Letter 2253

Date 1/13 April–3/15 April 1883
Addressed to Sergey Taneyev
Where written Paris
Language Russian
Autograph Location Moscow: Russian State Archive of Literature and Art (ф. 880)
Publication Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 579–580 (abridged)
Письма П. И. Чайковского и С. И. Танеева (1874-1893) [1916], p. 100–101
П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма (1951), p. 96–97
П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XII (1970), p. 101–103

Text and Translation

Russian text
(original)
English translation
By Luis Sundkvist
Париж
1-го апреля

Милый Серёжа!

Получил Ваше полотенце и прочёл его с тем большим удовольствием, что начинал уж немножко сетовать на Вас за то, что совсем позабыт Вами. Конечно, и я с своей стороны не баловал Вас письмами, но мне, ей-Богу, не до писем было. О болезни Вашей я знал от Юргенсона, но только из полотенца получил приятное известие о полном выздоровлении Вашем.

Вы просите писать Вам подлиннее. Но я, кажется, никогда не посылал Вам копий, а настоящие, подлинные письма. Вот Вам каламбур в Вашем жанре, а затем сообщу кое-что о себе, но не подлиннее, а покороче. Вместо Италии я попал на сей раз на целые 3 месяца в Париж и до сих пор ещё не знаю, когда выберусь, — однако, надеюсь, что скоро увижу Вас. Я очень люблю Париж; нигде нельзя мне так удачно жить в полной обеспеченности от визитов и посещений, как в этом Вавилоне; работать было бы здесь раздолье. Но, к сожалению, у меня с братом на руках больная племянница, и приходилось больше заниматься ею, чем «Мазепой». 4 недели тому назад я получил от Юргенсона предложение московских властей написать марш для коронационного праздника, который город даёт государю. С величайшим отвращением принялся за этот марш, решивши, что по многим причинам нельзя и неполитично отказать. Как вдруг новая обуза! Получаю от Коронационной комиссии текст кантаты Майкова, долженствующей быть спетой в Грановитой палате в день коронации во время обеда государя. Я пришёл в совершенное отчаяние; требовалось сделать эту работу как можно скорее, и последним сроком присылки партитуры было назначено 17 апреля. Мне казалось, что невозможно условие это исполнить, — но и на этот раз отказать очень не хотелось, и вот я принялся одновременно и марш и длинную кантату писать. К счастию, текст Майкова, очень поэтично написанный, облегчил задачу, и вот теперь уже кантата моя находится в Петербурге, а марш в Москве. Никогда ещё я ничего так скоро не сделал, как эти 2 вещи. Кажется, могу беспристрастно оценить эти два произведения, сказав, что марш шумен, но плох (не говорите этого Юргенсону и вообще никому), а кантата далеко не так плоха, как можно думать, судя по быстроте, с коей она написана. Что касается «Мазепы», то он понемножку подвигается, и к лету надеюсь всё кончить.


3 апреля

Я ровно ничего не слышал в Париже, — даже ни разу не был ни в одном из воскресных концертов. Все эти концерты происходят именно в то время, когда я должен бывать у племянницы, живущей очень далеко, в maison de santé в Passy. «Генриха VIII» Сен-Санса тоже ещё не слышал. Но зато 4 раза слышал «Свадьбу Фигаро» Моцарта в Opéra Comique в превосходном исполнении. Боже, до чего эта музыка божественно-хороша в непритязательной простоте своей! Совершенно неожиданно испытал большое удовольствие, попавши случайно на «Ромео и Юлию» Гуно. Я прежде знал эту вещь по клавираусцугу и по одному давнишнему представлению в Москве и был о ней далеко не высокого мнения, — как вдруг, о чудо, — был тронут до слёз! Не знаю: Шекспир ли, который, несмотря на либреттную кройку, всё-таки даёт себя чувствовать, или музыка Гуно в самом деле особенно хороша, или таково было настроение моё, что всё это вместе возымело, быть может, случайную прелесть, но только давно я не испытал такого удовольствия от оперы, как в этот раз. Впрочем и то нужно сказать, что Гуно — один из немногих, которые в наше время пишут не во исполнение предвзятых теорий, а по внушению чувства. Притом он завзятый поклонник Моцарта, и это доказывает цельность, неиспорченность его музыкальной натуры.

Засим, кроме шарманок, которые неистово по целым часам наяривают арию из «Марты» и какой-то модный вальс, приводя меня в бешенство, доходящее до безумия, — я ничего не слышу. Каково мне было слышать их, когда я торопился покончить свои заказные писания! В грустных историях, происшедших в Москве в музыкальном мире, Вы держали себя превосходно. Но как всё это грустно! Кончаю. Скоро увидимся. Поклоны всем Вашим, начиная с Варвары Павловны, Масловым и Антоше.

Ваш П. Чайковский

Очень радуюсь Вашим новым писаниям. Пожалуйста, не упускайте случаев дирижировать. Вы должны рано или поздно заменить Н[иколая] Григ[орьевича].

Paris
1st April

Dear Serezha!

I have received your towel [1] and read it with all the greater pleasure in that I really was beginning to complain of you a little because of the way that I have been completely forgotten by you. Of course, I, too, on my part have not exactly been spoiling you with letters, but, truly, I haven't felt like writing letters. I knew from Jurgenson about your illness, but it is only from the towel that I have received the pleasant news that you have recovered completely.

You ask me to write to you more authentically / a little longer [2]. But I think I have never sent you copies, but always real, authentic letters. There's a pun for you in your very own style, and I shall now proceed to relate to you a thing or two about myself, though not a little longer, but a little shorter. This time, instead of Italy, I have ended up in Paris for three whole months, and I still don't know when I shall be able to get out of here, although I hope to see you soon. I love Paris very much; nowhere am I so completely safeguarded against formal and social visits as in this Babylon; I would be quite free to work here. But, unfortunately, my brother and I have on our hands our sick niece, and I have had to occupy myself more with her than with "Mazepa" [3]. Four weeks ago, I received from Jurgenson an offer from the Moscow [municipal] authorities to write a march for the coronation festivities which the city is putting on for the Sovereign. It was with the utmost aversion that I set about this march once I had decided that, for many reasons, it would have been impossible and unpolitic to refuse. Yet, suddenly I was landed with a new burden! From the Coronation Committee I received a text by Maykov for a cantata which is to be performed in the Palace of Facets on the day of the coronation during the Sovereign's banquet. I was plunged into utter despair: this job had to be done as quickly as possible, and the deadline which had been set for sending off the score was 17 April. It seemed to me that it was impossible to meet this requirement, but on this occasion, too, I didn't really want to say no, and so I simultaneously set about writing both the march and a long cantata. Fortunately, Maykov's text, which is very poetic, made my task easier, and now my cantata is already in Petersburg, and my march in Moscow. I have never done anything as quickly as these two pieces. I think that I can give you an impartial evaluation of these two works by observing that the march is loud, but poor (don't tell Jurgenson this, and indeed don't tell anyone at all), whilst the cantata is by no means as bad as one might think, judging by the swiftness with which it was written. As for "Mazepa", it is advancing little by little, and by the summer I hope to have finished everything.


3 April

I have heard absolutely nothing in Paris; I haven't even been once to any of the Sunday concerts. All these concerts take place precisely during those hours that I have to be with my niece, who is living very far away, in a private hospital in Passy. Likewise, I haven't been able to hear Saint-Saëns's Henri VIII yet. On the other hand, I have heard Mozart's The Marriage of Figaro four times at the Opéra-Comique. My God! how divinely beautiful this music is in its unassuming simplicity! Quite unexpectedly, I enjoyed myself greatly when I stumbled on a performance of Gounod's Roméo et Juliette by chance. I was familiar with this work previously from the piano reduction, and also from a performance I saw in Moscow a long time ago, and I did not have a high opinion of it by any means, but there, suddenly — o wonder! I was moved to tears! I don't know: maybe it was Shakespeare, who, in spite of the librettists' cuts, still makes himself felt, or perhaps Gounod's music really is particularly good, or it may have been my mood at the time, thanks to which all these factors combined had a fortuitously magical effect on me, but the point is that for a long time I had not enjoyed an opera so much as on this occasion. It is also worth noting, by the way, that Gounod is one of the few composers in our times who write not in compliance with preconceived theories, but as their feeling suggests to them. He is, moreover, an inveterate admirer of Mozart, and that demonstrates the integrity and innocence of his musical nature.

After this, apart from barrel-organs which frenetically bash out an aria from [Flotow's opera] Martha for hours on end, as well as some fashionable waltz, thereby driving me furious, even to the point of madness, I haven't heard anything. And how I could hear them [concerts, other operas] when I was in a hurry to finish my commissioned works! Your behaviour during the sad events which have taken place in the music world in Moscow was splendid. But how sad all this is! I am closing my letter. We shall soon be seeing one another. Give my regards to all yours, starting with Varvara Pavlovna, the Maslovs, and Antosha.

Yours, P. Tchaikovsky

I am very glad about your new compositions. Please do not miss out on opportunities to conduct. You must sooner or later fill Nikolay Grigoryevich's shoes.

Notes and References

  1. Taneyev's long letter of 23 March/4 April 1883 (in which he described the difficult but ultimately successful efforts, undertaken by Taneyev himself, Kashkin, and a few other professors of the Moscow Conservatory, to persuade Max Erdmannsdörfer to resign from the Conservatory's staff because of what they saw as attempts by him to undermine the authority of the director, Nikolay Hubert) was written on large sheets of paper and glued together in the form of a towel — note by Vladimir Zhdanov in П. И. Чайковский. С. И. Танеев. Письма (1951), p. 97.
  2. At the end of his letter of 23 March/4 April 1883 Taneyev had written: «Жду от Вас письма, если можно, подлиннее» (I am expecting a letter from you — if possible, one which is a little longer), and Tchaikovsky plays here on the similarity between the prefixed adverb «по-длиннее» (po-dlinnée = 'a little longer', from the adjective «длинный», dlinny = 'long') and the comparative form of the adjective «подлинный» (pódlinny = 'genuine, authentic').
  3. Tchaikovsky's niece Tatyana Davydova ("Tanya") had come to Paris not just to receive treatment for her morphine addiction, but also because she was pregnant with an illegitimate child. The only members of her family to whom she confided her predicament were her uncles Modest (who brought her to Paris) and the composer. They both helped to look after Tatyana during her confinement, and, when, on 26 April/8 May 1883, she gave birth to a boy, christened Georges-Léon, Tchaikovsky arranged for the child to be taken care of by a French family for the time being.