Letter 1710

Date 14/26 March 1881
Addressed to Moscow Register (editor of)
Where written Paris
Language Russian
Autograph Location Moscow (Russia): Russian State Archive of Literature and Art [incomplete]
Publication Московские ведомости (23 March 1881)
Русские ведомости (24 March 1881), p. 3 (abridged)
Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 463–465 (abridged)
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том X (1966), p. 65–67
Notes Letter-article The Last Days of N. G. Rubinstein's Life (TH 313) [1]

Text and Translation

Russian text
(original)
English translation
By Luis Sundkvist
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЖИЗНИ Н. Г. РУБИНШТЕЙНА

Милостивый Государь!

Значительное большинство Ваших читателей, вероятно, нетерпеливо ожидает подробностей о последних днях жизни Н. Г. Рубинштейна, и я надеюсь, что Вы не откажете напечатать на столбцах Вашей газеты нижеследующие строки, в которых мне хочется хотя вкратце сообщить То, что мне известно из рассказов лиц, окружавших незабвенного артиста перед смертью его.

Вам уже известно, вероятно, что Н[иколай] Гр[игорьевич] предпринял путешествие на юг вместе с С. М. Третьяковым, 28-го февраля вечером. В Вильне путешественников настигла весть об ужасном событии 1-го марта, и С. М. Третьяков почёл своим долгом тотчас же направиться в Петербург. До Берлина Н[иколай] Гр[игорь,евич] доехал, сопровождаемый случайно находившимся в поезде г. Оливье и слугою. В этом городе к нему присоединились для дальнейшего следования две русские дамы: С. А. Бернард и А. А. Задонская. В Берлине Ник[олай] Гр[игорьевич] провёл менее двух суток, в течение которых не было ни единой минуты, в которую он не страдал бы от жесточайших болей, доходивших до того, что он мог облегчить себя только криком, раздавшимся, по выражению одной из его спутниц, «на весь отель». Тем не менее он спешил в Париж, куда и доехал ценою величайшего напряжения сил 5/[17] марта. Слушая рассказы свидетельниц о претерпленных им в дороге муках, я решительно недоумеваю, откуда у него взялись силы перенести их! Это может однако же отчасти объясниться, во-первых. тем, что он был ободряем лучезарной надеждой на выздоровление, которое сулили ему московские врачи, а во-вторых, нежной заботливостью дружески преданных ему спутниц, про которых он за день до смерти выразился в беседе с посетившим его И. С. Тургеневым, что они ухаживали за ним как за родным. В Париже больного ожидала Е. А. Третьякова, супруга московского городского головы, в сообществе которой и они Сергей Михайлович намеревались провести несколько недель в Ницце. Тотчас по приезде в Париж Ник[олай] Гр[игорьевич] слег, сраженный все теми же невыносимыми болями в кишках, которые и в Москве, и в дороге, и в Берлине служили наиболее характеристическим проявлением его болезни. Немедленно были призваны, один за другим, наиболее знамённые врачи Парижа, и в том числе Роtin — светило французской медицины. Болезнь его они единогласно определили туберкулёзным поражением кишечных путей, назвали её безусловно неизлечимою, весьма неодобрительно отозвались о компетентности лиц, присоветовавших обречённому смерти человеку долгое, отдалённое путешествие, и указали признаки, по которым можно будет заметить наступление последнего фазиса ужасной болезни. Однако ж и они не ожидали, что он наступит так скоро. Затем начался ряд долгих мучительных дней. Больной страдал и днём и ночью; физические силы постепенно падали. Но дух больного был ещё бодр; надежда не покидала его: Н[иколай] Гр[игорьевич], по-видимому, и не подозревал, что последний час его близок. Он тщательно заботился о своём внешнем благообразии, ввиду постоянного сообщества дам; он был с ними шутлив, даже весел, нас-коль-ко может быть весел человек, стоящий одною ногой в гробу, да ещё, вдобавок, сильно потрясённый известием о мученической смерти покойного государя. Всё подробности этого события мучительно-страстно интересовали его, и ежедневно он или сам, или с помощью своих благодушных сиделок прочитывал большинство парижских газет. В разговорах с собеседницами он обнаруживал несомненную уверенность в око ром выздоровлении, с любовью говорил о поездке в Ниццу, упоминал о предстоявшей ему деятельности в Москве, во время выставки, о будущем сезоне симфонических концертов. Мысль о близости смерти не посещала его. Только однажды у него вырвались слова опасения за будущее. Смотря с грустью на свои исхудалые, слабые руки, он сказал с горькой улыбкой: «ну, кажется, моя артистическая карьера навсегда кончена!» В ответ на это замечание со стороны его собеседницы, разумеется, последовало заявление полной уверенности в близком и полном восстановлении его прежних сил, и больной ничего не возражал. Он, видимо, хотел надеяться. Его посещали И. С. Тургенев и многие лица из парижского музыкального мира. Это его очень утешало. В течение пяти дней Н[иколай] Гр[игорьевич] был, по-видимому, все в одном и том же положении, но таинственный процесс ужасного недуга, незаметно для окружающих, быстро приближался к роковому исходу, и очень скоро наступил последний кризис. В среду, 12/[24] марта, в 10 часов утра, Н[иколай] Гр[игорьевич] ещё спросил и проглотил несколько устриц и мороженого, шут лживо упрекая Е. А. Третьякову за то, что она морит его голодом... Но вдруг началась рвота, наступил полный упадок сил и проявились всё те признаки заключительного фазиса болезни (прорыв кишечной оболочки, lesion), на которые заранее указали врачи. С. А. Бернард поехала за одним из них, и явившийся вскоре доктор сказал, что все кончено... Умиравший, по-видимому, не страдал уже, но сознание утратилось и более не возвращалось, сил больше не было. Он только мог слабым усилием сжать руку наклонившейся к нему Е. А. Третьяковой... .

Долго оставался он неподвижен. Жизнь угасала. Рука его костенела и холодела постепенно. Около 3-х часов его. не стало... При последних минутах Николая Григорьевича, кроме трёх вышепоименованных дам и его слуги Григория, находился А. Брандуков, молодой виолончелист, бывший ученик Московской консерватории.

Антон Григорьевич Рубинштейн, спешивший из Испании к одру умиравшего брата, уже не застал его в живых. Мне тоже довелось увидеть лишь бездыханное тело и изможжённые лютою смертью дорогие черты усопшего!...

Сегодня утром в здешней русской церкви совершился обряд отпевания тела покойного. Церковь была полна. Кроме соотечественников покойного, присутствовали г-жа Виардо, гг. Массене, Колонн, Лало и большинство выдающихся представителей французской музыки. Г[осподи]н Тургенев взял на себя хлопоты о перевезении тела в Россию.

Через два дня тело Николая Григорьевича будет увезено в Москву.

П. Чайковский

Париж
26/[14] марта 1881

THE LAST DAYS OF N. G. RUBINSTEIN'S LIFE

Dear Sir!

A significant majority of your readers are probably waiting impatiently for details about the last days of N. G. Rubinstein, and I hope that you will not refuse to publish in your newspaper the following lines, in which I would like to report, albeit briefly, what I have heard from those who were with this unforgettable artist before his death.

As you probably know already, Nikolay Grigoryevich had set off from Moscow on the evening of 28 February to travel to the south of Europe together with S. M. Tretyakov. News of the terrible event of 1 March reached the travellers in Vilnius, and S. M. Tretyakov considered it his duty to make his way to Saint Petersburg immediately. Nikolay Grigoryevich was able to get to Berlin, accompanied by Mr Olivier, who happened to be travelling in the same train, and by his servant. In this city he was joined by two Russian ladies for the next stage of his journey: S. A. Bernar and A. A. Zadonskaya. Nikolay Grigoryevich stayed in Berlin for less than forty-eight hours, during which there was not a single minute in which he did not suffer the most excruciating pains. These were so acute that his only way of relief was to let out every now and then a cry, which, as one of his fellow-travellers put it, would resound "across the whole hotel". All the same he hastened on to Paris, arriving there on 5 [17] March at the cost of a tremendous physical effort. When these two ladies told me about the agony he had gone through on this journey, I was quite at a loss as to where he had found the strength to endure it. This may partly be accounted for first of all by the fact that he was encouraged all along by the radiant hope of making a complete recovery, as the doctors in Moscow had promised him, and, secondly, by the gentle care which he received from the two ladies, who were devoted friends of his and who, as he put it in a conversation with . S. Turgenev when the latter visited him, had looked after him "as they would a close relative". Waiting in Paris for the patient to arrive was Ye. A. Tretyakova, the wife of the Moscow mayor (the original plan had been for Nikolay Grigoryevich and Sergey Mikhaylovich to join her there and travel on together to Nice, where they intended to spend a few weeks). No sooner had Nikolay Grigoryevich arrived in Paris than he was confined to bed again, struck down by those very same unbearable pains in the bowels which had also been the most characteristic feature of his illness in Moscow, on the train journey, and in Berlin. The most renowned doctors in Paris were immediately sent for one after the other, including Potain, a luminary of French medicine. These doctors unanimously diagnosed his illness as tuberculosis of the intestinal tracts. They pronounced it to be absolutely incurable, made very disapproving comments about the competence of those who had advised a patient who was fated to die to undertake such a long journey, and pointed out the symptoms which would indicate the onset of the final phase of this terrible illness. However, even they had not expected that the end would come so soon. After these medical examinations there followed a series of long, excruciating days. The patient suffered day and night and his physical strength was gradually subsiding. But his spirit was still cheerful; his hopes of getting better did not desert him — evidently Nikolay Grigoryevich had no idea that his last hour was approaching. He took great trouble about his personal appearance in view of the constant presence of ladies around him. With them he was light-hearted, even cheerful, insofar as that can be said of someone who was standing with one foot in the grave and who, moreover, had been profoundly shocked by the news of the late sovereign's agonizing death. All the details of that event frightfully interested him, and every day he would, either by himself or with the help of his kindly sick-nurses, read through most of the Parisian newspapers. In his conversations with these ladies he showed himself to be quite certain that he would get better soon, and he loved to talk about the forthcoming trip to Nice, as well as mentioning all the work that was waiting for him in Moscow in connection with the exhibition and during the next season of symphony concerts. The thought that death was near never crossed his mind. Only once did he utter some misgivings about the future. Looking sadly at his emaciated and weak hands, he said with a bitter smile on his face: "Well, it seems that my artistic career is over for good." In reply to this remark the ladies of course exclaimed that they were completely certain that he would soon fully regain his earlier strength, and the patient said nothing more about that. Evidently he wanted to keep on hoping. He was visited by I. S. Turgenev and many figures from the music world of Paris. That was very comforting for him. For five days there seemed to be no change in Nikolay Grigoryevich's condition, but in fact the mysterious process of his terrible disease was already approaching its fatal outcome, imperceptibly for those who were around him, and very soon the final crisis set in. On Wednesday, 12[24 March, at 10 o'clock in the morning, the patient had still been able to ask for and devour some oysters and ice cream, whilst jestingly reproaching Ye. A. Tretyakova for letting him starve... But suddenly he started vomiting, and a complete breakdown set in, with all the symptoms of the terminal phase (a bursting or lesion of the intestinal wall) that the doctors had pointed out earlier. S. A. Bernar rushed off to fetch one of them, and when the doctor arrived soon afterwards he said that that was the end... It seems that he was no longer suffering in these last hours, but he had irrevocably lost consciousness and had no strength left in him. With a weak effort he just managed to grip the hand of Ye. A. Tretyakova as she leant over him.

For a long time he had been immobile. All the life had gone out of him. His hand was gradually growing stiff and cold. At about 3 o'clock he passed away... During these last minutes of Nikolay Grigoryevich, apart from the three aforementioned ladies and his servant Grigory, A. Brandukov was also present — a young cellist and former student of the Moscow Conservatory.

Anton Grigoryevich Rubinstein, who had rushed from Spain to be by his dying brother's side, found him no longer alive. I, too, just got there only to see his lifeless body and his beloved features worn out by a cruel death...

This morning the funeral service for the deceased was conducted at the local Russian church here. The church was full. Apart from the deceased's fellow-countrymen, also present were Madame Viardot, Messrs Massenet, Colonne, Lalo, and most of the leading representatives of French music. Mr Turgenev has offered to take care of the transport of the coffin to Russia.

In two days' time the remains of Nikolay Grigoryevich will be conveyed to Moscow.

P. Tchaikovsky

Paris
26 [14]) March 1881.

Notes and References

  1. A detailed commentary can be found on our page for the article.