Letter 711

Date	30 December 1877/11 January 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Genoa
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3108)
Publication	П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 141–142 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VI (1961), p. 339–340 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 125–126 (English translation)
Notes	Original incorrectly dated "30 December 1877/10 January 1878"

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Генуя  30 дек[абря] 1877 10 янв[аря] 1878   Я думаю, Вас удивляет моё долгое и непостижимое молчание, дорогая моя Надежда Филаретовна. Вот в чем дело. В понедельник вечером, садясь за обед, я получил депешу от брата Модеста из Mилана. Текст депеши был: «Nicolas indisposé, dois rester à Milan». С моей способностью всякие невзгоды всегда видеть в увеличенном объёме, я сейчас же вообразил себе ужасную картину больного ребёнка, которого брат ни на минуту не может оставить, его страх, беспомощность и затруднения. Поэтому я тотчас же отвечал по телеграфу, что на другой день буду в Милане. Пришлось во вторник встать в 5 часов утра и с ранним поездом отправиться в Милан, куда я благополучно и прибыл в 9½ часов вечера. Оказалось, что Коля (воспитанник брата) устал от долгого пути (они ехали безостановочно до Венеции) и немножко простудился, но уже был здоров, когда я приехал, и спал крепким сном. Мне невыразимо приятно было увидеться с братом и с его милым мальчиком. На душе сразу сделалось легко и тепло. Целый вечер прошёл в взаимных прерываниях и бесконечной весёлой, приятной болтовне. Мы легли спать поздно ночью. Так как брат по причине нездоровья Коли целый предыдущий день и день моего приезда просидел безвыходно в комнате, то мне захотелось, чтобы он посмотрел на Милан вообще и собор в особенности, и поэтому мы решили целый день ещё пробыть в Милане. Ходили в собор, несмотря на отвратительную погоду, взбирались на верхнюю галерею, ходили смотреть на «Сеnаcolo» Leonardo da Vinci, a вечером собирались даже в La Sсаlа, где назначено было 1-ое представление «Сен-Марса» Гуно, поставленного самим композитором, — но в 3 часа разнеслась весть о смерти короля, и все театры были закрыты. Я был очень огорчён смертью короля, но благодаря этому грустному обстоятельству я мог вполне окончить то, что оставалось ещё неотделанным в партитуре симфонии, которую я нарочно взял с собой, чтобы достать в Милане метроном и выставить с точностью темпы. Проработав весь вечер и часть ночи, я мог на другой день утром совершенно готовую симфонию уложить и отправить в Москву. Теперь наша симфония уже летит на всех парах в Москву, к Рубинштейну. На заголовке я выставил посвящение моему лучшему другу. Что-то предстоит этой симфонии? Останется ли она живой ещё долго после того, как её автор исчезнет с лица земли, или сразу попадёт в пучину забвения? Не знаю, — но знаю, что в эту минуту я, может быть, с свойственной некоторым родителям слепотою, неспособен видеть недостатков моего младшего детища. Ещё я уверен в том, что относительно фактуры и формы она представляет шаг вперёд в моем развитии, идущем весьма медленно. Несмотря на свои зрелые лета, я далеко ещё не дошёл до той точки, дальше которой мои способности не позволяют мне идти. Может быть, поэтому я так дорожу жизнью. Вчера вечером мы приехали в Геную, где остановились, чтобы не утомить Колю ночным путешествием и чтобы показать брату Модесту этот прелестный город. Мы только что возвратились с большой прогулки по городу. Заходили также в Pаlais Brignole, где смотрели очень изрядную галерею. Брат мой, не так как я, очень любит и знает толк в картинах. Мне очень, очень весело и хорошо на душе. До следующего письма, милый и бесценный друг. Всеми моими счастливыми минутами обязан Вам. Ваш, П. Чайковский

Genoa  30 December 1877 10 January 1878   I think you are surprised by my long and incomprehensible silence, my dear Nadezhda Filaretovna. This is fact of the matter. On Monday evening, as I was sitting down to dinner, I received a dispatch from my brother Modest in Milan. The text of the message was: "Nicolas indisposé, dois rester à Milan". With my constant capacity for seeing all manner of misfortunes writ large, I immediately imagine a terrible scene with a sick child, whom my brother could not leave for a moment, and his fears, helplessness and struggles. Therefore I immediately telegraphed that I would be in Milan the next day. So I was obliged to rise at 5 o'clock on Tuesday morning and take the early train to Milan, where I arrived safely at 9.30 in the evening. It transpired that Kolya (my brother's ward) was worn out from the long journey (they had travelled from Venice without stopping) and had come down with a slight cold, but he was already well when I arrived, and was sleeping soundly. I was inexpressibly pleased to see my brother and his dear boy. My soul immediately felt light and warm. The whole evening passed with us talking over each other, and endless cheerful, pleasant chatter. We went to bed late at night. Since my brother, due to Kolya's ill health, had spent the whole of the previous day and the day of my arrival sitting in his room without leaving, I wanted him to see Milan in general, and the cathedral in particular, and so we decided to stay in Milan for another day. We went to the cathedral, despite the foul weather, where we climbed to the upper gallery, and went to look at Leonardo da Vinci's "Cenacolo", and we even planned to go in the evening to La Scala, where the 1st performance of Gounod's "Saint-Mars", staged by the composer himself, was scheduled — but at 3 o'clock word came of the death of the king, and all the theatres were closed. I was very saddened by the death of the king, but thanks to this sad circumstance I was able to finish completely that which was still unfinished in the score of the symphony, which I had purposefully taken with me in order to obtain a metronome in Milan, and to set the tempi precisely. Having worked all evening and part of the night, the next morning I was able to package up the completely finished symphony and send it off to Moscow. Now our symphony is already flying at full steam to Moscow. I have inscribed the dedication to my best friend on the title page. What shall become of this symphony? Will it still have a life long after its author disappears from the face of the earth, or will it immediately fall into the abyss of oblivion? I do not know — but I do know that at this moment, perhaps with that blindness characteristic of some parents, I am unable to see the shortcomings in my youngest offspring. I am also sure that in terms of texture and form it represents a step forward in my development, which has been progressing extremely slowly. Despite my mature years, I am still far from the point beyond which my abilities prevent me from progressing. Perhaps this is why life is so precious to me. Last evening we arrived in Genoa, where we stopped so as not to tire Kolya by travelling at night, and in order to show my brother Modest this delightful city. We have just returned from a long stroll around the city. We also called at the Palais Brignole, where we saw a most impressive gallery. My brother, unlike me, is fond of and appreciates paintings. I feel very, very cheerful and in good spirits. Until the next letter, my dear and precious friend. I owe all my happy moments to you. Yours P. Tchaikovsky