Letter 1136

Date	13/25 March–22 March/3 April 1879
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Saint Petersburg
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, Nos. 527, 530)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 278–280 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 81–86 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VIII (1963), p. 153–157

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

С[анкт]-Петербург 13 м[арта] 1879 Я собирался Вам писать как раз в то утро, когда получил Вашу телеграмму, милый мой друг! Хотя теперь я ещё не знаю, когда и куда буду адресовать Вам это письмо, — но ощущаю сильное желание побеседовать с Вами и потому берусь за перо. Путешествие моё от Берлина до Петербурга было чрезвычайно приятно. Здесь был встречен милыми своими братьями. На другой день мне пришлось испытать очень грустное впечатление. У одной очень близкой мне особы, а именно, у сестры моего зятя Давыдова, M[ada]mе Бутаковой умер сын, прелестный 5-летний ребёнок, которого она страстно любила и которого в октябре я ещё видел цветущим и здоровым. В первый день моего пребывания происходили похороны. Вид убитой горем матери глубоко поразил меня. И какая мучительная, долгая процедура — отпевание и погребение! В этот же день я получил письмо от Юргенсона, объяснившее мне странное его молчание. Оказалось, что его берлинский банкир по принципу не выдаёт денег по телеграммам, ибо бывают обманы, и потому он по почте просил у Юргенсона письменного подтверждения. Тогда Юргенсон выслал деньги, — но я в это время уже ехал в Россию. Напрасно, милый, бесценный друг, Вы укоряете меня за то, что я не обратился прямо к Вам, нуждаясь в деньгах. В том-то и дело, что я не нуждался, ибо у Юргенсона есть мои деньги, мной заработанные и на которые я рассчитывал. Когда же оказалось, что я нуждаюсь, то я тотчас же и обратился к Вам, хотя, признаюсь, очень неохотно, ибо, во 1-х, мне было неприятно причинить Вам беспокойство, а 2-х, обнаружить перед Вами мою расточительность. Собственно говоря, благодаря Вам я нахожусь в таком положении, что никогда и нигде не должен нуждаться. Если же нуждаюсь, то это значит, что я бестолково и расточительно трачу свои огромные средства. Они именно огромны, и я никогда даже не мечтал о подобном богатстве, и если в мои годы я всё-таки не умею иногда остаться в пределах своего бюджета, то это совсем нехорошо рекомендует меня. Надеюсь, что подобный случай уже не повторится никогда. А Вас ещё раз благодарю, благодарю и благодарю, моя милая, благодетельная и добрая фея! Получив Вашу телеграмму, я несколько испугался за Вас. Здесь стоит зима в самом настоящем виде, и как Вас ни тянет сердце в Россию, — но мне кажется, что Вам следовало бы подождать, пока будет теплее. Я хотел телеграфировать Вам об этом, но подумал, что Ваши петербургские дети, вероятно, держат Вас au courant здешней погоды. Я надеюсь, впрочем, что очень скоро должна же наступить, наконец, весна. Не буду Вам подробно описывать своих петербургских впечатлений, скажу только, что, несмотря на отца, на братьев, свидание с которыми глубоко радует меня, я положительно несчастнейший человек, пока живу в этом отвратительном городе. Все мне здесь противно, начиная от климата и кончая безалаберностью здешней жизни. Но всего мучительнее и всего невыносимее для меня — это совершенное бессилие и невозможность не видеться и не встречаться с массой людей, для меня неинтересных, несимпатичных или, по крайней мере, индифферентных, но с которыми нужно говорить, сообщаться, стараясь при этом скрыть свою тоску и недовольство. К тому же, перед братьями я стараюсь скрыть свою тоску, и это постоянное насилье над собой убийственно действует на мою нервную систему. Я каждый день страдаю сильными мигренями вследствие этого, так что даже физическое моё благосостояние отравлено. Одно только меня спасает. Я засыпаю с вечера мёртвым сном и к утру являюсь освежённым и готовым переносить тягость жизни в обществе, от которой успел отвыкнуть за границей. Не могу выразить Вам, с каким умилением я вспоминаю теперь минувшие месяцы! В Каменку меня очень тянет, и я полетел бы туда тотчас же, если б можно было. Но нужно подождать. В пятницу я еду вместе с братьями в Москву слушать «Онегина» и вместе с ними вернусь в Петербург, где проживу до пасхи, которую мой милый старичок-отец непременно хотел бы со мной встретить. Я нашёл его очень слабым. Пребывание здесь сестры моей, вследствие которого ему часто приходилось нарушать свой порядок жизни, очень утомило его. Он до такой степени слаб, что не вполне понимает, что ему говорят. Если до лета с ним ничего не случится, то можно с большим основанием надеяться, что он опять поправится и освежится. Но теперь, смотря на его тусклый взгляд и исхудалое лицо, — сердце сжимается при мысли о близости конца! Вероятно, в половине светлой недели я направлюсь в Каменку. Так как мне будет несколько неловко, едва приехавши туда, тотчас же опять уехать в Браилов, то я попрошу Вас, дорогой друг, позволить мне приехать к Вам около 1-го мая и пробыть до 10-го. Это очень мало, — но всё-таки достаточно, чтобы испытать наслаждение одиночества среди столь милой и симпатичной мне местности. Может быть, осенью ещё раз удастся погостить у Вас. Невыразимо благодарен Вам за позволение опять побывать в Вашем милом Браилове. Петербур Понед[ельник] 19 м[арта] Только что вернулся из Москвы. Вместо пятницы я уехал в среду. Это произошло оттого, что накануне вечером получил телеграмму от Юргенсона, в коей он возвещал мне, что желателен мой приезд к этой репетиции. Я тем охотнее согласился на это, что предвидел, до какой степени самое представление будет для меня отравлено присутствием публики. Приехал в Москву перед самым началом репетиции. Она происходила при костюмах и полном освещении сцены, но зала не была освещена. Это дало мне возможность сесть в тёмном уголке и без всякой докуки прослушать свою оперу. Я ощутил большое удовольствие. Исполнение в общем было очень удовлетворительное. Хор и оркестр исполняли своё дело прекрасно. Солисты, разумеется, оставляли желать весьма многого. Онегин — Гилев пел очень старательно, но его голос так ничтожен, так сух и лишён прелести! Татьяна — Климентова более приближается к моему идеалу, особенно благодаря тому обстоятельству, что у ней, несмотря на большую сценическую неумелость, — есть теплота и искренность. Ленского пел некто Медведев, еврей, с очень недурным голосом, но ещё совершенный новичок и плохо выговаривающий по-русски. Из второстепенных ролей хорошо были исполнены роли Трике и князя Гремина. Постановка была весьма хорошая, и, по-моему, некоторые картины (в особенности картина деревенского бала) в этом отношении были безукоризненны. То же самое можно сказать о костюмах. Эти часы, проведённые мной в тёмном уголке театра, были единственными приятными из всего моего пребывания в Москве. Во время антрактов я виделся со всеми бывшими товарищами. Мне было весьма приятно заметить, что все они без исключения необыкновенно сильно полюбили музыку «Онегина». Ник[олай] Григ[орьевич], который очень скуп на похвалы, сказал мне, что он влюблён в эту музыку. Танеев после 1-го акта хотел мне выразить своё сочувствие, но вместо того разрыдался. Не могу выразить Вам, до чего это меня тронуло. Вообще все без исключения выражали мне свою любовь к «Онегину» с такою силою и искренностью, что я был радостно удивлён этим. В субботу (день представления) утром приехали братья и некоторые другие лица, и в том числе Антон Рубинштейн и предмет любви Анатолия — А. В. Панаева. Весь этот день я находился в очень тревожном состоянии духа особенно потому, что по неотступным просьбам Ник[олая] Григ[орьевича] я должен был согласиться на выходы на сцену в случае вызовов. Во время представления это беспокойство достигло крайних размеров и дошло до степени мучительных терзаний. Перед началом Ник[олай] Григ[орьевич] позвал меня на сцену. Когда я пришёл, то, к ужасу своему, увидел всю консерваторию и во главе профессоров Ник[олая] Григ[орьевича] с венком, который был мне поднесён им при громких и всеобщих рукоплесканиях. Я должен был сказать несколько слов в ответ на его речь. Чего это мне стоило! — единому Богу известно! Во время антрактов меня много вызывали. Впрочем, особенного восторга в слушателях я не заметил. Заключаю это из того, что публика вызывала только меня, а не исполнителей, и что сильные рукоплескания раздались среди представления только два раза: после куплетов Тpике и после арии Гpeмина. Было заметно, что Онегин и Ленский не нравились. Климентову встречали с большим радушием. Ещё сильно аплодировали хору после двух хоровых нумеров в первом действии. После представления был ужин в Эрмитаже, на котором присутствовал Ант[он] Рубинштейн. Я решительно не знаю, понравился или не понравился ему «Онегин». По крайней мере, он не сказал мне ни слова. Ник[олай] Григ[орьевич] был вначале очень не в духе. Он был видимо не — доволен тем, что публика очень мало оценила трудов, положенных им и всеми исполнителями на эту музыку. Говорились спичи, и я принуждён был со своей стороны тоже встать и сказать несколько слов. Можете себе представить, милый друг — как это мне было приятно! Произнесение спичей на обедах и ужинах-одно из самых неприятных для меня дел. Под конец все развеселились, и Антон Рубинштейн несколько раз говорил. Я пришёл домой в 4 часа с головною болью и провёл очень мучительно остальную часть ночи. Мы решились ехать в Петербург с почтовым поездом; чтобы избегнуть путешествия с А. Рубинштейном и другими приезжими. К счастью, места нашлись хорошие. Всю дорогу я проспал и приехал сегодня в Петербург совершенно освежённый. Хочу попробовать эти две недели провести по возможности дома и заняться серьёзно инструментовкой сюиты. Где Вы теперь, добрый, дорогой мой друг? Не в Петербурге, во всяком случае, ибо, вероятно, если б Вы были здесь, Вы бы известили меня о своём приезде. Не в Берлине ли? Здоровы ли Вы? Меня очень беспокоит то, что здесь ещё зима и что Вы будете страдать от холода. Забыл сказать, что «Онегин» на репетиции шёл бесконечно лучше, чем на спектакле. На сем последнем случился даже очень неприятный казус; в квартете 1-го акта Ольга сбилась, остальные спутались, замолчали, и, наконец, заиграл один оркестр, причём певцы имели очень смущённый вид и запели, наконец, при конце в различных тонах. Это была ужасная минута. Были и ещё промахи. Четв[ерг], 22 м[арта] Безмерно радуюсь Вашему возвращению и благополучному путешествию, — но сокрушаюсь, что Вы не вполне здоровы. Пожалуйста, милый друг, не пишите мне до тех пор, пока в Москве не отдохнёте вполне от дороги. Я продолжаю ненавидеть Петербург и ждать с болезненным нетерпением минуты отъезда в деревню. Понемножку работаю над сюитой. Будьте здоровы, милый друг, дай Вам Бог хорошенько отдохнуть в Вашем чудном московском доме. Ваш П. Чайковский

Saint Petersburg 13 March 1879 I was intending to write to you the very morning that I received your telegram, my dear friend! Although I do not yet know when and where I shall be addressing this letter to you I feel a strong desire to talk with you, and so am taking up my pen. My journey from Berlin to Petersburg was extremely pleasant. I was greeted here by my dear brothers. The next day I had to endure a most upsetting experience. Someone very close to me, namely the sister of my brother-in-law Davydov, Madame Butakova, lost her son, a charming 5-year-old child, whom she passionately loved and whom I saw in October, still flourishing and healthy. The funeral took place on the first day of my stay. The sight of the grief-stricken mother affected me deeply. And the funeral service and burial were such a painful and protracted procedure. That same day I received a letter from Jurgenson, which explained his peculiar silence. It tuned out that his banker in Berlin did not issue money by telegram, on principle, for fear of fraud, and so he sent Jurgenson written confirmation by post. Jurgenson then sent the money, but by that time I was already on my Russia. You reproach me in vain, my dear, priceless friend, for not having turned to directly to you when I was in need of money. The fact is that I did not need it, because Jurgenson had my money — money which I had earned and was counting on. When it turned out that I was in need, then I immediately turned to you, although, I confess, most reluctantly: firstly, because I did not like to bother you, and secondly, to reveal my extravagance to you. It can truly be said that, thanks to you, I find myself in a position of never being in need anywhere. If I am in need, this means that I am squandering my enormous resources senselessly and wastefully. They are truly enormous, and I never even dreamed of such wealth, and if I sometimes fail to keep within my budget at my age, then this does not altogether commend me very well. I hope that such an incident never happens again. And I thank you again, again and again, my dear, benevolent and good fairy! Receiving your telegram, I was rather worried about you. It is winter here in its truest form, and as much as your heart longs for Russia, it seems to me that you ought to wait until it turns warmer. I wanted to telegraph you about this, but I thought that your children in Petersburg are probably keeping you au courant with the local weather. I have hope, however, that spring should soon finally be arriving very soon. I shall not describe my impressions of Petersburg to you in detail, saying only that, despite seeing my father and brothers, which brings me profound joy, I am decidedly the unhappiest of men while living in this foul city. Everything here disgusts me, starting from the climate and ending with the shiftlessness of life here. But most painful and unbearable of all for me is the utter helplessness and impossibility of not seeing and not meeting with a mass of people who are uninteresting, unsympathetic, or at least indifferent to me, but with whom I need to talk and communicate, while trying to hide my melancholy and discontent. Besides this, I try to conceal my melancholy from my brothers, and this constant struggle with myself has a deadly effect on my nervous system. As a result I suffer from severe migraines every day, such that even my physical well-being is poisoned. There is only one saviour. I fall into a deep sleep in the evenings, and by the morning I am refreshed and ready to endure the burden of society, which I had become unaccustomed to while abroad. I cannot express to you the affection with which I recall those past months! I am very drawn to Kamenka, and would fly there at once if I could. But I need to wait. On Friday I am going with my brothers to Moscow to hear "Onegin" and will return with them to Petersburg, where I shall live until Easter, which my dear old father is determined to celebrate with me. I found him very weak My sister's visit here, which often obliged him to disrupt his routine, had greatly exhausted him. He is weak to the extent that he does not understand what is being said to him. If nothing happens to him before the summer, then there is every reason to hope he will revive and recover again. But now, seeing his dull gaze and drawn face, my heart sinks at the thought of the end being near! I shall probably leave for Kamenka during Holy Week. Since it would be somewhat awkward for me to leave Brailov again immediately after arriving there, then I ask you, my dear friend, to permit me to come to you around 1st May and to stay until the 10th. This is not much, but still enough for me to experience the pleasure of solitude in the midst of such a dear and sympathetic place. Perhaps I shall be able to visit you again in the autumn. I am inexpressibly grateful to you for allowing me to visit your dear Brailov again. Petersburg Monday 19 March I have just returned from Moscow. I left on Wednesday rather than Friday. This came about because the night before I received a telegram from Jurgenson, in which he informed me that my presence was desired for the rehearsals. I agreed to this all the more readily because I foresaw how the performance itself would be spoiled for me by the presence of an audience. I arrived in Moscow just before the start of rehearsals. They took place with costumes and full stage lighting, but the hall was unlit. This afforded me the opportunity to sit in a dark corner and hear my opera without any interruptions. I felt great pleasure. The performance in general was most satisfactory. The chorus and orchestra acquitted themselves superbly. The soloists, naturally, left much to be desired. Onegin — Gilev sang very diligently, but his voice is so insignificant, so dry and devoid of charm! Tatyana — Klimentova is closer to my ideal, particularly due to the fact that, despite being greatly unsuited to the stage, she does have warmth and sincerity. Lensky was sung by a certain Medvedev, a Jew, with a very good voice, but still an utter novice and with poor Russian elocution. Amongst the supporting roles, Triquet and Prince Gremin were performed well. The production was very good, and, in my opinion, some of the scenes (particularly the scene at the country ball) were impeccable in this respect. The same can be said of the costumes. Those hours I spent in a dark corner of the theatre were the only pleasant ones out of my entire stay in Mosocw. During the intervals I saw all my former colleagues. I was very pleased to observe that all of them, without exception, were enamoured with the music of "Onegin". Nikolay Grigoryevich, who is very stingy with praise, told me that he is in love with this music. After the 1st act, Taneyev wanted to express his sympathy to me, but instead he burst into tears. I cannot tell you how much this moved me. Generally everyone without exception expressed their love for "Onegin" to me with such force and sincerity that I was surprisingly overjoyed. On Saturday (the day of the performance) in the morning my brothers and some other people arrived, including Anton Rubinstein, and the object of Anatoly's affections — A. V. Panayeva. That whole day I found myself in a very anxious state of mind, particularly because, at Nikolay Grigoryevich's persistent requests, I had to agree to go out on stage if called upon. During the performance this anxiety reached extreme proportions, to the point of excruciating torment. Nikolay Grigoryevich had called me onto the stage before the start. When I arrived, to my horror, I saw the entire Conservatory, and at the head of the professors was Nikolay Grigoryevich with a wreath, which he presented to me with loud and general applause. I had to say a few words in response to his speech. God alone knows how much that cost me! During the intervals I was called for many times. However, I did not notice any particular enthusiasm from the audience. I came to this conclusion from the fact that the audience was only calling for me, rather than the performers, and that strong applause only broke out twice during the performance: after Triquet's couplets, and after Gremin's aria. It was noticeable that Onegin and Lensky did not please. Klimentova was greeted with great warmth. The chorus also received a standing ovation after the two choral numbers in the first act. After the performance there was a supper at the Hermitge, which Anton Rubinstein attended I have absolutely no idea whether he liked or did not like "Onegin". At least, he did not say a word to me. Nikolay Grigoryevich was initially out of sorts. It seems that he was unhappy that the public had so little appreciated the effort that he and all the performers had put into this music. Speeches were made, and I, for my part, was obliged to stand up and to say a few words. You can imagine, my dear friend, how please I was about this! Making speeches at dinners and suppers is one of the most unpleasant things for me. By the end everyone was merry, and Anton Rubinstein spoke a few times. I came home at 4 o'clock with a headache, and spent the rest of the night in great agony. We decided to go to Petersburg on the post train to avoid travelling with A. Rubinstein and other visitors. Fortunately we found good seats. I slept the whole way, and arrived in Petersburg today thoroughly refreshed. I want to try to spend these two weeks at home if possible, and to work seriously on orchestrating the suite. Where are you now, my dear, good friend? Not in Petersburg, at least, because if you were here you would probably have notified me abut your arrival. Are you in Berlin? How is your health? I am very worried that it is still winter here and that you will suffer from the cold. I forgot to say that "Onegin" was infinitely better at rehearsals than at the performance. At the latter, there was even a most unpleasant incident; in the 1st act quarter, Olga lost her place, the others became confused, fell silent, until eventually only the orchestra were playing, and the singers looked very embarrassed, before finally starting to sing at the end in different keys. This was a terrible moment. There were other mistakes. Thursday, 22 March I am immeasurably glad about your return and safe journey, but saddened that you are not in full health. Please, dear friend, do not write to me until you have fully rested from the journey to Moscow. My loathing for Petersburg continues, and I am awaiting the moment of my departure for the country with painful impatience. I am working little by little on the suite. Keep well, dear friend, may God grant you a decent rest in your wonderful Moscow home. Yours P. Tchaikovsky