year, which was very good. It is on Cerretani Street. I have only one requirement above all: that no music or singing be audible around me. Is there a room in this hotel, even one very high up, where I can be protected from musical sounds? I have a further request of you, my dear, to order that an instrument be found for me, which I can conveniently use upon my arrival. A piano is not an essential requirement for working, but it is a most useful tool, and most welcome to have to hand when writing music. You enquire about the situation of my suite. It has not moved one jot. I could not work in neither Moscow nor Petersburg. Our symphony is being printed. I feel awfully embarrassed before you that is still not ready. Jurgenson is not to blame, but rather Taneyev, who has spent so long tinkering with the piano reduction. The sonata is also being printed, as well as the liturgy, children's pieces, the romances, etc. All of these will be ready in short order. There has been a misunderstanding regarding the rough manuscript of "Onegin". I wanted to put it in order first, but my Aleksey, based on the inscription "To Nadezhda Filaretovna von Meck" , instructed that it be brought to you. In Florence I shall ask you to send me the whole manuscript to put it in order. I shall receive your reply to this letter in Florence. The weathr here is excellent, and flowers are still growing in the garden! On my table I have a freshly-picked bouquet of mignonettes and gillyflowers. I was unwell yesterday as a result of fatigue from travelling. I find travelling by train exhausting, and so on my way to Florence I shall be stopping twice: in Vienna and in Venice. I enjoyed your letter as much as I was astounded by your indescribable kindness. Were you thanking me for taking the trouble to come to Florence? How does this even remotely resemble any sort of sacrifice? Is it not my greatest pleasure to be where you wish me to be? If I am to express gratitude, then I should thank you every minute, for eternity. But I assure you. my infinitely kind friend, that every moment of my life is filled with love and gratitude to you, endless amazement at your astonishing kindness, and a most sincere spiritual desire to be somehow useful and necessary for you. If you wished it, then with the greatest of pleasure I should not only go to Florence, which I love and always enjoy being there, but also to the far ends of the earth. I saw Rubinstein in Moscow. I feel very sorry for him. For some time now, he has been the target of persecution from several newspapers, and he is prone to taking offence at this. Of course, one ought to rise above these anonymous newspaper insinuations. But I confess that patience does eventually run out. Whatever Rubinstein's shortcomings, he is still a person worthy of every respect for his energetic and productive activity, and the scribblers who are now attempting to portray him as a madman and a dishonourable public figure are worthy of the utmost contempt. He is very upset and offended by this persistent newspaper persecution. The Musical Society's affairs are going splendidly; they have 2,000 associate members and 120 active ones. He played my piano concerto again at the first concert. My God! How happy I am to be free and not to have to correct 60 exercises in harmony and instrumentation each day! Until we meet, my dear friend. Yours, P. Tchaikovsky