Letter 700

Tchaikovsky Research
Jump to: navigation, search
Date 21 December 1877/2 January 1878
Addressed to Anatoly Tchaikovsky
Where written San Remo
Language Russian
Autograph Location Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 1130)
Publication П. И. Чайковский. Письма к родным (1940), p. 338–339
П. И. Чайковский. Письма к близким. Избранное (1955), p. 135–136 (abridged)
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VI (1961), p. 320–322 (abridged)
Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography (1981), p. 132–133 (English translation; abridged)

Text

Russian text
(original)
San-Remo. Какой-то кафе.
2 янв[аря] 1878/21 дек[абря] 1877.

Сегодня утром, вставши, пошел на почту. Мне дали множества писем. Одно от тебя из Москвы, ужасно меня тронувшее. Кроме того, письмо официальное от Бутовского. Он пишет, что министр финансов назначил меня делегатом с 1000 фр[анков] в месяц жалованья! Это меня поразило, как громом. Я отвык даже думать об этом делегатстве и вполне был уверен, что жалованья мне никакого не дадут. И вдруг: пожалуйте! Я было приготовился сегодня приступить к финалу симфонии и ждать здесь Модеста! И главное, я не знаю. где Модест, выехал ли он? Словом, положение совершенно неожиданное и очень неловкое. Я решительно не знаю, что делать. С одной стороны и неловко, и может быть невыгодно отказываться ехать, а с другой—как все это противно! И хорошо ли мне в моем теперешнем состоянии ехать и закабалять себя на всю весну, на все лето? Немножко успокоившись, я пошел в телеграф и послал тебе депешу с вопросом: где Модест? Потом зашел в какой-то кафе и сел пить пиво. Гарсон подошел и спросил что-то. Я не понял и отвечал: да! Он притащил мне бумаги, перо и чернила. Вот я и стал тебе писать. Что делать,—решительно не знаю. Господи! Когда же будет покой?.. Вечером я докончу это письмо. Может быть, решусь на что-нибудь.


Вечером. 8 часов.

Пришедши домой, я лег на постель и валялся до самого обеда, соображая, думая, мечтая, тоскуя, мысленно покрывая тебя поцелуями (ах, как я тебя любою, Толя) жалуясь на судьбу, которая не дает мне успокоиться, вспоминая, думая о России, о милой России, снежную пустыню которой я предпочитаю тысячу раз здешним пальмам и кипарисам. Потом позвали обедать. Я ничего не ел. Потом мы пошли гулять, а я зашел в кафе, выпил коньяку, еще погулял и возвратился домой с решимостью не быть бабой и во что бы то ни стало добраться к 10-му числу до Парижа (я забыл сказать, что Бутовский пишет, что от 10 до 18 числа будут заседания комитета, на которых мне необходимо быть). С Модестам я еще не знаю, как устроюсь. Если из твоей телеграммы я узнаю, что он остановится в Париже, то буду телеграфировать в Hôtel de Hollande. Моя роль в Париже будет очень трудная. Бутовский пишет, что правительство не может делать новых ассигнований, а судя по программе вопросов. которые будут обсуждаться от 10-18,—нужно будет отвечать, будет ли русский оркестр давать русские концерты, нельзя ли выписать хор национальных певчих на счет комитета выставки и т. д. и т. д. Сейчас я напишу Талю, председателю русского отдела, что приеду к 10. Я решаюсь на это в особенности потому, что я знаю, что ты и все друзья мне посоветовали бы это. Насчет 2000 Ант[оннне] Ив[ановне] потрудись ей написать. чтоб она была покойна,—я их уплачу вовремя. Ты совершенно прав— это необходимо. Получил сегодня письмо от Лели с чудным стихотворение, заставившим меня пролить много слез. Целую тебя несчетное число раз.

Твой, П. Чайковский