Letter 720a

Date 8/20 January 1878
Addressed to Antonina Tchaikovskaya
Where written San Remo
Language Russian
Autograph Location Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve
Publication П. И. Чайковский. Письма к родным (1940), p. 707–709
Notes Draft. Enclosed with Letter 721 to Anatoly Tchaikovsky [1]

Text and Translation

Russian text
(original)
English translation
By Luis Sundkvist
Антонина Ивановна!

Получил письмо от Анатоля, в котором он мне пишет, что ты желаешь письменного обеспечения в 100 р[ублей] помесячной субсидии и в том, что я выплачу за тебя долг в 2.500 р[ублей].

Ты весьма ошибаешься, думая, что теперь, когда я согласился взять на себя уплату всей суммы твоего долга, я оставлю за тобой рояль. Рояль составляет единственное моё богатство, и когда я тебе предложил его, то не знал, что кроме сторублёвой пенсии мне придётся ещё платить огромную сумму в 2500 р[ублей] Пойми, пожалуйста, что для того, чтобы достать 2500 р[ублей], я должен буду продать всё, что имею, и в том числе рояль, который я тебе именно хотел отдать, чтоб вознаградить тебя за траты, сделанные по случаю замужества. Теперь, когда, получая 100 рублей в месяц и будучи обеспечена в уплате за тебя долга в 2.500, — ты вознаграждена вполне, рояль остаётся за мной, а потому не бери его от К. В. Переслени; он останется там до моего возвращения или до продажи его, которую я поручу брату. Если же ты распорядилась уже взять его, то тотчас возврати.

Вообще я не могу не заметить, что ты сделала уж слишком резкий переход от роли любящей, покинутой и обманутой женщины к роли совершенно противуположной. Ты не только хочешь взять с меня всё, что только у меня есть, но даже хочешь лишить меня свободы, требуя письменного обеспечения в сторублёвой пенсии.

На это я тебе отвечу следующее. Ты будешь получать от меня сто рублей в месяц 1) до тех пор, пока я буду жив, 2) до тех пор, пока ты будешь себя держать относительно меня так, что я не буду иметь причины быть недовольным. Как только ты позволишь себе какой-нибудь поступок относительно меня недоброжелательный или клонящийся к нарушению моего покоя, я перестану выплачивать тебе субсидию. Ты спросишь, чего нужно избегать, чтоб не причинять мне неудовольствия. Отвечу на это очень просто: жить так, чтоб я тебя не видел и не встречался с тобой, разумеется, по возможности, ибо я не имею права требовать, чтоб ты не жила в одном городе со мной. Если хочешь жить в Москве, то живи в Москве, но не пиши мне, не приходи ко мне и старайся держать себя вдалеке. После того, что случилось, нам обоим будет тяжела всякая встреча. Говорить про меня можешь все, что хочешь; если до меня дойдёт известие, что ты рассказываешь про меня то или другое, то сердиться я не буду. Словом, для моего покоя нужно, чтоб я был далеко от тебя — и только. Вот за это-то я и обязан тебя поддерживать, но письменного обеспечения не дам, ибо для моего покоя нужна также свобода.

Что касается 2500 р[ублей], то в них я охотно дам тебе обеспечение письменное в виде векселя или как хочешь. Это устроит Толя, которому я напишу Итак, резюмируем всё, что я сказал:

1) Я буду тебе выплачивать 100 р[ублей] до тех пор, пока буду жив и пока ты не будешь отравлять мне жизнь тем или другим способом, т. е. будешь держать себя так, чтобы между нами всё было кончено. В том, что ты будешь получать 100 р[ублей] аккуратно каждый месяц, я даю тебе честное слово, и за меня ручаются мои братья, сестра, словом, люди, на честное слово которых всякий может положиться.

2) Я заплачу за тебя 2.500 р[ублей] и дам тебе вексель или какую хочешь бумагу.

3) Рояль остаётся за мной, ибо я предложил его тебе тогда, когда ещё не знал, что кроме того ты получишь 2.500 р[ублей].

4) Всё, что ты выручила от продажи вещей, остаётся в твою пользу. Сумму, которую ты получишь от этой продажи, я не вычту из 2.500 р[ублей].

Засим предоставляю целому миру решить, достаточно ли ты вознаграждена, и не найдётся никого, кто бы мог сказать, что я тебя обидел.

Прошу тебя отныне обращаться в случае разъяснения недоразумений к Толе.

Извини за бесцеремонный тон моего письма. После того, что ты не поцеремонилась, взяв с меня и ежемесячную пенсию и 2.500 р[ублей], ещё продолжать считать и мой рояль твоею собственностью, всякие церемонии излишни. Будем называть вещи, как они есть.

Когда ты вышла замуж, ты не имела ничего, кроме своего леса. Теперь, кроме леса, ты имеешь ежемесячную пенсию и получила ещё всю ту сумму, которая выручена от продажи вещей. Этого довольно.

Твой покорный слуга,

П. Чайковский

Вообще имей в виду, что я не имею никаких средств, что я принуждён буду работать, как вол, дабы исполнить мои обязательства относительно тебя и что есть пределы всему.

I have received a letter from Anatoly in which he tells me that you want a written pledge regarding the 100 rubles' monthly subsidy, as well as to confirm that I shall pay your debt of 2,500 rubles [2].

You are quite mistaken in thinking that now, after having agreed to take upon myself the payment of your debt in full, I am going to let you keep the piano. This piano constitutes my sole fortune, and when I offered it to you I was not aware that in addition to a 100 rubles' pension I would also have to pay the huge sum of 2,500 rubles. Please understand that in order to raise 2,500 rubles I shall have to sell everything that I have, including the piano, which I had wanted to give to you precisely so as to compensate you for the expenses incurred at the time of our marriage. Now, given that you are receiving 100 rubles a month and also have the guarantee that your debt of 2,500 rubles is to be paid by me, you have been fully compensated, and so the piano will remain mine. Therefore, do not take it away from K. V. Peresleni's house. It will remain there until my return or until it has been sold, which transaction I shall entrust to my brother. If, however, you have already had the piano brought to you, then return it at once.

Indeed, I cannot fail to observe that you have already made an all too drastic transition from the role of a loving, abandoned, and deceived woman to a role which is the complete opposite of that. You not only want to take from me everything that I have, but you even want to deprive me of my freedom by demanding a written pledge for the 100 rubles' pension.

To this I should like to reply the following. You will receive 100 rubles a month from me (1) for as long as I live, (2) as long as your conduct with regard to me is such that I have no reason to be dissatisfied. But as soon as you permit yourself any action that is hostile towards me or which may tend to the disturbance of my tranquillity, I shall cease to pay you your subsidy. You may be asking what it is that you have to avoid so as not to incur my displeasure. To this I reply quite simply: you must live in such a way that I can be sure not to see you or run into you — as far as possible, of course, since I have no right to ask you not to live in the same city as me. If you want to live in Moscow, then do so, but do not write to me, do not call on me, and try to keep your distance. After what has happened any meeting would be painful for both of us. You can say whatever you like about me. If the news reaches me that you are saying this or that about me, I shall not be angry. In short, for my tranquillity it is necessary that I should be far away from you — and nothing else. That, then, is the reason why I am obliged to maintain you, but I shall not give a written pledge, because for my tranquillity I also need freedom.

As for the 2,500 rubles, I will gladly give you a written pledge for that sum in the form of a promissory note or however you wish. That will be arranged by Tolya, to whom I shall write accordingly.

And so, let us sum up everything I have said:

1) I will pay you 100 rubles for as long as I live and as long as you do not poison my life in this or that manner, that is, as long as you behave in such a way that everything between us is over. I give you my word of honour that you will receive 100 rubles punctually every month. My brothers and my sister can vouch for me — that is, people on whose word everyone can rely.

2) I shall pay the 2,500 rubles on your behalf and will give you a promissory note or any other document you wish.

3) The piano remains my property, because I offered it to you when I did not yet know that you would also be getting 2,500 rubles.

4) All the money that you have raised by selling our things remains yours to use. The sum which you obtain from this sale will not be deducted from the 2,500 rubles.

After this, I leave it up to the whole world to decide whether or not you have received sufficient compensation. I am confident there is no one who could say that I have wronged you.

I ask you henceforth to address Tolya if you should need to clarify any misunderstandings.

Please excuse the unceremonious tone of this letter. In view of the fact that, after getting both a monthly pension and 2,500 rubles out of me, you yourself had no qualms about continuing to treat my piano as if it were your property, there is no need whatsoever to stand upon ceremony here. Let us call a spade a spade When you married, you owned nothing apart from your forest. Now, in addition to your forest, you have a monthly pension and have even been given the whole sum raised from the sale of our things. That is sufficient.

Your humble servant,

P. Tchaikovsky

In general, do bear in mind that I have no means whatsoever, that I shall be forced to work like an ox in order to fulfil all my obligations towards you, and that there is a limit to everything.

Notes and References

  1. Tchaikovsky enclosed this letter with letter 721 to his brother Anatoly, 8/20–11/23 January 1878, asking him to read through it and to decide whether it was a good idea to send it to Antonina or not. Anatoly decided not to forward it to her.
  2. While Antonina was staying at Kamenka with Aleksandra Davydova and her family in October–November 1877, Tchaikovsky wrote to his sister from Clarens (Letter 634) asking her to tell Antonina that he promised to pay her a monthly pension of 100 rubles. The debt of 2,500 rubles was incurred by Antonina shortly after her marriage to Tchaikovsky on 6/18 July 1877 when she mortgaged a small forest belonging to her in order to help her husband — see Антонина Чайковская. История забытой жизни (1994), p. 36, 55.