Letter 351

Date 27 April/9 May 1874
Addressed to Modest Tchaikovsky
Where written Florence
Language Russian
Autograph Location Saint Petersburg (Russia): National Library of Russia (ф. 834, ед. хр. 36, л. 54–55)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 1 (1900), p. 434–435 (abridged)
П. И. Чайковский. Письма к родным (1940), p. 204–205
П. И. Чайковский. Письма к близким. Избранное (1955), p. 88–89 (abridged)
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том V (1959), p. 353–354
Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography (1981), p. 86–87 (English translation; abridged)

Text

Russian text
(original)
Флоренция
27 апреля/9 мая 1874 г[ода]

Ты думаешь себе: вот счастливый человек! То из Венеции пишет, то в Риме и Неаполе был, а то вдруг из Флоренции корреспондирует. А между тем, Модя., нельзя себе представить человека более тоскующего, чем я все это время. В Неаполе я дошёл до такого состояния, что ежедневно проливал слезы от тоски по родине вообще и всех дорогих людях в особенности. Чтобы я дал в эти ужасные минуты черной меланхолии, чтобы около меня очутился хотя бы Николай Львович! Все московское мне кажется особенно милым, а уж воспоминание об Алёше просто болезненно меня томит. О тебе я некоторых очень немногих питерских вспоминаю с блаженством, но вообще Петербург-то, в сущности, и есть причина моей меланхолии. Меня терзает «Опричник». Эта опера до того плоха, что на всех репетициях (особенно от 3 и 4-го акта) я убегал, чтоб и не слышать ни одного звука, а на представлении готов был провалиться. Не странно ли, что когда я написал её, то мне первое время казалось, что это прелесть что такое. Но какое разочарование с самой первой репетиции! Нет движения, нет стиля, нет вдохновения.

Вызовы и рукоплескания на 1-ом представлении ничего не означают, а означают 1) что было много знакомых, а 2) что я уже прежде заслужил хорошо установившуюся репутацию. Я знаю, что опера не выдержит и шести представлений, и это просто убивает меня. Кроме этого я мучаюсь тем, о чем писал тебе в первом письме; да ещё в довершение всего меня преследует здесь самая ужасная погода, какую только можно себе представить. Итальянцы просто не запомнят подобный весны. Неаполь, в коем пробыл шесть дней, как бы не существует для меня, потому что он немыслим в дурную погоду, а я там почти и не видел чистого неба во все шесть дней; а уж последние два. дни буквально нельзя было выходить из комнаты. Я убежал оттуда сломя голову, чтоб ехать прямо к Саше, минуя Милан, в котором я решился не быть по некоторым весьма основательным причинам. Мне просто неловко там быть, ибо из письма некоего г. Щуровского я узнал, что «Жизнь за царя» ставится там непозволительней им образом. Нужно вмешаться и лезть с советами и указаниями, а я имею основание полагать, что таковые будут приняты неохотно. Во Флоренции я остановился только переночевать. У Саши останусь дня два и потам прямо в милую Москву, но, быть может, проеду и через Питер, в коем, кроме тебя и, разумеется, Папаши с Л[изаветой] М[ихайловиой] (кои уже, вероятно, будут уехамши), никого не хочу видеть, а потому не говори а моем проезде. Очень может быть, что вскоре после сего письма мы с тобой увидимся, — на не наверное, ибо в Москву меня тянет не только тоска по ней, но и дела, которое меня беспокоит, т. е. мои классы. В Неаполе получил твоё письма, а также письма от Ани и Малоземовой. Собственно писать мне было незачем, но я это делаю, чтоб облегчить душу излиянием. В Помпее был, и она сделала на меня впечатление очень сильное. Прощай, Модя, до скорого свиданья.

Твой П. Чайковский

Я успел только пробежать по главным улицам Флоренции, она мне очень нравится. Рим мне ненавистен. Да и Неаполь, чтоб черт его взял. Один и есть только город в мире: это Москва, да ещё Париж.