Letter 4085

Date 28 March/9 April 1890
Addressed to Pyotr Jurgenson
Where written Rome
Language Russian
Autograph Location Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 2682)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 3 (1902), p. 363–364 (abridged)
П. И. Чайковский. Переписка с П. И. Юргенсоном, том 2 (1952), p. 150–152
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XV-Б (1977), p. 119–121

Text

Russian text
(original)
Рим
9 апр[еля]/28 марта 1890

Милый друг! Получил сегодня твоё письмо, где ты мне пишешь по поводу случая с Осип[ом] Ив[ановичем]. Я знаю, что О[сип] И[ванович] человек безупречной, чистейшей нравственности, но до этого случая я считал его гораздо более добрым, чем он в действительности есть. Если б у него была настоящая доброта, он бы инстинктивно понял, какие страдания он мне причинил. Я, бывши уверен, что он мне не может отказать, и разлетевшись в Москву, по дороге собиравшись захватить присланные им деньги, — попал в невероятно дурацкое положение, получив вместо денег учтивый, но холодный отказ, мотивированный глухим летним временем. Сгоряча я, вероятно, выразил свои чувства несколько резко. Будь я покойнее, я бы иначе изложил то, что хотел сказать по поводу маленьких пиэс. Хотел же я сказать следующее. Представим себе, что ты в Австралии. Мне совершенно необходимы деньги в размере 1000 р[ублей]. В это же время какой-нибудь издатель (а такие издатели существуют) говорит мне: «Вам необходимы деньги — напишите столько-то пиэс, и я дам Вам три тысячи!» Пиэсы написать (конечно, может быть, неважные) мне ничего не стоит, т. е. стоит на три или четыре дня засесть. Между тем мне не хочется обидеть моего друга П. И. Ю[ргенсона], и я пишу его брату: «Осип Иванович, если у меня не будет завтра 1000 р[ублей], я должен погибнуть; между тем от N N без труда я могу послезавтра получить 3000 р[ублей] П[етр] И[ванович] в Австралии; помогите мне устроиться так, чтобы я не принуждён был нанести неприятность Вашему брату и чтобы мне не пришлось согласиться на предложение N N поневоле» .

Я убеждён, что у О[сипа] И[вановича] нашлось бы 1000 р[ублей] Ей-Богу трудно поверить, чтобы у такого человека, как О[сип] И[ванович], не было 1000 р[ублей] для ссуды, в уплате которой ему нельзя было сомневаться. Ты говоришь, что он по принципу не занимает. Пусть ради меня на один, исключительный разик в жизни, отступился бы от принципа. Наконец, допустим, что в самом деле ему невозможно достать для меня 1000 р[ублей]. Можно написать так, чтобы, по крайней мере, видно было желание пощадить моё самолюбие. А то вышло совершенно как будто я несносный попрошайка.

Я ни на минуту не пере стану верить в безусловную безупречность Ос[ипа] Ив[ановича]. Уважать его никогда не перестану, но иметь с ним денежные счёты и быть ему вообще обязанным для меня теперь стало тяжело. Быть может, время изгладит такую щекотливость. Но, впрочем, в результате всего этого — то, что я в 50 лет довожу себя до положения, в каком бывают только мальчики совершенно беспутные. Следовательно, винить, кроме себя, не имею никого никакого права. А О[сип] И[ванович] всё-таки превосходный человек, я в этом не сомневаюсь, но только думаю, что бывают люди менее превосходные, не безупречные, но зато способные на жертвы и на отступление от принципов ради дружбы.

Вчера приехал в Рим. Флоренция мне ужасно опротивела, вероятно, вследствие того, что я там все время или хандрил от тоски по Родине, или же был болен. Тем не менее я должен быть страшно благодарен Флоренции за то, что мог без помехи в полтора месяца написать оперу. В Риме я устроился хорошо. Начал инструментовать оперу. Останусь здесь недели. Потом в Россию.

Все, что ты пишешь о Сафонове, меня не удивляет. Твоё предположение о том, что, быть может, он весьма политично воспользовался случаем, чтобы меня удалить, вполне вероятно. Я сказал, что меня все штуки его, о коих ты пишешь, не удивляют, и это действительно так, ибо я никогда не питал веры в чистоту и бескорыстие его действий. Но я думал только, что у него больше такту. Как бы то ни было, а нельзя не признать, что он в настоящую критическую минуту самой своей, так сказать, циничностью может принести пользу делу. Не такой абсолютно детски незлобивый и чуждый честолюбия человек, как Танеев, Может поднять престиж консерватории. Ей нужен Сафонов, за неимением Рубинштейна. Но такие люди, как Н. Рубинштейн, т. е. люди с бешеной энергией и притом забывающие себя ради любимого дела, — страшная редкость.

Третье действие, так же, как и второе, вероятно, ты уже получил. Желательно, чтобы 1-ю корректуру сделал Саша Зилоти, если он не слишком занят. Вторую могу сделать я сам. Если Зилоти возьмётся сделать корректуру, я предоставлю ему право менять, где он найдёт неудобным для фортепьяно, — но только ему одному или, конечно, Танееву, если бы случилось, что он бы просмотрел корректуру.

До свидания, милый друг! Вчера я телеграфировал о 500 р[ублей]. Надеюсь, что этого будет мне достаточно.

Обнимаю.

Твой П. Ч[айковский]

Танеев мне ни разу не писал и не отвечал. Здоров ли он?