Diaries (April 1891)

Tchaikovsky Research
Jump to: navigation, search
Tchaikovsky's Diaries
1873 June · July
1881 January · February · March · April · May · June
1884 April · May · June
1886 February · March · April · May · June· July · August · September · October · November · December
1887 January · February · March · April · May · June· July · August · September · October · November · December
1888 January · February · March
1889 January · February · March · April · May · June
1890 January · February · March
1891 April · May

Tchaikovsky's Diary No. 11 covers his visit to America and his return journey home in April and May 1891.

Earlier in 1891 the composer had accepted an invitation to conduct at the inaugural festival concerts of the new Music Hall in New York (which in 1894 was renamed Carnegie Hall in honour of its founder), as well as at concerts in Philadelphia and Baltimore. He decided to keep a detailed day-by-day account of his visit, which could be read by his family on his return [1]. Consequently the entries are fuller and more narrative in style than those in his previous diaries.

Shortly before leaving Le Havre aboard the steamship La Bretagne on 5/17 April, the composer had learned about the death of his sister Aleksandra ("Sasha") from a newspaper. He thought at once of cancelling his American tour, but having already received a large sum of money in advance, he became resigned to continuing with the journey. After nine days crossing the Atlantic Ocean, Tchaikovsky arrived in New York on 14/26 April still in mourning for his sister, and deeply apprehensive about the trip that awaited him.

Text and Translation

The following diary entries were first published in Дневники П. И. Чайковского (1873-1891) (1923), p. 263-282, edited and with notes by the composer's brother Ippolit. They were also translated into English by Wladimir Lakond in The Diaries of Tchaikovsky (1945), p. 299-322, and into German by Ernst Kuhn and Hans-Joachim Grimm in P. I. Tschaikowsky. Die Tagebücher (1992), p. 332-353.

The new English translation and detailed commentary published here for the first time was prepared by Brett Langston, and corrects some errors in previous editions.

For consistency with previous diaries, entries are given according to Russian [O.S.] dates, which were twelve days behind the Western calendar.


Sunday 14/26 April 1891

Когда наконец бесконечная процедура приставания кончилась и я сошел с парохода, ко мне подошли г.г. Рено, Гайд (Hyde), Майер (представитель Кнабе), дочь Рено и какой-то молодой человек. Они быстро помогли мне исполнить все формальности с таможней, усадили в карету рядом с миленькой Мисс Алис и повезли в Hôtel Normandie. Дорогой я вел невероятно любезный и невероятно оживлённый (как будто я радовался всему происходящему) разговор с моими спутниками. В душе же было отчаяние и желание удрать от них за тридевять земель. Впрочем, нужно сказать правду, что все эти милые люди оказали мне самый сердечный прием. В Гостинице меня ожидал весьма комфортабельный аппартамент (с ватер-клозетом и ванной), в коем, по уходе встречавших, я и водворился. Прежде всего я довольно долго плакал. Потом взял ванну, переоделся и пошел в ресторан внизу. Меня поручили услугам гарсона-француза, очень ласкового (что меня весьма утешило), но как будто придурковатого. Я обедал без всякого удовольствия. Вышел на улицу (она главная: Броадвей) и довольно долго бродил по ней. Так как это было Воскресенье, то улица была не особенно оживленна. Меня поразило обилие негритянских физиономий. Воротившись домой, опять несколько раз принимался нюнить. Спал отлично. When at last the interminable landing procedure had come to an end, and I descended from the steamer, I was approached by Messrs Reno [2], Hyde [3], Mayer (a representative of Knabe) [4], Reno's daughter, and another young man. They quickly helped me to fulfil all the formalities at customs, seated me in a carriage next to dear little Miss Alice [5], and brought me to the Hotel Normandie [6]. On the way I conducted a remarkably amicable and animated conversation with my companions (as though I were enjoying everything that was going on). Yet in my soul I desperately wanted to flee far away from them. However, it must be said that all these nice people afforded me the most cordial reception. At the hotel an exceedingly comfortable suite (with a water-closet and bath) awaited me, into which I settled myself once my welcomers had left. Before anything else I wept for quite a while. Then I took a bath, changed my clothes, and went to down the restaurant. I was entrusted with the services of a French waiter (which greatly put me at ease), who was very considerate, but somewhat dim. I dined without any pleasure whatsoever. I went out onto the street (it is the main one: Broadway) and ambled through it for quite a long time. As this was a Sunday, the street was not especially busy. I was struck by the abundance of negro faces. Returning home, I gave way to sobbing again several times. I slept excellently.

Monday 15/27 April 1891

Пил чай внизу. Написал два письма у себя наверху и стал ожидать гостей. Первый пришел Майер. Искреннее дружелюбие этого милого немца удивляет и трогает меня. Будучи представителем фортепьянной фабрики, он не имеет ни малейшего интереса ухаживать за музыкантом—не пианистом. Вслед за тем пришел репортер, с которым я мог беседовать только потому, что тут был Майер. Некоторые из его вопросов были очень курьезны. Тут явились Рено и другой очень милый и любезный господин. Рено сообщил, что меня ждут на репетиции. Спровадивши репортера, мы пошли пешком в Musik-Hall (Рено, Майер и я). Здание великолепное. На репетиции кончали финал 5-й симф[онии] Бетховена. Дамрош (дирижировавший без сюртука) показался мне очень симпатичен. По окончании симфонии я направился к Дамрошу, но тотчас же должен был остановиться, чтобы ответить на громкое приветствие оркестра. Дамрош произнес маленький спич; снова овация. Я успел прорепетировать только 1-ю и 3-ю части сюиты. Оркестр превосходный. После репетиции мы пошли с Майером завтракать, а после завтрака он водил меня по Броадвею, помог купить шляпу, подарил сотню папирос, показал весьма интересный Бар Гофмана, украшенный превосходными картинами, статуями и гобеленами, и наконец отвел меня домой. Невероятно утомленный, я лег спать. Проснувшись, стал одеваться в ожидании Рено, который сейчас же и явился. Пытался уговорить его избавить меня от Филадельфии и Балтиморы. Он, кажется, не прочь исполнить мою просьбу. С ним по Hoch-Bahn отправились к нему. Жена его и дочери очень милы и любезны. Он же отвел меня к Дамрошу. Дамрош год тому назад женился на дочери очень богатого и важного человека. Обедали втроем; оба хозяина очень симпатичны. С Дамрошем к М[исте]ру Hyde и к М[исте]ру Carnegy. Этот последний, богач, обладающий 30 миллионами долларов, похожий на Островского старичок, очень понравился мне, главное, тем, что обожает Москву, которую посетил 2 г[ода] тому назад. Не менее Москвы он любит Шотландские песни, которые Дамрош на превосходном Штейнве и сыграл ему в значительном количестве. Жена его молодая и весьма милая. После этих двух посещений я был еще вместе с Hyde и с Дамрошем в Atleticol-Club и в другом, серьезном, похожем на наш Английский клуб. Atleticol-Club поразил меня; особенно бассейн, где купались члены [клуба] и верхняя галерея, где зимой на коньках катаются. В серьезном клубе мы пили прохладительные напитки. Наконец в 11 часов меня отвезли домой. Нужно ли говорить, что я был утомлен до полного изнеможения? I drank tea downstairs. I wrote two letters by myself upstairs and awaited visitors. The first to come was Mayer. The sincere friendliness of this dear German astonishes and touches me. Being the representative of a piano manufacturer, he has not the slightest self-interest in attending to a musician who is not a pianist. After that there came a reporter with whom I could only converse because Mayer was there. Some of his questions were very curious. Then Reno appeared, with another very nice and obliging gentleman. Reno informed me that I was expected at a rehearsal. After showing out the reporter, we (Reno, Mayer and I) made our way on foot to the Music Hall. The building is magnificent. At the rehearsal the finale of Beethoven's Fifth Symphony was just coming to an end. Damrosch [7] (who conducts without a frock coat [8]) seemed very agreeable to me. After the symphony had concluded I approached Damrosch, but was stopped in my tracks by loud cheering from the orchestra, which I had to acknowledge. Damrosch gave a little speech—another ovation. I was only able to rehearse the 1st and 3rd movements of the suite [9]. The orchestra is excellent. After the rehearsal we walked with Mayer to lunch, and afterwards he escorted me along Broadway, helped me to buy a hat, presented me with a hundred cigarettes, showed me the exceedingly interesting Hoffman Bar [10], adorned with wonderful paintings, statues and tapestries, and finally brought me home. Being incredibly tired, I went to sleep. After waking, I began to dress in anticipation of Reno, who soon appeared. I tried to persuade him to spare me from Philadelphia and Baltimore. He did not seem averse to meeting my request. I accompanied him on the Hochbahn [11] to his home. His wife and daughter are very nice and friendly. Then he took me to see Damrosch. A year ago Damrosch married the daughter of a very rich and important person [12]. The three of us dined together; both host and hostess were very agreeable. I went with Damrosch and Mr Hyde to see Mr Carnegie [13]. The latter, is rich, possessing 30 million dollars, and an old man resembling Ostrovsky, whom above all I liked because he adores Moscow, which he visited two years ago. No less than Moscow, he loves Scottish songs, of which Damrosch played a considerable number for him on an excellent Steinway. His wife is young and exceedingly nice. After these two visits I remained in the company of Hyde and Damrosch at the Athletic Club [14] and at another which was more formal, similar to our English Club [15]. The Athletic Club surprised me, especially the pool, where the members can swim, and the upper gallery, where they have ice skating in the winter. In the formal club we drank refreshing beverages. Finally at 11 o'clock I was taken home. Need I say that I was tired to the point of exhaustion?

Tuesday 16/28 April 1891

Спал очень хорошо. Меня навестил Рейнгардт, представитель Майера-Кнабе единственно для того, чтобы узнать, не нужно ли мне чего-нибудь! Удивительные люди эти американцы! Под впечатлением Парижа, где во всяком авансе, во всякой любезности чужого человека чувствуется попытка эксплуатации, здешняя прямота, искренность, щедрость, радушие без задней мысли, готовность услужить и приласкать—просто поразительны и вместе трогательны. Это, да и вообще Американские порядки, американские нравы и обычаи очень мне симпатичны,—но всем этим я наслаждаюсь, подобно человеку, сидящему за столом, уставленным чудесами гастрономии, но лишенному аппетита. Аппетит во мне может возбудить только перспектива возвращения в Россию.

В 11 часов отправился фланировать! Завтракал в каком-то ресторане, довольно изящном. Дома был в 1 ч[ас] дня и дремал. Рейнгардт (очень симпатичный молодой человек) пришел за мной, чтобы идти вместе к Майеру. Зашли в великолепный Гофманский Бар. Магазин Кнабе. Майер повел меня в фотографию. Поднявшись в какой-то 9-й или 10-й этаж, мы были приняты маленьким старичком в красном колпаке, оказавшимся хозяином фотографии. Оригинальнее чудака я, кажется, никогда не видал. Эта пародия на Наполеона III (очень схожая с оригиналом, но в смысле карикатуры) сначала вертел меня, отыскивая хорошую сторону лица. Затем он долго развивал теорию хорошей стороны и проделал опыты этого искусства также и с Майером. Засим меня снимали в разных позах; в антрактах между позированиями старичок потешал меня какими-то почти клоунскими штучками. При всех этих странностях он необыкновенно симпатичен и опять-таки радушен на американский лад. Оттуда в коляске отправились с Майером в парк. Парк молод, но великолепен. Масса изящных экипажей и дам. Заехали за женой и дочерью Майера и продолжали прогулку по высокому берегу Гудсона. Становилось холодно; беседа с добрыми американскими немками утомляла меня... Наконец мы подъехали к знаменитому ресторану Дельмонико. Здесь Майер угостил меня роскошным обедом. Он и его дамы проводили меня в гостиницу. Переодевшись во фрак, я ожидал Мистера Hyde. С ним, его женой, Дамрошем, супругами Рено и молодым Тома мы просидели в большом оперном театре на необычайно скучном концерте. Исполнялась оркестром и хором из 500 человек оратория Американского композитора Max Vogrich'а «Captivity». Более пошлой и плохой музыки я еще никогда не слышал. Скука была страшная. Хотелось домой, но добрейшие супруги Hyde затащили меня с молодым Томасом ужинать к Delmonico. Ели устрицы, соус из маленьких черепах (!!!) и сыр. Шампанское и какая-то мятная жидкость со льдом поддерживали мой падавший дух. Домой они завезли меня в 12 часов. Телеграмма от Боткина, зовущая в Вашингтон.

I slept very well. I was visited by Reinhard [16], a representative of Mayer from Knabe's, solely to enquire whether I needed anything! Extraordinary people these Americans! Having been accustomed to Paris—where any advances or any friendly act by a stranger feels like an attempt at exploitation—the frankness, sincerity, generosity, and cordiality without any ulterior motive, and readiness to oblige and to fuss here is simply astounding and altogether touching. This, and indeed American customs, American manners and habits in general are very agreeable to me—but I enjoy all this like a man sitting at a table laden with culinary delights, while devoid of any appetite. My appetite can only be stimulated by the prospect of returning to Russia.

At 11 o'clock I took myself off for a stroll! I had lunch at some rather refined restaurant. I was home at 1 o'clock and dozed off. Reinhard (a very agreeable young man) came to take me with him to see Mayer. We stopped off at the magnificent Hoffman bar. Knabe's store [17]. Mayer took me to be photographed. After we had reached something like the 9th or 10th floor, we were met by a little old man in a red cap, who turned out to be the proprietor of the photographer's [18]. I do not believe I have ever seen a more original eccentric! This parody of Napoleon III (very similar to the original, in the sense of a caricature), first turned me around in search of the good side of my face. Then he expounded his theory of the good side at length, and carried out similar experiments with Mayer. Whereupon I was filmed in various poses; in the intervals between the posing, the old man entertained me with some almost clownish tricks. Even with all these eccentricities he was exceptionally congenial and, once again, welcoming in an American way. From there we rode in a carriage with to the park with Mayer. The park is young [19], but magnificent. There were many elegant carriages and ladies. After calling for Mayer's wife and daughter, we continued to walk along the high banks of the Hudson. It became cold; conversing with the good-natured American and German women was tiresome... Finally we arrived at the famous Delmonico restaurant [20]. Here Mayer treated me to a sumptuous meal. He and his ladies accompanied me back to the hotel. After changing into a tail coat, I awaited Mister Hyde. We sat with him, his wife [21], Damrosch, Reno's wife, and young Tom, in a large opera house [22] for an exceptionally tedious concert. An orchestra and chorus of 500 people performed the oratorio "Captivity" by the American composer Max Vogrich [23]. More banal and mediocre music I've never heard. The boredom was dreadful. I wanted to go home, but the well-meaning Hydes dragged me with young Thomas for dinner at Delmonico's. I ate oysters, sauce made from small turtles (!!!) and cheese. Champagne and some sort of iced peppermint liquid propped up my falling spirits. They brought me home at 12 o'clock. A telegram from Botkin [24] inviting me to Washington.

Wednesday 17/29 April 1891

Спал тревожно. После чая писал письма. Прошелся по 5[-й] Avenue. Какие дворцы на ней! Завтракал дома, один. У Майера. Доброта и внимательность этого милого человека просто поражают меня, и я, по парижской привычке, все стараюсь постигнуть: чего ему от меня надобно? Но нет!—ничего. Он присылал Рейнгардта узнать утром, не надо ли чего-нибудь, и пришлось обратиться к его помощи, ибо без него я не знал бы, как поступить с телеграммой в Вашингтон. Дома был в 3 часа в ожидании г. William de Sachs, очень любезного, изящного джентельмена, любителя музыки и писателя о ней. При нем же явились пароходные приятели—французы: May, Buso и какой-то их приятель. Я очень им обрадовался и ходил с ними пить absynthe. Вернувшись, спал. В 7 часов за мной заехали Hyde с женой. Как жаль, что у меня нет слов и красок, чтобы описать этих двух оригиналов, столь ко мне ласковых и добрых. Особенно интересен язык, на котором мы беседуем: он состоит из курьезнейшего смешения слов английских, французских и немецких. Каждое слово, которое Hyde произносит, говоря со мной, есть результат громадного умственного напряжения, причем иногда проходит буквально целая минута, пока из неопределенного мычания наконец испускается какое-нибудь невероятное слово, неизвестно какого из трех языков. При этом у Hyde'а такой серьезный и вместе такой добрый вид. Они довезли меня до Рено, дававших ради меня большой обед. Дамы были разряжены в бальные платья. Стол был весь уложен цветами. Около прибора каждой дамы лежал букет, а для мущин были приготовлены букетики из ландышей, которые, когда мы сели, каждый вздел в бутоньерку фрака. Около каждого дамского прибора стоял мой портретик в изящной рамке. Обед начался в 7½ часов и кончился ровно в 11. Я пишу это без малейшего преувеличения; таков здешний обычай. Перечислить все кушанья невозможно. В середине обеда было подано в каких-то коробочках мороженое, а при них аспидные дощечки с грифельным карандашом и губкой, на коих были изящно написаны грифелем отрывки из моих сочинений. Тут же я должен был на этих дощечках написать свой автограф. Беседа была очень оживленная. Я сидел между M[ada]me Рено и M[ada]me Дамрош, очень симпатичной и грациозной женщиной. Против меня восседал маленький старичок Carnegie, обожатель Москвы и обладатель 40 миллионов долларов. Удивительно его сходство с Островским. Он все время толковал о том, что нужно привезти в Нью-Йорк хор наших певчих. В 11 часов, терзаемый потребностью покурить и доведенный до тошноты бесконечной едой, я решился попросить M[ada]me Рено встать. Через полчаса после того все разъехались. I slept fitfully. After tea I wrote letters and walked along 5th Avenue. What mansions it has! I lunched at home, alone. At Mayer's. The generosity and attentiveness of this charming person is simply striking, and I, by Parisian habit, am trying to comprehend what he wants from me? But there is nothing! In the morning he sent Reinhard over to find out whether I needed anything, and I was obliged to ask for his assistance, because without him I would not have known what to do regarding the telegram to Washington. I was home at 3 o'clock awaiting Mr William de Sachs [25], a very likeable and refined gentleman, who is a music lover and writer on the subject. While I was with him my French companions from the steamer appeared: May, Buso [26] and another friend of theirs. I was very glad, and went to drink absinthe with them. On returning I went to sleep. At 7 o'clock Hyde and his wife came for me. How sad that I do not have the words or colours to describe these two originals, who are so considerate and kind-hearted to me. Especially interesting is the language in which we converse: it consists of a most curious mix of English, French and German words. Every word that Hyde speaks to me is the result of enormous mental effort, during which sometimes a whole minute might literally pass before some sort of improbable word is indecipherably mumbled, unknown in any of the three languages. During all this Hyde has such a earnest and genial expression. They took me to Reno, who had laid on a big dinner for me. The ladies wore evening dress. Almost the whole table was covered with flowers. Each lady had a bouquet laid next to her cutlery, and small corsages of lilies of the valley had been prepared for the men, which, once we had been seated, were pinned to the buttonholes of our tail coats. Beside each ladies' setting was a small portrait of me in an elegant frame. Dinner commenced at 7.30 and finished at 11 precisely. I write this without the slightest exaggeration; such is the custom here. It is impossible to recount all the dishes. In the midst of dinner some containers of ice cream were served, along with small slate tablets with pencils and sponges, on which excerpts from my works had been delicately inscribed. I was obliged to autograph these tablets forthwith. The conversation was very lively. I sat between Madame Reno and Madame Damrosch, a very agreeable and gracious woman. Seated opposite me was little old Carnegie, the admirer of Moscow and owner of 40 million dollars. His resemblance to Ostrovsky is extraordinary. He talked the whole time about what it would take to bring our choral singers to New York. At 11 o'clock, tormented by the need to smoke and driven to nausea by the interminable food, I decided to ask Madame Reno if I might rise. Half an hour later everyone departed.

Thursday 18/30 April 1891

Становится очень трудно писать,—не нахожу времени. Завтракал я с моими французскими друзьями у них в Hotel Martin. Rendez-Vous с Von Sachs около Poste-office. Ходили по Бруклинскому мосту. Оттуда отправились к Ширмеру, владетелю обширнейшего музыкального магазина в Америке, однако магазин и особенно металлография во многом уступают Юргенсону. Ширмер просил сочинений для издания. Дома принимал у себя журналистку Ivy Ross, приходившую просить написать для ее газеты какой-нибудь отрывок, и пьянистку Вильсон, порядочно мне надоевшую. После ухода ее я сидел на диване, как истукан, часа полтора предаваясь наслаждению покоя и одиночества. Не обедал. В 8½ часов был уже в Music Hall для хоровой репетиции. Хор встретил меня овацией. Пели очень хорошо. Уходя оттуда, я встретил около выхода любезного архитектора, строившего зал; он представил мне симпатичного, довольно толстопузого человека, своего главного помощника, талантом и деловитостью коего он не мог достаточно нахвалиться. Человек этот оказался чистокровным русаком, обратившимся в Американского гражданина. Архитектор объяснил мне, что он анархист и социалист. Мы побеседовали с этим соотечественником по-русски, и я обещал побывать у него. Интересное знакомство. Видался тут же с милым семейством Рено. Остальной вечер посвятил легкому ужину и прогулке. Читал и перечитывал полученные письма. Как водится, плакал. It is becoming very difficult to find the time to write. I had lunch with my French friends at their place, the Hotel Martin [27]. I had a rendezvous with Von Sachs near the Post Office [28]. We walked across the Brooklyn Bridge. From there I went to see Schirmer [29], the proprietor of the most extensive music store in America, although the store and especially the engraving plant were inferior to Jurgenson's in many respects. Schirmer asked for works for publication [30]. At home I received the journalist Ivy Ross, who came to ask me to write something for her newspaper [31], and the pianist Wilson [32], who was utterly tiresome. After she left I sat on the couch like a statue for half an hour, enjoying the delights of peace and solitude. I did not eat. By 8.30 I was at the Music Hall for the choral rehearsal [33]. The chorus met me with an ovation. The singing was very good. On leaving, near the exit I encountered the friendly architect [34] who constructed the hall; he struck me as an agreeable, rather corpulent man, who could not praise highly enough the talent and efficiency of his chief assistant. This person turned out to be a thoroughbred Russian, who had become an American citizen [35]. The architect explained to me that he was an anarchist and a socialist. I talked with my compatriot in Russian, and I promised to visit him. An interesting acquaintance. I then saw Reno with his dear family. The rest of the evening was devoted to a light dinner and a stroll. I read and re-read the letters I had received. As usual, I wept.

Friday 19 April/1 May 1891

Встал поздно. Сел сочинять статейку для Miss Ivy. Явился Рено с известием, что он устроил мне каюту на Furst Bismark, отходящем 21-го. Боже! как еще далеко!!! Зашел за добрейшим Майером, с коим завтракал в превосходном итальянском ресторане. По Elevated отправились в Down-Town. Только тут я увидел, до чего доходит оживление Broadway в известные часы. До сих пор я судил об этой улице по ближайшим к отелю частям ее, мало оживленным. Но ведь это ничтожная часть улицы в 7 верст длины. Дома в Down-Town колоссальны до бессмыслицы; по крайней мере я отказываюсь понять, как можно жить в 13-м этаже. Мы взобрались с Майером на крышу одного из таких домов; вид оттуда великолепный,—но у меня голова кружилась при взгляде на мостовую Broadway. Потом Майер выхлопотал мне позволение посмотреть на государственное казначейство с его подвалами, в коих хранятся сотни миллионов золота, серебра и новых банковых и кредитных бумаг. Необыкновенно любезные, хотя и важные чиновники водили нас по этим подвалам, отворяя монументальные двери таинственными замками и столь же таинственным верчением каких-то металлических шишечек. Мешки золота, похожие на мешки с мукой в амбарах, покоятся в хорошеньких, чистеньких, освещенных электричеством чуланчиках. Мне дали подержать пачку новых билетов ценностью в 10.000.000 долларов. Наконец я понял, почему золота и серебра нет в обращении; мне только тут объяснили эту странность. Оказывается, что Американец предпочитает грязные, отвратительные бумажонки металлу, находя их удобнее и практичнее. Зато бумажки эти, не так, как у нас, благодаря огромному количеству хранимого в казначействе благородного металла, ценятся больше золота и серебра. Из казначейства мы отправились в место служения добрейшего М[исте]ра Hyde'а. Он Директор какого-то тоже банкового учреждения и тоже водил меня по подвалам, показывая горы хранимых в них ценных бумаг. Были на Бирже, которая показалась мне несколько тише парижской. Hyde угощал нас лимонадом в местном кафе. Наконец мы опять по Elevated отправились домой.

Во все время этой интересной прогулки я чувствовал какую-то особенную, должно быть старческую, отвратительную усталость. Попавши домой, я должен был дописывать еще статейку (о Вагнере) для Miss Ivy. А в 5 часов я уже стремился к г. Виллиаму von Sachs. Он живет в огромном доме, в коем могут нанимать нумера лишь холостые мущины. Женщин в этот странный американский монастырь допускают лишь в качестве гостей. И самый дом, и квартира Sachs'а очень элегантны и изящны. у него я застал маленькое общество, которое постепенно увеличивалось, и нас набралось порядочно. Это был 5 o clock Tea. Играла пианистка Вильсон (вчера бывшая у меня), большая поклонница русской музыки, исполнившая, между прочим, прелестную серенаду Бородина. Отделавшись от приглашения, я провел вечер один, и, Боже, как это было приятно! Обедал в ресторане Гофмана, по обыкновению без всякого удовольствия. Прогуливаясь по дальнему Broadway, наткнулся на митинг социалистов, в красных шапках. Тут было, как я узнал на другой день из газет, 5.000 человек со знаменами, громадными фонарями и на них надписями вроде следующей: « Братья! Мы рабы в свободной Америке. Не хотим работать больше 8 часов! » Однако вся эта демонстрация показалась мне каким-то шутовством, да, кажется, так и смотрят на нее туземцы, судя по тому, что любопытных было мало и публика циркулировала совершенно по-будничному. Лег спать усталый телом, но несколько отдохнувший душой.

Waking late, I sat down to compose a small article for Miss Ivy. Reno appeared with the news that he had organised a cabin for me on the Fürst Bismarck [36] steaming off on the 21st. Lord, how far off that still is!!! I called on the genial Mayer, with whom I had lunch in an excellent Italian restaurant. We travelled Down Town on the Elevated. It was only then that I saw how Broadway comes to life at certain hours. Until now I had assessed this street by the portion of it closest to the hotel, which has little activity. But this is merely an insignificant part of its length of 7 versts [37]. The houses Down Town are gigantic to the point of absurdity; at any rate I refuse to understand how one could live on the 13th floor. Mayer and I climbed up to the roof of one of these houses, from which there was a magnificent view—but my head was spinning from looking down at the pavement of Broadway. Then Mayer procured permission for me to see the vaults of the public treasury [38], where hundreds of millions in gold, silver, new banknotes and security bonds are stored. Exceptionally obliging yet important officials guided us to these vaults, opening the monumental doors to this mysterious castle, with an equally mysterious spinning of metal knobs. Bags of gold rested like sacks of flour in a barn, in beautiful, clean, electrically-illuminated chambers. I was given a stack of new banknotes worth 10 million dollars to hold. Finally I understood why gold and silver are not in circulation; only now did this odd fact become apparent to me. It turns out that the American prefers dirty, horrible scraps of paper to metal, finding them more convenient and practical. But these notes are, unlike ours, worth more than gold and silver, thanks to the enormous amount of precious metal stored in the treasury. From there we went to the place of employment of the most generous Mister Hyde. He also happens to be the director of a bank [39], and took me through their basement too, showing me the mountain of securities stored in them. We went to the Exchange [40], which seemed somewhat quieter than the one in Paris. Hyde treated us to lemonade in the local café. Finally we took the Elevated home again.

Throughout this interesting journey I felt a peculiar sensation, which must be old age, a most horrible tiredness. Back home, I still had to finish writing the little article (on Wagner) for Miss Ivy. And at 5 o'clock I still had to seek out Mr William von Sachs. He lives in an enormous house, in which rooms are only rented out to unmarried men. Women are only allowed into this strange American monastery as guests. Both the house and Sachs's apartment are very elegant and tasteful, and there I found a small company, which gradually increased to a respectable number. This was 5 o'clock tea. The pianist Wilson (who was with me yesterday) played; she is a great admirer of Russian music, and performed, amongst other things, Borodin's delightful serenade [41]. Escaping various invitations, I spent the evening alone, and Lord it was nice! I dined at the Hoffman restaurant, as usual without any enjoyment whatsoever. Walking further along Broadway, I happened across a rally of Socialists in red caps. There were, as I learned from a newspaper the next day, 5000 people with banners, huge lanterns, and inscriptions on them like the following: "Brothers! We are slaves in free America. We do not want to work more than 8 hours!". However, this whole demonstration appeared to me to be ridiculous, and this, it seems, was also the view of the locals, given that there was little interest and the public continued about their everyday business [42]. I went to sleep tired in body, but somewhat content in soul.

Saturday 20 April/2 May 1891

В 10¼ часов был уже в Musik-Наll на репетиции. Она происходила уже в большом зале при шуме рабочих, стуке молотка, суете распорядителей. Расположен оркестр в ширину всей громадной эстрады, вследствие чего звучность скверная, неровная. Эти причины скверно действовали на мои нервы, и несколько раз я чувствовал приступы бешенства и желание со скандалом бросить все и убежать. Кое-как проиграл сюиту, кое-как марш, а фортепьянный концерт, вследствие беспорядка в нотах и усталости музыкантов, бросил в середине 1-ой части. Страшно усталый, вернулся домой, взял ванну, переоделся и отправился к Майеру. С ним опять завтракал в Итальянском ресторане. Дома спал. Пианистка von der Ohe пришла в 5 часов и сыграла мне концерт, столь неудачно репетированный утром. Писал к Направнику (ответ на милейшее его письмо). Обедал внизу с отвращением. Гулял по Broadway. Рано лег спать. Слава Богу, сон не покидает меня. By 10.15 I was at the Music Hall for a rehearsal. It had already begun in the large hall, amidst the noise of workers hammering and agitated staff. The orchestra is distributed across the whole width of the large stage, causing the sound to be poor and unbalanced. This had a detrimental effect upon my nerves, and several times I felt fits of rage, and wanted to abandon everything and storm out. We somehow played through the suite and the march, but as a consequence of a jumble in the parts and the exhaustion of the musicians we abandoned the piano concerto in the middle of the first movement. I was terribly tired, returned home, took a bath, changed clothes and went to see Mayer. We lunched at the Italian restaurant again. At home I fell asleep. The pianist von der Ohe [43] came at 5 o'clock and played my concerto, which had been so badly rehearsed in the morning. I wrote to Nápravník (replying to his most kind letter) [44]. I dined downstairs with displeasure. Walked along Broadway. Went to bed early. Thank God that sleep has not deserted me.

Sunday 21 April/3 May 1891

Депеша от Юргенсона: «Христос Bоскресе». На дворе дождь. Письма от Моди и Юргенсона. « Heт, только тот кто знал», что значит быть далеко от своих, знает цену письмам. Никогда еще и не испытывал ничего подобного. Меня посетил г. Наррайнов с женой. Он высокий, бородатый, полуседой человек, очень грязно одетый, жалующийся на болезнь спинного хребта, говорящий по-русски не без акцента, но хорошо; ругающий жидов (хотя сам очень смахивает на еврея); она—некрасивая англичанка (sic, не американка), ни слова не говорящая иначе, как по-английски. Она принесла ворох газет, указывая в них на статьи свои. Зачем эти люди приходили ко мне—я не знаю. Он спрашивал, сочинил ли я фантазию на Красный сарафан. На отрицательный ответ он заявил удивление и прибавил: « Странно! Тальберг сочинил, а вы нет! Вы должны это сделать как русский. Я вам пришлю фантазию Тальберга, и вы, пожалуйста, сделайте вроде его!» Насилу я спровадил этих странных гостей. В 12 часов за мной зашел von Sachs. Этот изящный маленький человечек, превосходно говорящий по-французски, отлично знающий музыку и очень ко мне ласковый,—едва ли не единственный человек в Нью-Йорке, общество которого мне не отяготительно и даже приятно. Мы пошли пешком через Парк. Этот парк, на месте которого еще не старый Майер помнит, как паслись коровы, теперь один из лучших парков в мире, хотя деревья сравнительно еще не стары. В это время года, с деревьями покрытыми свежею зеленью, с газоном, отлично выхоленным,—он имеет особенную прелесть. В 12½ мы по лифту взобрались на четвертый этаж колоссального дома, в квартиру г. Ширмера. Ширмер—здешний Юргенсон, т. е. обладатель наилучшего магазина и первоклассный издатель. Ему 63 г[ода], но на вид не более 50. Он в Америке с 12-тилетнего возраста и хотя очень обамериканился, но сохранил много немецких привычек и вообще остался в душе немцем. Он очень богат и живет не без роскоши. При нем живут симпатичные дочь его, М-с Whyte, с детьми и сын с женой. Жена с двумя младшими дочерьми живет уже 2-й год в Веймаре, куда он и старших детей посылал учиться, боясь, дабы они не перестали быть немцами. За обедом кроме меня и Сакса были здешняя знаменитость капельмейстер Зейдлы (Вагнерьянец) с женой, пианистка Adele aus der Ohe, которая будет на фестивале играть мой концерт, с сестрой и семья Ширмера. Обеду предшествовало угощение какой-то смесью из Виски, Биттера и лимона—необычайно вкусное. Обед был обильный и очень вкусный. Ширмер по Воскресеньям всегда обедает в 1 ч[ас] дня и любит при этом пропустить лишнюю рюмочку. Разговор сначала тяготил меня, но все семейство Ширмера, и особенно М[ис]с Whyte, так милы, просты и радушны, что в конце обеда мне стало легче. Капельмейстер Зейдль объявил мне, что в будущем сезоне они дают мою «Орлеанскую Деву». В 4 часа мне нужно было быть на репетиции. Меня довезли до Music Hall в карете Ширмера в сопровождении von-Sachs'а. Music Наll была сегодня впервые освещена и прибрана. Пока шла оратория Дамроша-отца Суламит, я сидел в ложе Carnegie. Потом спели скучную кантату Шютца: «Семь слов». Настала моя очередь. Мои хорики прошли очень хорошо. Довольно неохотно поехал я с фон-Саксом опять к Ширмеру, взявшему с меня обещание вернуться. Здесь я застал большое общество, приглашенное для того, чтобы видеть меня. Ширмер повел нас на крышу дома, в коем он живет. Огромный 9-ти этажный дом имеет крышу, устроенную так, что она представляет очаровательную и обширную прогулку с видами, открывающимися на все 4 стороны. Солнце в это время заходило, и нельзя описать всей роскоши величественного зрелища. Спустившись вниз, мы уже застали только интимный кружок, среди которого я, совершенно неожиданно, почувствовал себя очень приятно. A[dele] aus der Ohe сыграла весьма хорошо несколько пьес, а со мной концерт мой. В 9-м часу мы сели ужинать. В 10½ нас, т. е. меня, Сакса, aus der Ohe с сестрой, снабдили великолепными розами, спустили по лифту, посадили опять в карету Ширмера и развезли по домам. Надо отдать справедливость американскому гостеприимству; только у нас можно встретить нечто подобное. Message from Jurgenson: "Christ has risen" [45]. Outside it is raining. Letters from Modya and Jurgenson. "No, only he who has known" what it means to be far from his own, knows the value of letters [46]. I have never experienced anything like this before. I was visited by Mr Narraynov with his wife [47]. He is a tall, bearded, greying man, very grubbily dressed, suffering from a spinal complaint, who spoke in Russian, not without an accent, but well; he railed against the Jews (although he looks very Jewish himself); she is a plain English woman (sic, not American), who only spoke in English. She brought a pile of newspapers, with articles marked. I have no idea why these people came to see me. He asked whether I had composed a fantasia on the Red Sarafan [48]. When I replied in the negative, he expressed surprise and added: "That is strange! Thalberg wrote it, but you have not! As a Russian you must do it. I will send you Thalberg's fantasia, and you will please do something like it!" [49]. It was difficult to rid myself of these strange visitors. At 12 o'clock von Sachs came for me. This refined little gentleman [50], who speaks French fluently, has excellent knowledge of music, and is very considerate to me, is perhaps the only person in New York whose company I do not find onerous, and even pleasant. We walked through the Park. This park, the site of which is so modern that even Mayer, who is not old, can recall cows grazing there, is now one of the foremost parks in the world, although the trees are still not all that old. At this time of the year, with trees covered in lush greenery, and excellently-tended lawns, it is particularly delightful. At 12.30 we ascended in a lift to the fourth floor of a gigantic house, in which Mr Schirmer has his apartment [51]. Schirmer is the local Jurgenson, i.e. the owner of the finest store and a first-class publisher. He is 63 years old [52], but looks no more than 50. He came to America at 12 years of age, and although very Americanised, he retains many German customs, and has generally remained German at heart. He is very rich, and lives not without luxury. With him live his agreeable daughter, Mrs Whyte, and children, and his son with his wife. His wife and two younger daughters are in their 2nd year at Weimar, where he had also sent the older children to study, as he feared that they would no longer be German [53]. At dinner, besides myself and Sachs, there were the famous local conductor Seidl [54] (a Wagnerian) with his wife, the pianist Adele aus der Ohe, who will be playing my concerto at the festival, with her sister [55], and Schirmer's family. Dinner was preceded by refreshments, some mixture of whiskey, bitter and lemon, which was exceptionally delicious. Dinner was plentiful and very tasty. On Sundays Schirmer always dines at 1 o'clock, and likes to raise an extra glass. The conversation was tiresome for me at first, but the whole Schirmer family, and especially Miss Whyte, were so nice, informal and friendly, that I felt much easier by the end of dinner. The conductor Seidl declared to me that next season he would be giving my "Maid of Orleans". At 4 o'clock I needed to be at rehearsals. I was taken to the Music Hall in Schirmer's carriage, accompanied by von Sachs. The Music Hall was illuminated and orderly for the first time today. While Damrosch's father's oratorio "Sulamith" was on [56], I sat in Carnegie's box. Then they sang a tedious cantata by Schutz: "The Seven Words" [57]. It came to my turn. My little choruses went very well [58]. Rather reluctantly, I went with von Sachs to see Schirmer again, who had extracted from me a promise to return. There I found a large company, who had been invited to see me. Schirmer led us to the roof of the house in which he lives. The enormous 9-storey house has a roof configured to provide a fascinating and extensive walkway, with views that look out from all 4 sides. The sun was setting at this time, and it is impossible to describe the magnificence of this spectacle. Returning downstairs, we found ourselves only in an intimate circle, amongst whom I, wholly unexpectedly, I found it very pleasant. Adele aus der Ohe played some pieces exceedingly well, and played through my concerto with me. At 9 o'clock we sat down to supper. At 10.30 we, i.e. myself, Sachs, Aus der Ohe and her sister, having been provided with magnificent roses, descended in the lift, and were put back into Schirmer's carriage, and taken to our homes. One must give due credit to American hospitality: only in our homeland might we might encounter anything similar.

Monday 22 April/4 May 1891

Получил письма от Коли Конради, Annette, Сапельникова, Конюса. Чай пил у себя. Визит г. Ромейко, обладателя конторы вырезок из газет. Вероятно, он тоже из наших анархистов, подобно вчерашним двум таинственным русским, разговаривавшим со мной на репетиции. Писал письма и дневник. Зашедши за Майером, поехал с ним по Elevated в Down-Town. Зашли за Hyde, который повел нас завтракать в Down-Town-Club. Сначала он, подняв нас по лифту невероятно высоко, показал помещение 5 адвокатов и библиотеки законов служащих при их Trust Company. Down-Town-Club есть нечто иное, как превосходнейший ресторан, в который, однако, не пускают никого, кроме членов клуба. Все это коммерческие люди, которым далеко до дому, и поэтому они там кушают свой lunch. После превосходного завтрака я пошел по Броадвею пешком, увы, с Майером. Этот добрейший немец никак не может понять, что его жертвы ради меня излишни и даже тяжки для меня. Что за удовольствие было бы одному пройтись! Но Майер готов пренебречь своими сложными занятиями, лишь бы только не оставлять меня одного. Итак, несмотря на мои уговаривания поехать домой и заниматься делом, он тащился со мной 1½ часа пешком! Вот прогулка, которая может дать понятие о длине Броадвея. Мы шли 1½ часа, а прошли едва только треть этой улицы!!! Освежившись в туалетной комнате, отправились в Chikering-Hall на концерт знаменитого Английского певца Сантлея. Знаменитый певец оказался старичком, очень в такте, очень бесцветно исполнявшим арии и романсы по-английски, с английским произношением и английской прямолинейностью и аршинностью. Был приветствован разными критиками, в том числе тем Финком, который зимой писал мне восторженно о Гамлете. Не дождавшись конца концерта, отправился домой, где мне предстояло заняться с A[dele] aus der Ohe моим ф[орте]п[ианным] концертом. Она явилась с сестрой, и я указал ей разные нюансы, подробности и тонкости, в коих ее сильная, чистая и блестящая игра нуждалась, судя по вчерашнему, несколько топорному исполнению. Интересные подробности сообщил мне Рено про американскую карьеру Aus der Ohe. Она приехала сюда 4 г[ода] тому назад без гроша денег, но заручившись приглашением сыграть концерт Листа (коего она ученица) в симфоническом Обществе. Игра ее понравилась; посыпались отовсюду приглашения, везде ее сопровождал огромный успех; в течение 4-х лет она слонялась из города в город по всей Америке, и теперь у нее капитал в полмиллиона марок!!!! Вот какова Америка! Едва успел по уходе ее переодеться во фрак и отправиться на обед к Рено. Я шел пешком и нашел без затруднения. На этот раз мы обедали в семейном кружке. Только после обеда приходил Дамрош. Я играл с милой Алисой в 4 руки. Вечер прошел довольно приятно. Рено проводил меня до трамвая. Стало вдруг очень холодно. I received letters from Kolya Konradi, Annette, Sapelnikov, Konyus. I drank tea by myself. I was visited by Mr Romeike, owner of a newspaper cuttings service [59]. He is probably one of our anarchists as well, like the two mysterious Russians who had a conversation with me at yesterday's rehearsals. I wrote letters and my diary. Then Mayer came for me, and I went with him on the Elevated to Down Town. We called on Hyde, who would be taking us to lunch at the Down-Town Club [60]. First he took us to an improbable height in the lift, and showed us the premises occupied by 5 lawyers and law library employees of his Trust Company. The Down-Town Club is nothing other than a most excellent restaurant, in which, however, no-one other than members of the club are permitted. All of these are persons in commerce, who are far from home, which is why they eat their lunch here. After an excellent lunch I went for a walk along Broadway, alas, with Mayer. This good-natured German cannot understand that his sacrifice for my sake is unnecessary, and even onerous for me. How enjoyable it would be to walk alone! But Mayer is prepared to neglect his business duties in order that I ought not to be left alone. And so, despite my pleading that he should go home and deal with his business affairs, he trailed around with me on foot for an hour-and-a-half! Such a walk might give one an idea of the length of Broadway. We walked for 1½ hours, and barely covered one third of this street!!! After refreshing myself in the toilet room, we made our way to the Chickering Hall [61] for a concert by the famous English singer Santley [62]. The famous singer has become an old man, performing, very strictly to the bar, arias and songs in English, with English articulation, and English bluntness and stiffness. I was greeted by various critics, including Finck [63], who had written to me enthusiastically during the winter about Hamlet. Without waiting for the end of the concert I went home, where I had to confer with Adele aus der Ohe regarding my piano concerto. She appeared with her sister, and I indicated to her the various nuances, details and niceties, which her strong, clear and brilliant playing was in need of, judging by yesterday's somewhat clumsy execution. Reno told me some interesting details about Aus der Ohe's American career. She came here penniless 4 years ago, but secured an invitation to play a concerto by Liszt (of whom she was a pupil) at the Symphonic Society. Her playing was well received; invitations poured in from all quarters, and enormous success accompanied her everywhere; over the course of 4 years she toured from town to town throughout America, and she now has earned half a million marks!!! [64] Such is America! After she left I barely had time to change into my tail coat and set out for dinner at Reno's. I went on foot, and found it without difficulty. On this occasion we dined with the family circle. It was only after dinner that Damrosch came. I played a 4-hand duet with dear Alison. The evening passed quite pleasantly. Reno accompanied me to the tram. It suddenly became very cold.

Tuesday 23 April/5 May 1891

Слуга Макс, подающий мне по утрам чай, провел все свое детство в Нижнем Новгороде и учился в тамошней школе. С 14-летнего возраста он жил то в Германии, то в Нью-Йорке. Теперь ему 32 года, и русский язык он забыл настолько, что выражается с большим трудом, но большинство обыденных слов знает. Мне очень приятно бывает говорить с ним немножко по-русски. В 11 часов явился пианист Руммель (старый Берлинский знакомый) все с тем же приставанием дирижировать в его концерте 17 -го числа, по поводу чего однажды он уже был у меня. Приходил журналист, очень любезный и ласковый. Он спрашивал, нравится ли моей супруге пребывание в Нью-Йорке? Этот вопрос мне уже нередко предлагали. Оказывается, что на другой день после моего приезда в некоторых газетах было сказано, что я приехал с молоденькой и хорошенькой женой. Произошло это оттого, что два репортера видели, как я садился в карету с Алисой Рено у пароходной пристани. Завтракал внизу в отеле. Гулял по Броадвею. Зашел в рекомендованный мне Венский кафе, но имел несчастье натолкнуться на капельмейстера Зейдля, и пришлось беседовать с ним,—а мне было не до беседы. Я волновался по поводу предстоявшего первого появления на вечернем концерте перед 5-тысячной публикой. Возвратившись домой, имел крайнее неудовольствие принять ворвавшегося ко мне M[onsieur]r Buso (один из французских пароходных приятелей). Он сидел бесконечно долго, имея напускной, грустный вид и как бы ожидая, что я спрошу, почему он расстроен. Когда я наконец предложил ему этот вопрос, то Buso рассказал, что у него вчера в Central-Park украли все деньги и что он пришел просить у меня 200 фр[анков]. А богатый отец? а миллиарды пробок, которые фабрикуются и рассылаются по всему миру? Все эти россказни его, значит, вздор? Я объявил ему, что теперь денег не имею, но, может быть, дам в конце недели. Очень все это подозрительно, и я начинаю думать, что не он ли стянул мой кошелек на пароходе? Нужно будет посоветоваться с Рено. В 7½ за мной зашел зять Рено. В переполненном каре мы доехали до Music-Hall. Освещенная и наполненная публикой, она имеет необыкновенно эффектный и грандиозный вид. Я сидел в ложе с семейством Рено. Началось с того, что Рено произнес речь (по поводу чего бедняга ужасно накануне волновался). После него пели национальный гимн. Затем пастор говорил длинную, как говорят, необыкновенно скучную речь в честь устроителей здания, и особенно Carnegie. После того исполнена очень хорошо Увертюра к Леноре. Антракт. Сошел вниз. Волнение. Моя очередь. Приняли очень шумно. Марш прошел прекрасно. Большой успех. Остальную часть концерта слушал в ложе Hyde'а. «Te Deum» Берлиоза скучноват; только в конце я испытал сильное удовольствие. Рено увлекли меня к себе. Импровизированный ужин. Спал как убитый. The waiter Max, who provides me with morning tea, spent all his childhood in Nizhny Novgorod and studied at the school there. From the age of 14 he lived in Germany, then in New York. Now, aged 32 years, he has forgotten so much of the Russian language that he expresses it with great difficulty, but he knows most commonplace words. I was very pleased to be able to speak a little Russian with him. At 11 o'clock the pianist Rummel (an old acquaintance from Berlin) appeared, pressing me all the while to conduct at his concert on the 18th, which was the sole reason for his coming today [65]. A journalist came, who was very friendly and considerate. He asked whether my wife was enjoying her stay in New York? This question has often been put to me. It transpires that the day after my arrival some of the newspapers reported that I had arrived with a young and pretty wife. This occurred because two reporters saw me seated in the carriage at the steamer jetty with Alice Reno. I had lunch downstairs in the hotel. I walked along Broadway. I called in a Viennese café that had been recommended to me, but had the misfortune to come across the conductor Seidl, and was forced to talk with him, although I was not in the frame of mind for conversation. I was anxious about my impending first appearance at the evening concert before an audience of five thousand. Returning home, I was extremely unhappy to be pounced on by Monsieur Buso (one of my French steamship companions). He sat for an interminably long time, assuming a sad expression, in anticipation that I should enquire why he was upset. When I eventually put this question to him, Buso told a story about how all his money had been stolen yesterday in Central Park, and that he had come to ask me for 200 francs. What about his rich father? The millionaire whose corks are manufactured and distributed throughout the world. Does this mean that all his tales were nonsense? I told him that I had no money now, but perhaps I would have something to give him at the end of the week. All this is very suspicious, and I am starting to wonder if it was he who stole my wallet on the steamer. I need to consult with Reno. At 7.30 Reno's son called for me. In a crowded carriage we reached the Music Hall. Illuminated and packed with the public, it made an exceptionally striking and grandiose impression. I sat in a box with Reno's family. Proceedings began with Reno delivering a speech (about which the poor man had been terribly worried beforehand). After this the national anthem was sung [66]. Then a pastor [67] gave a long and, it was said, exceptionally tedious speech in honour of the founders of the building, and especially Carnegie. After this there was a very good performance of the Overture to Leonore [68]. Interval. I went downstairs. Excitement. My turn came. I was received very noisily. The march went off splendidly [69]. A great success. I listened to the rest of the concert from Hyde's box. Berlioz's "Te Deum" was rather tedious [70]; it was only at the end that I really began to enjoy it. Reno dragged me to his place for an impromptu dinner. I slept like a dead man.

Wednesday 24 April/6 May 1891

«Tschaikovsky is a tall, gray well built interesting man, well on the sixty (?!!). He seems a trifle embarassed, and responds to the applause by a succession of brusque and jerky bows. But as soon as he grips the baton his self confidence returns». Вот что я прочел сегодня в Herald. Меня злит, что они пишут не только о музыке, но и о персоне моей. Терпеть не могу, когда замечают мое смущение и удивляются моим « brusque and jerky bows».

На репетицию отправился в 10½ час[ов] пешком. Насилу нашел с помощью рабочего вход в залу. Репетиция прошла очень хорошо. По окончании сюиты музыканты кричали что-то вроде «hoch». Весь облитый потом, должен был беседовать с M[ada]me Рено, ее старшей дочерью и двумя другими дамами. У Рено в Office. Пароходный билет, инструкция касательно поездки в Филадельфию и Бостон. Переодевшись, поспешил к Майеру, где меня ожидал Руммель целых 1½ часа, чтобы проиграть 2-ой концерт. Однако мы его не играли, а вместо того я упражнялся в красноречии, т. е. доказывал, что мне нет никакого основания принимать его предложение дирижировать в каком-то концерте 17-го числа даром. Завтракали с Майером в Итальянском ресторане. Дома спал. В 7-ом часу неожиданно явился милый П. С. Боткин из Вашингтона. Он приехал нарочно для концерта. В 7½ за мной заехали Hyde и жена. Второй концерт. Шла оратория «Илия» Мендельсона. Прекрасная, но несколько растянутая вещь. В Антракте был таскаем по ложам к различным здешним тузам. Карнеги (симпатичный миллионер, основатель Musik-Hall) зовет обедать к себе в Воскресенье, но я принять [предложение] не мог, ибо должен на весь день ехать к М[исте]ру Holls за город. Домой, отделавшись от всех, пошел пешком. Ужинал в ресторане внизу. Письма от Моди и Коли—брата. Сильный пожар где-то.

"Tschaikovsky is a tall, gray well built interesting man, well on the sixty (?!!). He seems a trifle embarrassed, and responds to the applause by a succession of brusque and jerky bows. But as soon as he grips the baton his self confidence returns". This is what I read today in the Herald [71]. It makes me angry that they not only write about music, but about me personally. I cannot bear it when they comment on my embarrassment, and marvel at my "brusque and jerky bows".

I walked to the rehearsal at 10.30. I struggled to find the entrance to the hall with the assistance of an employee. At the end of the suite, the musicians shouted something resembling "hoch". Drenched all over in perspiration, I then had to converse with Madame Reno, her eldest daughter and two other ladies. With Reno in the Office. The steamship ticket, instructions regarding the journey to Philadelphia and Boston [72]. After changing clothes, I hurried to Mayer's, where Rummel had been waiting a whole hour-and-a-half to play through the 2nd concerto for me. However, we did not play it, and instead I exercised my oratorical skills, i.e. I argued that there was no reason whatsoever why I should accept his proposal to conduct some concert on the 17th for nothing. I lunched with Mayer at the Italian restaurant. At home I slept. At 7 o'clock dear P. S. Botkin from Washington appeared unexpectedly. He had come specifically for the concert. At 7.30 Hyde and his wife came for me. At the second concert Mendelssohn's oratorio "Elijah" was performed [73]. A splendid, but somewhat long-winded piece. During the interval I was led through the boxes to meet various big-wigs. Carnegie (the agreeable millionaire and founder of the Music Hall) invited me to lunch on Sunday, but I could not accept, because I was due to be out of the city all day with Mr Holls [74]. After ridding myself of everyone, I went home on foot. I had supper in the restaurant downstairs. Letters from Modya and my brother Kolya. There was a serious fire hereabouts.

Thursday 25 April/7 May 1891

51 год. Страшно волнуюсь в утро этого дня. В 2 часа предстоит концерт с сюитой. Удивительная вещь этот своеобразный страх. Уж сколько раз этой самой сюитой я дирижировал! Идет она прекрасно; чего бояться? А между тем я невыносимо страдаю!

Страдания мои шли все crescendo. Никогда я, кажется, так не боялся. Не оттого ли это, что здесь обращают внимание на мою внешность и что моя застенчивость тут даст себя знать? Как бы то ни было, но, переживши несколько тяжелых часов, особенно последний, когда в ожидании выхода пришлось вести разговоры с Fr[au] Millke и т. п.. Я наконец вышел, был опять превосходно принят и произвел, как говорится в сегодняшних газетах, сенсацию. После сюиты сидел в кабинете Рено и давал аудиенции репортерам (о эти репортеры!), между прочим, очень известному Жаксону. Заходил в ложу к M[ada]me Рено, приславшей мне в это утро массу цветов, точно предчувствуя, что сегодня день моего рождения. Чувствовал необходимость остаться одному, и поэтому, продравшись сквозь толпу дам, окружавших меня в коридоре и пучивших на меня глаза, в коих я невольно и с удовольствием читал восторженное сочувствие, отказавшись от приглашений семейства Рено, я побежал домой. Здесь написал записку Боткину, что не могу, согласно обещанию, с ним обедать; затем, облегченный и, насколько могу, счастливый, отправился фланировать, обедать, заходить в кафе, словом, предаваться наслаждению молчания и одиночества. Очень рано лег спать.

51 years old [75]. In the morning I was terribly worried about this day. At 2 o'clock I had to conduct the concert with the suite. This particular fear is a extraordinary thing. How many times have I conducted this self same suite! It goes splendidly; why am I afraid? And yet I suffer unbearably!

My sufferings built to a crescendo. I do not believe that I have ever been so afraid. Is it because people here are paying attention to my appearance, and my shyness will be noticed by everyone? Be that as it may, I endured several distressing hours, especially the last, when while awaiting my entrance I had to conduct conversations with Frau Mielke [76] and others. I finally emerged, was again received superbly and produced, according to today's newspapers, a sensation [77]. After the suite I sat in Reno's office and gave audience to reporters (oh these reporters!), including the very famous Jackson [78]. I called at Madame Reno's box, who this morning sent me many flowers, having correctly deduced that today was my birthday. I felt the need to be alone and consequently broke through the crowd of ladies surrounding me in the hallway, and in whose gazes I could not help but read enthusiastic sentiments, and declining an invitation from the Reno family, I ran home. Here I wrote a note to Botkin that I could not fulfil my promise to dine with him; then, as free and happy as the circumstances would allow, I went for a stroll, had dinner, went into a café, and in short, wallowed in the delights of silence and solitude. I went to bed very early.

Friday 26 April/8 May 1891

Начинаю затрудняться относительно времени для писем и этого дневника. Осаждают посетители: репортеры, композиторы, авторы либретто, из коих один старичок, принесший мне оперу Wlasta, очень тронул меня рассказом о смерти единственного сына, а главное, целые вороха писем со всех концов Америки с просьбой автографа,—на которые я очень добросовестно отвечаю. Был на репетиции фортеп[ианного] концерта. Сердился на Дамроша, который, забирая все лучшее время, отдает мне остатки репетиции. Однако репетиция прошла благополучно. Переодевшись дома, завтракал один в 3-ем часу. Был у Кнабе. Он с Майером был у Мартинелли (где я их застал с компанией за шампанским); благодарил их обоих за превосходный подарок, сделанный вчера (статуя свободы). Как-то только пропустят в россии эту штуку? Поспешил домой. Посетители без конца, в том числе две русские дамы. Первая из них: г[оспо]жа Мак-гахан, вдова знаменитого корреспондента во время войны 1877 г., сама состоящая корреспонденткой Русских Ведомостей и Северного Вестника. Так как впервые мне пришлось разговориться по душе с русской женщиной,—то случился скандал. Вдруг подступили слезы, голос задрожал, и я не мог удержать рыданий. Выбежал в другую комнату и долго не выходил. Сгораю от стыда, вспоминая этот неожиданный пассаж. Другая дама—Г[оспо]жа Нефтель, говорившая про своего мужа, доктора Нефтеля, так, как будто все должны знать, кто он. Но я не знаю. Был также г. Вейнер, президент Общ[ества] камерной музыки (с флейтой), с коим я переписывался из Тифлиса. Немного спал перед концертом. Хорики прошли хорошо, но если бы я меньше конфузился и волновался, прошли бы лучше. Сидел в ложах у Рено и у Hyde во время исполнения прекрасной оратории Дамроша-отца: Sulamith. На ужин к Дамрошу мы шли пешком с Рено и Карнеги. Этот маленький архимиллионер ужасно благоволит ко мне и все толкует о приглашении на будущий год. У Дамроша очень оригинальный ужин: мущины пошли к столу одни, а бедные дамы остались невдалеке. Ужин был обильный, но кухня американская, т. е. необыкновенно противная. Пили много шампанского. Я сидел рядом с хозяином и с концертмейстером Данрейтером. Говоря с ним про брата его, я в течение целых двух часов должен был казаться или сумасшедшим, или отчаянным лгуном. Он раскрывал рот от удивления и недоумевал. Оказалось, что я смешал в своей памяти Данрейтера пианиста с Гартвингсоном-пианистом. Моя рассеянность делается несносна и, кажется, свидетельствует о моей старости. Между прочим, все ужинавшие были удивлены, когда я сказал, что мне вчера минуло 51 г[од]. Карнеги особенно удивлялся; им всем казалось (кроме знавших мою биографию), что мне гораздо больше. Не постарел ли я за последнее время? Весьма возможно. Я чувствую, что что-то во мне расклеилось. Довезли меня в карете Карнеги. Под впечатлением разговоров о моей старообразности, всю ночь видел страшные сны [...]. По гигантскому каменному скату я неудержимо катился в море и уцеплялся за маленький уголок какой-то скалы. Кажется, все это отголосок вечерних разговоров о моей старости.

Г. Ромейко присылает мне ежедневно ворохи газетных вырезок обо мне. Все они без исключения хвалебны в высшей степени. 3-ю сюиту превозносят до небес, но едва ли не еще больше—мое дирижированье. Неужели я в самом деле так хорошо дирижирую? Или Американцы пересаливают?!!!

It is beginning to become difficult to find the time for letters and this journal. I am besieged by visitors: reporters, composers, libretto authors, including one elderly man who brought me his opera Wlasta and moved me very much with a story about the death of his only son; but above all there are whole piles of letters from all corners of America with requests for autographs, which I answer very nicely. I was at the rehearsal of the piano concerto. I was angry at Damrosch, who takes all the best times for himself, leaving me the remnants for rehearsals. However, the rehearsal went fine. Having changed clothes at home, I had lunch alone at 3 o'clock. I went to Knabe's [79]. He and Mayer were at Martinelli's [80] (where I met them with a group drinking champagne); I thanked them both for the superb gift they had given me yesterday (the Statue of Liberty). Just how can I smuggle this thing into Russia? [81] I hurried home. There were endless visitors, including two Russian ladies. The first of them, Mrs MacGahan [82], was the widow of a famous reporter during the war of 1877, and is herself a correspondent for the Russian Gazette and the Northern Herald. As this was my first opportunity here to have a heartfelt conversation with a Russian woman, something shameful occurred. Tears suddenly came into my eyes, my voice trembled, and I was unable to prevent myself from sobbing. I ran into another room, and did not emerge for some time. It burns me with shame to recollect this unexpected incident. The other lady—Mrs Neftel—spoke about her husband, Doctor Neftel, as though everyone should know who he was [83]. But I did not know. There was also Mr Weiner, president of a chamber music society (with a flute), with whom I had corresponded from Tiflis [84]. I slept a little before the concert [85]. The little choruses went well, but would have gone better had I not been so flustered and nervous. I sat in boxes with Reno and with Hyde during the performance of Damrosch's father's splendid oratorio Sulamith. I walked to supper at Damrosch's with Reno and Carnegie. This little multi-millionaire is terribly indebted to me, and is forever talking about my invitation for next year. Supper at Damrosch's was very original: the men went to the table by themselves, while the poor ladies were left nearby. Supper was plentiful, but the cuisine was American, i.e. exceptionally unpleasant. Much champagne was drunk. I sat next to the host and to the conductor Dannreuther [86]. During the whole two hours I spent talking with him about his brother, he must either have thought be mad or a desperate liar. He repeatedly gasped with surprise and appeared perplexed. It turned out that in my memory I had confused the pianist Dannreuther with the pianist Hartvigson. My absent-mindedness is becoming intolerable, and is indicative of my advancing age. Incidentally, everyone at dinner was surprised when I said that I had turned 51 years yesterday. Carnegie was particularly astonished: they all thought (except those familiar with my biography) that I was far older. Have I grown so old recently? Very probably. I feel that something within me is falling apart. I was driven home in Carnegie's carriage. Still affected by the discussion about my old age, all night I had terrible dreams [...] [87]. I was tumbling uncontrollably down a cliff face into the sea, clinging fast to a tiny ledge. I believe that all this was an echo of the evening's discussion about my age.

Every day Mr Romeiko sends me piles of newspaper cuttings about myself. All of them, without exception, are laudatory to the highest degree. The 3rd Suite was praised to the skies, and my conducting even more so. Am I really such a good conductor? Or are these Americans exaggerating?!!!

Saturday 27 April/9 May 1891

Погода сделалась тропическая. Макс, милейший немец из Нижнего Новгорода, устроил теперь мою квартиру так, что она вышла идеально удобна. Нет сомнения, что нигде в Европе нельзя иметь столь безусловный комфорт и покой в гостинице. Он прибавил 2 стола, вазы для массы присылаемых цветов и расставил иначе мебель. К сожалению, это как раз перед началом моих странствований. Вообще курьезную разницу констатирую я в обращении со мной всех служащих при гостинице в начале пребывания и теперь. Сначала ко мне относились с той холодностью и несколько обидным равнодушием, которые граничат с враждебностью. Теперь все улыбаются, все готовы бежать за тридевять земель по первому моему слову, и даже состоящие при лифте молодые люди при каждом моем путешествии вверх или вниз заговаривают о погоде. Но я далек от мысли, что все это результат начаев, которые я раздаю довольно щедро. Нет, кроме того, всяческая прислуга очень бывает благодарна, когда к ней относятся дружески.

Посетили меня М-ры Mowson и Smith представители Composer's-Club, собирающиеся дать вечер, посвященный моим произведениям. Милая M[i]ss Whyte прислала мне такое обилие чудных цветов, что, за недостатком ваз и места, я должен был подарить их Максу, пришедшему в полный восторг, ибо жена его их обожает. Посетил меня также скрипач Ритцель, приходивший за портретом и рассказывавший, как меня полюбили оркестровые музыканты. Очень это меня тронуло. Переодевшись, пошел к Майеру с тем большим портретом. Оттуда к Ширмеру, а оттуда стремительно в Music-Hall, где предстояло последнее появление перед публикой. Эти визиты перед концертом показывают, как я мало волновался на сей раз. Почему? решительно не знаю. В Артистической комнате познакомился с певицей которая пела вчера мой романс: «И больно u сладко». Чудесная певица и милая женщина. Концерт мой, в отличном исполнении Adele aus der Ohe, прошел великолепно. Энтузиазм был, какого и в России никогда не удавалось возбуждать. Вызывали без конца, кричали "upwards", махали платками—одним словом, было видно, что я полюбился и в самом деле Американцам. Особенно же ценны были для меня восторги оркестра. Вследствие жары и обильного пота от нее и от махания палкой,—был не в состоянии остаться в концерте и, к сожалению, наслышан сцены из Парсиваля. Дома взял ванну и переоделся. Завтракал (или обедал) в 5 часов у себя внизу. На последнем вечернем концерте фестиваля сидел поочередно в ложах у Carnegie, Hyde, Holls и Reno. Исполнена была целиком оратория Генделя «Израиль в Египте», и исполнение было отличное. В середине концерта овация архитектору здания. После концерта пошли с Дамрошем на ужин к von Sachs'у. Этот роскошный ужин был дан в Manhattan-Club. Здание грандиозное и роскошное. Мы сидели в отдельной зале. Хотя кухня этого клуба славится, но она показалась мне все-таки противною. На изящной виньетке меню был написан для каждого из приглашенных отрывочек из какого-нибудь моего сочинения. Гости кроме меня и Дамроша были пианист von Stucken, венгерец Korbay, Рудольф Ширмер, брат фон-Sachs'а и, наконец, весьма знаменитый, весьма уважаемый и любимый Шурц. Шурц, друг Кошута, Герцена и Мазини, бежал из Германии в [18]48 г[оду]. Мало-помалу он составил себе громадное имя и достиг сенаторства. Человек действительно очень умный, образованный и интересный. Он сидел рядом со мной и много говорил про Толстого, Тургенева и Достоевского. Ужин вообще прошел очень весело, и не было недостатка в изъявлениях мне сочувствия. Мы разошлись в 2 часа. Венгерец Korbay проводил меня до отеля.

The weather has become tropical. Max, the most kind German from Nizhny Novgorod, has arranged my apartment so that it is now perfectly convenient. Certainly nowhere in Europe could be so indisputably comfortable and tranquil as this hotel. He has added 2 tables, imported many flowers, and re-arranged the furniture. Unfortunately this is just before the start of my travels. In general there is a curious contrast between the way all the staff of the hotel behaved towards me at the start of my visit, and now. At first I was treated with cold and somewhat offensive indifference, that bordered on hostility. Now everyone smiles, and everyone is prepared to run anywhere at my first utterance, and even the young people who operate the lift have begun to start a conversation about the weather whenever I ride up or down. But I am far from imagining that all this is the result of the gratuities that I distribute quite generously. No, on the contrary, service staff are usually very grateful to be treated amicably.

I was visited by Messrs Mowson and Smith, representatives of the Composer's Club, who are intending to have an evening dedicated to my works. Dear Miss Whyte sent me such an abundance of wonderful flowers that, for want of space or vases, I had to give them to Max, who was completely delighted because his wife adores them. I was also visited by the violinist Rietzel [88], who had come for a portrait, and told me how the orchestral musicians were fond of me. This touched me very much. After changing my clothes, I went to see Mayer with a large portrait. Thence on to see Schirmer, and from there to the Music Hall, where I was due to make my last appearance before the public. Such visits before the concert demonstrate how little I am worried this time. Why? I really do not know. In the dressing room I became acquainted with the singer who yesterday sang my romance "Bitterly and Sweetly" [89]. She is a wonderful singer and a nice woman. My concerto, in an excellent performance by Adele aus der Ohe, went magnificently. I have never managed to rouse such enthusiasm in Russia. I was called for endlessly, with cries of "upwards" and waving of handkerchiefs—in short, it was evident that I am indeed loved by the Americans. The orchestra's enthusiasm was especially precious to me. As a result of the heat and my profuse perspiration from waving the baton around, I was not able to remain at the concert, and, unfortunately, missed hearing a scene from Parsifal [90]. At home I took a bath and dressed. I had lunch (or dinner) at 5 o'clock downstairs by myself. On the last evening concert of the festival, I sat in turn in the boxes of Carnegie, Hyde, Holls and Reno. The whole of Handel's oratorio "Israel in Egypt" was performed excellently. In the middle of the concert there was an ovation for the architect of the building. After the concert I went with Damrosch for supper with von Sachs. This sumptuous meal was given in the Manhattan Club [91]. The building is grandiose and luxurious. We sat in a private room. Although the cuisine of this club is renowned, I still found it unpleasant. Vignettes with extracts from some of my works were elegantly inscribed on the menu for each of those invited. The guests, besides myself and Damrosch, were the pianist von Stucken [92], the Hungarian Korbay [93], Rudolph Schirmer [94], von-Sachs's brother [95], and, finally, the exceedingly famous, exceedingly respected and beloved Schurz [96]—a friend of Kossuth [97], Herzen [98] and Mazzini [99], who had to flee from Germany in 1848. Little by little he made a great name for himself, and became a senator. This was indeed a very intelligent, well-educated and interesting person. He sat beside me and talked a great deal about Tolstoy, Turgenev and Dostoyevsky. It was generally a most enjoyable supper, and there was no shortage of affection expressed for me. We parted at 2 o'clock. The Hungarian Korbay guided me back to the hotel.

Sunday 28 April/10 May 1891

Это был очень трудный и тяжелый день. Утром я был осажден посетителями. Кого только не было! И учтивый, интересный г. Corbay, и молодой, очень красивый композитор Клейн, и von-Sachs, и пианистка Friend с золотом в зубах, и г. Суро с женой-красавицей, докторшей прав, и я не помню еще кто. Был доведен просто до бесчувствия. В 1 ч[ас] вышел, чтобы посетить нигилиста Штарка-Столешникова, но он живет столь далеко и жара была так ужасна,—что пришлось отложить. Зашел к Гофману и там встретил г. Парриса, пароходного спутника, того, что снабжал меня папиросами. Он ненавидит Америку и только и помышляет об отъезде. Оттуда поспешил на lunch к доктору Нефтель. Едва успел вовремя дойти. Докт[ор] Нефтель оказывается русским или по крайней мере воспитывавшимся в России. Жена его, как я наконец узнал, княжна Грузинская, двоюродная сестра Егора Ивановича. Они в Америке живут с 1860 г. Ездят часто в Европу, но в России с тех пор не были. Почему они ее избегают—неловко было расспрашивать. Оба страшные патриоты, любят Россию настоящей любовью. Муж мне более по душе, чем жена. Что-то мягкое, доброе, милое и искреннее чувствуется в каждом не без труда произносимом русском слове и в каждом ленивом движении усталого и несколько печального старика. Про Россию он все время говорил в том смысле, что деспотизм и чиновническая администрация мешают ей стать во главе человечества. Эту мысль он повторял с разными вариациями бесчисленное число раз. Жена его—тип бойкой московской барыни. Хочет казаться умной и самостоятельной, но, в сущности, кажется, ни ума, ни самостоятельности нет. Очень любят оба музыку и хорошо ее знают. Нефтель когда-то и чем-то в сфере медицины прославился, и в Нью-Йорке его очень уважают. Мне кажется, что он вольнодумец, когда-то навлекший на себя гнев правительства и благовременно скрывшийся из России; но по-видимому, теперешний либерализм его очень далек от нигилизма и анархизма. Оба несколько раз повторяли, что они с здешними нигилистами не якшаются. Позавтракав у них (в 3-ем часу!!!), побежал (ибо здесь за неимением извозчиков приходится все бегать) к В. Н. Мак-Гахан. Если Нефтели живут, можно сказать, роскошно, то обстановка этой корреспондентки русских газет и журналов совсем студенческая. Она живет в Boarding Room, т. е. в чистеньком меблированном доме, где внизу у всех общая гостиная и общая столовая, а в верхних этажах жилые комнаты. У нее я застал очень странного русского молодого человека Грибоедова, говорящего совершенно ломаным русским языком, но по-французски и английски в совершенстве. Внешность он имеет современного дэнди и немножко ломается. Позднее появился известный скульптор Каменский, не знаю отчего уже 20 лет в Америке проживающий. Он старик, с глубоким шрамом на лбу, болезненный и довольно на вид жалкий. Поставил меня в тупик, попросив рассказать все, что я про теперешнюю Россию знаю. Я совсем потерялся было перед великостью этой задачи, но, к счастью, Варвара Николаевна заговорила о моих музыкальных делах, а затем я посмотрел на часы и увидел, что пора бежать домой и переодеваться для обеда у Carnegie. По случаю Воскресенья все кафе закрыты. Так как это единственные места, где можно: 1) купить папирос и 2) исполнить малую нужду природы, а я в том и другом чрезвычайно нуждался, то можно себе представить, как велики были мои страданья, пока наконец я добежал до дому. Остатки английского пуританизма, проявляющегося в таких вздорных мелочах, как, напр[имер], в том, что иначе как обманом нельзя достать рюмку виски или стакан пива по Воскресеньям, очень возмущают меня. Говорят, что законодатели, издавшие этот закон в Нью-Йоркском Штате, сами страшные пьяницы. Едва успел переодеться, и в карете (за которой пришлось посылать и очень дорого заплатить) доехали до Carnegie. Архи-богач этот живет, в сущности, нисколько не роскошнее, чем другие. Обедали супруги Рено, супруги Дамрощ Архитектор Musik-Hall с женой, неизвестный господин и толстая приятельница M[adam]e Дамрош. Я опять сидел рядом с этой очень аристократической и изящной на вид дамой. Carnegie, этот удивительный оригинал, из телеграфных мальчишек обратившийся с течением лет в одного из первых американских богачей, но оставшийся простым, скромным и ничуть не подымающим носа человеком,—внушает мне необыкновенную симпатию, может быть, оттого, что и он преисполнен ко мне сочувствия. В течение всего вечера он необыкновенно своеобразно проявлял свою любовь ко мне. Хватал меня за руки, крича, что я некоронованный, но самый настоящий король музыки, обнимал (не целуя: здесь никогда мужчины не целуются), выражая мое величие, поднимался на цыпочки и высоко вздымал руки и, наконец, привел все общество в восторг, представив, как я дирижирую. Он сделал это так серьезно, так хорошо, так похоже,—что я сам был восхищен. Жена его, чрезвычайно простая и миленькая молодая дама, тоже всячески изъявляла свое сочувствие ко мне. Все это было мне и приятно и вместе как-то совестно. Я очень рад был в 11 часов отправиться домой. Меня проводил до дому Рено пешком. Укладывался для предстоявшей назавтра поездки. This was a very difficult and demanding day. In the morning I was besieged by visitors. Everyone was there! Courteous, interesting Mr Korbay, the young, very handsome composer Klein [100], von Sachs, the pianist Friend with gold in her teeth [101], and Mr Sutro, a doctor of law, and his beautiful wife [102], and I do not even remember who else. All this drove me to the point of insensibility. At 1 o'clock I went to visit the nihilist Stark-Stoleshnikov [103], but he lives so far away and the heat was so terrible that I had to put it off. I called at the Hoffman and there I met Mr Parris, a fellow passenger from the steamer who supplied me with cigarettes [104]. He detests America and thinks only about leaving. I left there hurriedly for lunch with Doctor Neftel, and barely made it in time. Doctor Neftel turned out to be Russian, or at least he was educated in Russia. His wife, I eventually learned, was a Georgian princess, a first cousin of Yegor Ivanovich [105]. She has lived in America since 1860. They often travel to Europe, but have not been back to Russia. I was embarrassed to ask why they had avoided doing so. Both are terribly patriotic, with a profound love for Russia. I took to the man more than to his wife. There was something good-natured, benevolent, sweet and sincere in each Russian word, which was spoken not without difficulty, and each weary movement of this tired and somewhat sad old man. He spoke constantly of his feeling that despotism and bureaucracy had prevented Russia from standing at the head of civilisation. He repeated this notion with different variations many times. His wife is a typically pushy Muscovite lady. She wishes to appear intelligent and independent, but in reality she seems to have neither intelligence nor autonomy. Both are very fond of music, and are very knowledgeable on the subject. Neftel made a name for himself in the field of medicine, and he is very respected in New York. It seems to me that he is a free thinker, who at some point incurred the wrath of the government and was exiled indefinitely from Russia; but it seems that modern liberalism is far removed from nihilism and anarchism. Both repeated several times that he does not associate with the local nihilists [106]. After lunch with them (until 3 o'clock!!!) I ran (which everyone has to do because there are no cab drivers here) to V. N. MacGahan's. If Neftel lived, one might say, luxuriously, then the accommodation of this correspondent for Russian newspapers and journals was just like that of a student. She lives in a Boarding Room, i.e. in a neatly furnished house, where the ground floor has a common living room and common dining room, and the residential quarters are on the upper floors. I found her with a very odd young Russian man Griboyedov, who spoke in completely broken Russian, but perfectly in French and English. He had the appearance of a modern dandy and was a little pretentious. Later the famous sculptor Kamensky[107] appeared, who for some reason has spent the last 20 years living in America. He is an old man with a deep scar on his forehead, sickly and rather pitiful in appearance. I was at a loss when he asked me to tell him everything that I know about present-day Russia. I was completely lost before the magnitude of this task, but, fortunately, Varvara Nikolayevna began to speak about my musical activities, and then I looked at my watch and saw that it was time to scurry home and to change for dinner with Carnegie. As it was Sunday, all the cafés were closed. Since this is the only place where one can: 1) buy cigarettes, and 2) perform the small requirements of nature, and I was in extreme need of both of these, it is possible to imagine how greatly I suffered until I finally arrived home. The remnants of English puritanism, which manifests itself in such absurd pettiness as, for example, one can only obtain a glass of whiskey or a jug of beer on a Sunday by deception, infuriates me. It is said that the legislators who passed this law in New York State are themselves the most terrible drunkards. I had barely managed to change clothes, and then the carriage (which had to be sent for at great expense) set off for Carnegie's. This immensely wealth man lives, in essence, no more splendidly than anyone else. I dined with Reno, Damrosch and his wife, the architect of the Music Hall with his wife, an unknown gentleman and a corpulent friend of Madame Damrosch. I once again found myself sitting beside this very aristocratic and refined-looking lady. This Carnegie is an extraordinary original, who has progressed over the years from a telegraph boy to one of the richest men in America, yet he remains simple and modest, not turning up his nose at any man, and he strikes me as extraordinarily considerate, perhaps because of the way in which he has been so filled with kindness towards me. Throughout the evening he had an exceptionally individual way of showing his feelings for me. He grabbed me by the hand, crying that I was the uncrowned but genuine king of music, embracing me (not kissing; men never kiss here), extolling my greatness by standing on his toes and raising his hands aloft, and, ultimately, bringing the whole company into raptures by his impression of the way I conduct. He did this so seriously, so well, so convincingly, that I myself was delighted. His wife [108], an extremely plain and sweet young lady, also expressed her feelings for me in every possible way. For me this was all very pleasant, and at the same time rather embarrassing. I was very glad to leave for home at 11 o'clock. Reno walked me back home. I packed for the journey the next day.

Monday 29 April/11 May 1891

Майер зашел за мной в 8¼. Ну что я бы делал без Майера? Как бы я достал себе билет именно такой, какой нужно, как бы добрался до жел[езной] дороги, как бы узнал, в какие часы, где, как и что мне делать? Я попал в вагон-салон. Это кресельный наш вагон, только кресла расставлены теснее и спиной к окнам, но так, что можно поворачиваться во все стороны. Окна большие и вид на обе стороны совершенно открытый. Рядом с этим вагоном был вагон-ресторан, а еще через несколько вагонов—курительный вагон с буфетом. Сообщение из вагона в вагон совершенно свободное, гораздо удобнее, чем у нас, ибо переходы эти крытые. Прислуга, т. е. кондукторы, гарсоны в вагоне-ресторане и в буфете с курильней,—негры, очень услужливые и учтивые. В 12 часов я завтракал (цена завтрака один доллар) по карте, имея право съесть хоть все кушанья, назначенные в карте. Обедал в 6, опять-таки так, что из нескольких десятков кушаний я мог выбрать что и сколько угодно, и опять за один доллар. Вагоны гораздо роскошнее, чем у нас, несмотря на отсутствие классов. Роскошь даже совершенно излишняя, напр[имер] фрески, хрустальные украшения и т. п. Туалетов, т. е. отделений, где умывальных приборов с проведенною холодной и горячей водой, полотенец (здесь вообще насчет полотенец удивительное обилие), кусков мыла, щеток и т. п.—множество. Броди по поезду и мойся сколько угодно. Есть ванна и цирюльня. Все это удобно, комфортабельно,—и между тем почему-то наши вагоны мне все-таки симпатичнее. Но может быть, это отражение тоски по родине, которая вчера опять угнетала и грызла меня весь день до сумасшествия.

В 8½ часов мы приехали в Buffalo. Здесь меня ожидала 2 господина, которых Майер просил проводить меня с одного поезда на другой, ибо найтись в лабиринте этого узла разных линий довольно трудно. Один из них поляк-пианист. Свидание с этими господами продолжалось всего 10 минут. Через 50 минут после выхода из Buffalo я уже был на Niagara-Fall. Остановился в Hotel-Kaltenbach, где для меня помещение, опять-таки благодаря Майеру, уже было готово. Отель скромный, вроде небольших Швейцарских,—но очень чистенький и, главное для меня, удобный, ибо в нем все говорят по-немецки. Пил чай, к сожалению, вместе с каким-то господином, на доедавшим разговорами. Чувствовал себя необыкновенно усталым, я думаю, оттого, что в поезде была страшная духота, ибо американцы и особенно американки сквозного ветра боятся, вследствие чего окна все время закрыты и сообщения с внешним воздухом нет. А потом сидеть приходится больше, чем у нас. Остановок почти вовсе нет. Это тем более утомительно, что только первые часы на пути, по берегу реки Гудсона, были интересны для взора; все остальное время местность плоска и мало привлекательна. Лег спать рано. Шум водопада среди ночной тишины очень чувствителен.

Mayer called for me at 8.15. Well what would I do without Mayer? How would I have obtained just the ticket that I needed, how would I have found my way to the railway station, how would I have known what time, where and what I had to do? I was placed in a saloon carriage. This resembles one of our carriages, except that the seats are closer together and the backs are to the windows, but can still be turned in any direction. The windows are large and have completely open views to both sides. Next to this carriage was the dining car, and a few carriages further on there was a smoking and buffet car. The connections between the carriages are continuous, and much more convenient than ours because the junctions are covered. The staff, i.e. the conductors and waiters in the dining and smoking buffet cars, are negros, very helpful and polite. At 12 o'clock I had lunch (the price of lunch is one dollar) à la carte, being entitled to eat practically all the dishes described on the menu. Dinner at 6 was just the same, and so from a few dozen dishes I could select what and how much I wanted, all for one dollar again. The carriages are much more luxurious than ours, despite the lack of classes. The luxury is almost completely unnecessary, so that there are frescos, crystal ornaments, and so on. In the toilets, i.e. compartments with washing facilities, one can find hot and cold drawn water, towels (generally here there is a extraordinary abundance of towels), bars of soap, brushes, etc., in ample quantities. One could amble around the train and wash indefinitely. There is a also bathroom and a barber's shop. This is all convenient and comfortable—and yet for some reason I still prefer our carriages. But perhaps this is a reflection of homesickness, which all yesterday depressed and gnawed at me again to the point of madness.

At 8.30 we arrived in Buffalo. Here I awaited 2 gentleman whom Mayer had asked to accompany me from one train to another, because finding one's bearings in this labyrinth of different inter-connecting lines can be somewhat difficult. One of them was a Polish pianist. My meeting with these gentleman lasted only 10 minutes. Fifty minutes after leaving Buffalo I was already at Niagara Falls. I stayed at the Hotel-Kaltenbach [109], where my room, once again thanks to Mayer, was already prepared. The hotel is modest, like a small Swiss one, but very clean and, importantly, convenient for me because everyone here speaks German. I drank tea, unfortunately in the company of some gentleman who entrapped me in conversation. I felt exceptionally tired, I think due to the train being terribly stuffy, because Americans, and American women especially, have a fear of draughts, and consequently the windows are closed at all times, and no air from the outside can enter. Yet they sit down more than we do, and there are almost no stops. What is even more tedious is that only for the first hours of the journey, along the shores of the Hudson river, were there interesting views; the remainder of the terrain was flat and with little variety. I went to sleep early. The sound of the waterfall could be heard very distinctively amidst the quiet of the night.

Tuesday 30 April/12 May 1891

Ниагара. Встал в 8-ом часу. В 8 Breakfast. Познакомился с хозяином, г. Кальтенбахом. Несколько сдержанный, но весьма учтивый и distinguiched немец. Ландо уже было готово. Гидов здесь нет,—и это прекрасно. Кучер везет повсюду куда следует и частью словами, частью жестами указывает не знающему английского языка, что делать. Сначала мы отправились через старинный мост на Goat-Island. Там, взяв вправо, остановились, и кучер велел мне спуститься к уровню American-Fall. Описывать красоту водопада не буду; ибо эти вещи трудно выразить словами. Красота и величественность зрелища действительно удивительны. Находившись и насмотревшись на эту часть водопада, разделяющегося вообще на несколько отдельных водопадов, из коих два колоссальные, особенно второй, мы отправились по окраине острова к островкам 3 сестер. Вся эта прогулка очаровательна особенно в это время года. Зелень совершенно свежа, и среди травы красуются мои любимчики одуванчики. Страшно хотелось сорвать несколько из этих желтых красавчиков с запахом свежести и весны, но на каждом шагу торчит доска с напоминанием, что даже и wild flowers нельзя срывать. Потом я смотрел на главный водопад Horse Schoe Fall. Грандиозная картина. Оттуда, возвратившись на материк, переехали через дивный, смелый, чудный мост на Канадскую сторону. Мост этот выстроен или, лучше сказать, переброшен через Ниагару всего 2 года тому назад. Голова кружится, когда смотришь вниз. На Канадской стороне мне пришлось решиться, дабы не мучиться мыслью, что я струсил, на очень безобразное переодевание, спуск по лифту под водопад, хождение по тоннелю и, наконец, стояние под самым водопадом, что очень интересно, но немного страшно. Наверху—приставание с покупкой фотографий и всякой другой дряни. Навязчивость и наглость этих пиявок была бы непостижима, если бы по чертам лиц мужского и женского пола, терзавших меня предложениями услуг, я не усмотрел, что это Евреи. Притом Канада уже не Америка. Отсюда мы поехали вниз по течению к Rapid's Wiew. Ниагара, река шириной больше Волги, разделившись на рукава, падает с огромных скал вниз и тут вдруг суживается до размеров Сены; потом, как бы справившись с силами, она натыкается на пороги и вступает в борьбу с ними. Тут по фуникулярной жел[езной] дор[оге] я спустился вниз с проводником-мальчикоми довольно долго шел по берегу на уровне бушующей реки. Зрелище, напоминающее Иматру в больших размерах. Затем я шел довольно долго пешком, около моста опять сел в свой ландо и приехал домой незадолго до обеда. В Table d'hôte'е я сидел вдали от других; обед был европейский, очень вкусный. После обеда ходил к водопаду и вообще по городку пешком. Во время этой прогулки, так же, впрочем, как и утром, никак не мог побороть какую-то особенную, должно быть, нервную усталость, мешающую мне как бы следовало наслаждаться прогулкой и красотой местоположения. Точно будто что-то расклеилось во мне, и машина действует не совсем свободно. В 6 часов 15 минут я выехал в спальном вагоне, в отдельной комнате. Прислужник-негр не особенно любезный и непонятливый. Из-за него я не мог достать еды и лег спать голодный. У добства всевозможные: умывальник, мыло, полотенца, роскошная постель. Но спал скверно. Niagara. I rose before 8 o'clock. Breakfast at 8. I became acquainted with the proprietor, Mr Kaltenbach. He is somewhat reserved, but an exceedingly courteous and distinguished German. A landau was already waiting. There are no guides here, which is splendid. The coachman drives wherever is required, and through a combination of words and gestures indicates what to do for those who do not know the English language. We started by crossing an old bridge to Goat Island. Then we turned to the right, halted, and the driver instructed me to descend to the level of the American Fall. The beauty of the waterfall cannot be described, because such a thing is difficult to express in words. The beauty and majesty of the spectacle is indeed extraordinary. After taking in this part of the waterfall—which is generally divided into several separate falls, of which two are gigantic, especially the second—we travelled to the edge of the Three Sisters islands. This whole walk is fascinating, especially at this time of year. The greenery was fresh with dew, and my favourite dandelions were shining through in the midst of the grass. I terribly wanted to pick a few of these yellow beauties, with their scent of spring freshness, but there were notice boards at every step with a reminder that even the wild flowers must not be plucked. Then I saw the main waterfall, the Horse Shoe Fall. A grandiose spectacle. From there, we returned to the mainland, crossing over a breathtaking cantilevered bridge to the Canadian side. This bridge was constructed, or more accurately, flung across the Niagara all of two years ago [110]. One's head spins when looking down. On the Canadian side I was obliged—so as not to be thought cowardly—to dress up in some very undignified garments, ride down in a lift to the bottom of the waterfall, walk through a tunnel and, finally, to stand beneath the waterfall itself, which is very interesting, but somewhat terrifying. At the top one is pressured into purchasing photographs and all other sorts of nonsense. The persistence and audacity of these leeches would have been inexplicable, had I not seen from the facial features of the gentleman and ladies offering these services that they were Jews. Besides, Canada is not quite America. From here we travelled downstream to Rapid's View. The Niagara, a much wider river than the Volga, divides into branches and falls from enormous rocks, before abruptly tapering to the size of the Seine; then, as if having gathered its force, it strikes the rapids and engages them in battle. I then went down by cable car with a boy guide, and walked quite far along the shore beside the raging river. The spectacle reminded me of Imatra, on a larger scale. Next I went quite some distance on foot around the bridge again, took my seat in the landau, and arrived home shortly before dinner. I was seated away from the others in the Table d'hôte; the food was European, very delicious. After dinner I walked to the waterfall, and generally all around the town on foot. During this walk, and also in the morning, I could not overcome what must be a particular nervous fatigue, which prevented me from appreciating the stroll and the beauty of the location as I ought to have done. It was as if something within me were broken, and the machine could not quite operate freely. At 6.15 I left in a sleeper carriage, in a separate compartment. The negro porter was obtuse and not especially obliging. Because of him I could not order food, and went to bed hungry. I had all manner of facilities: wash basin, soap, towels, and a luxurious bed. But I slept badly.

Notes and References

  1. See Letter 4369 to Vladimir Davydov, 18/30 April 1891.
  2. Morris Reno (1833-1917), the president of the board of directors of "The Music Hall Company of New York".
  3. Edwin Francis Hyde (1842-1933), president of the New York Philharmonic Society from 1888 to 1901.
  4. Ferdinand Mayer (b. 1843), German-born representative of the firm of Wm. Knabe & Co, piano manufacturers, who was appointed to accompany Tchaikovsky for part of his American tour.
  5. Alice Leonora Reno (b. 1871), youngest daughter of Morris Reno and his wife Marie.
  6. The Hotel Normandie stood at the corner of Broadway and 38th Street. In 1928 it was replaced by the present commercial building at 1384 Broadway. See: http://www.greenbuildingsnyc.com/properties/1384-broadway/ (last accessed 25 April 2015).
  7. Walter Damrosch (1862-1950), conductor of the the Oratorio and Symphony Societies in New York, and assistant conductor at the city's Metropolitan Opera. As one of the directors of the Music Hall Company, Damrosch had played a key role in inviting Tchaikovsky to the United States.
  8. In Russia it was customary to conduct wearing a frock-coat, even during rehearsals.
  9. Tchaikovsky was to conduct his Suite No. 3 at his second Music Hall concert on 25 April/7 May.
  10. The famous Hoffman House Hotel was located on Broadway between 24th and 25th Streets. It closed in 1915. See: http://daytoninmanhattan.blogspot.co.uk/2013/05/the-lost-hoffman-house-hotel-broadway.html (last accessed 25 April 2015).
  11. The elevated railway run by the Manhattan Railway Company, later referred to simply as the "Elevated" in Tchaikovsky's diary (see also Wikipedia).
  12. On 17 May 1890 Damrosch had married Margaret Blaine (1867-1949), the daughter of U.S. Secretary of State and former presidential candidate James Gillespie Blaine (1830-1893).
  13. Andrew Carnegie (1835-1919), Scottish-born industrialist and philanthropist, who had invested about $2 million in the construction of the Music Hall which later took his name.
  14. The New York Athletic Club opened in 1885 on the corner of West 55th Street and 6th Avenue.
  15. The English Club in Moscow was founded in 1772, and included Aleksandr Pushkin, Fyodor Tyutchev and Lev Tolstoy amongst its members. Since 1917 the former club building on Tverskaya Street has been used as a museum, and is now the State Central Museum of Contemporary History of Russia.
  16. William Reinhard (b. 1864), German-born salesman for William Knabe & Co..
  17. Presumably Knabe's "warerooms" at 112 Fifth Avenue.
  18. Napoleon Sarony (1821-1896), whose photographic studio was located at 37 Union Square (see also Wikipedia). Sarony took Photo 96, Photo 97 and Photo 98 of Tchaikovsky.
  19. New York's famous Central Park had been opened in 1857 on former Manhatten swampland.
  20. There were three Delmonico's restaurants in New York at this time (one of which was closed for renovations), but it appears that Tchaikovsky visited the one on the corner of Fifth Avenue and 26th Street, within walking distance of his hotel.
  21. Marie Emma Hyde (née Brown, 1844-1918).
  22. The former Metropolitan Opera House between West 39th Street and West 40th Street on Broadway.
  23. Max Wilhelm Carl Vogrich (1852-1916) was actually a Hungarian pianist and composer (not Austrian, as sometimes stated), who had moved to New York in 1886. His oratorio The Captivity, composed in 1885, was receiving its world première on this occasion, with Vogrich's wife (Alice Kees) as the lead soprano.
  24. Pyotr Sergeyevich Botkin (1865-1933), junior secretary to the Russian diplomatic mission in the American capital.
  25. William von Sachs (b. 1856), journalist and music critic of the Commercial Advertiser in New York.
  26. The passenger manifest for the La Bretagne includes "Mr Albert May", aged 26, and "Mr Ph. Busso", aged 24, both of whom are described as "merchants" from France bound for New York. See: New York, Passenger Lists, 1820-1957 on http://www.ancestry.com (accessed 25 April 2015).
  27. Messrs May and Busso, mentioned in the previous day's diary entry, were staying at the Hotel Martin at 19 Lafayette Place, Greenwich Village, which was predominantly frequented by French nationals; in 1899 it became the Lafayette Hotel. See: Michael Batterberry & Arianne Ruskin Batterberry, On the Town in New York. The Landmark History of Eating, Drinking and Entertainments from the American Revolution to the Food Revolution (1999), p. 228.
  28. The City Hall Post Office and Courthouse stood off Broadway in Lower Manhattan. It was demolished in 1939 and is now part of City Hall Park (see also Wikipedia).
  29. Gustav Schirmer (1829-1893), a German-born music publisher who founded the company which bore his name in 1861. At the time of Tchaikovsky's visit his firm's main office was at 701 Broadway, but the following year they opened a larger headquarters at 108 East 16th Street.
  30. There is no evidence that Tchaikovsky agreed to this request.
  31. Ivy Maud Ross (b. 1865, d. after 1930), the daughter of John Ross, a Scottish emigrant father and a Canadian mother, was a correspondent for the New York Morning Journal, in which Tchaikovsky's article entitled Wagner and His Music would appear on 3 May 1891 [N.S.].
  32. Helen Hopekirk (1856-1945), a Scottish pianist who had married the music critic William A. Wilson in 1882, and lived in Vienna, Paris and the United States.
  33. Tchaikovsky was rehearsing his choruses Our Father (No. 6 from the Nine Church Pieces) and Legend for his concert on 26 April/8 May 1891.
  34. William Burnet Tuthill (1835-1929), who was also a talented amateur cellist and served as a board member of the Oratorio Society of New York along with Andrew Carnegie (see also Wikipedia).
  35. Waldemar Stark (b. 1847), who had emigrated from Russia to America in 1884.
  36. The SS Fürst Bismarck made its maiden voyage from Hamburg to New York on 29 November 1890. Tchaikovsky was scheduled to board it for his return journey on 9/21 May 1891, and arrive at Hamburg eight days later. The ship was subsequently owned by the Russian, Austrian and Italian navies (see also Wikipedia).
  37. One Russian verst was roughly equivalent to 1.06 kilometres (0.66 miles). In fact Broadway runs for around 21 kilometres (13 miles) through Manhattan, and an additional 32 kilometres (20 miles) through the rest of the city.
  38. The former Treasury Building (now Federal Hall) was located at 26 Wall Street in Manhattan (see also Wikipedia).
  39. Hyde was vice-president of the Central Trust Company of New York from 1886 until his retirement in 1919. The bank's headquarters were then at 54 Wall Street.
  40. The New York Stock Exchange has occupied its current site at 11 Wall Street since 1865.
  41. Presumably the Serenade in D-flat major from Borodin's Petite suite for piano (1885).
  42. In The Diaries of Tchaikovsky (1945), p. 306, Wladimir Lakond observes that 1 May "was the traditional May Day holiday", although it was not a public holiday in New York State.
  43. Adele aus der Ohe, German pianist and composer (1861-1937), who played Tchaikovsky's Piano Concerto No. 1 under his direction on 27 April/9 May 1891 at the Music Hall in New York, and subsequently on 3/15 May and 6/18 May 1891 in Baltimore and Philadelphia respectively.
  44. Letter 4370 to the conductor Eduard Nápravník, 20 April/2 May 1891.
  45. Tchaikovsky's publisher, Pyotr Jurgenson, was sending him the traditional Russian Easter greeting. 21 April 1891 [O.S.] was Easter Sunday by the Russian Orthodox calendar, whereas the western Christian churches had already celebrated their Easter on 29 March [N.S.].
  46. "No, only he who has known" are the opening words of the song better known in English as 'None but the Lonely Heart', No. 6 of the Six Romances, Op. 6 (1869).
  47. The identity of Mr Narraynov (Наррайнов) and his wife has not yet been established, and it is possible that Tchaikovsky noted down their surname incorrectly.
  48. Often incorrectly assumed to be a Russian folksong, "The Red Sarafan" was composed by Aleksandr Varlamov (1801-1848), to words by Nikolay Tsyganov (1797-1831). The title refers to a traditional Russian women's pinafore dress.
  49. The Austrian composer Sigismond Thalberg (1812-1871) wrote a set of variations for piano on Varlamov's tune, which were published in 1836 as the second of his 2 Airs Russes Variés, Op.17.
  50. It is interesting to note that, according to his passport applications, Sachs was actually 5 feet and 7½ inches (1.7 metres) tall. Tchaikovsky's height is unknown, but observers generally described him being as taller than average.
  51. Gustav Schirmer lived on the 4th floor of the Dakota apartment building (completed in 1884) on the corner of West 72nd Street and Central Park West. See Wikipedia (last accessed 26 April 2015).
  52. Schirmer's passport applications give his date of birth as 19 September 1829, making him only 61 at this date. They also state that he came to America in 1840, contrary to the next sentence in Tchaikovsky's diary.
  53. Gustav Schirmer and his wife Mary Frances (née Fairchild, b. 1837), had seven children: Frances Nelson (1858-1903), Rudolph Edward (1859-1919), Minnie (b. 1861), Florence (b. 1862), Gustave (1864-1907), Maria (b. 1869), and Elsa Berta (b. 1871). Florence was married to John White, and had a five-year-old son, Gustav John Schirmer White (1886-1963).
  54. The Hungarian conductor Anton Seidl (1850–1898) was a colleague of Walter Damrosch in New York.
  55. Mathilde aus der Ohe (1850-1906), who was travelling with her younger sister Adele.
  56. The cantata Sulamith by Leopold Damrosch (1832-1885) received its première on 24 April 1882 [N.S.] in New York.
  57. The cantata Da Jesus an dem Kreuz stund ("The Seven Last Words of Christ"), SWV 478 (1657), by the German composer Heinrich Schütz (1585-1672).
  58. Our Father—No. 6 from the Nine Church Pieces (1885)—and Legend—a choral arrangement of No. 5 from the Sixteen Songs for Children, Op. 54 (1881-83).
  59. The New York City Directory for 1891 lists Henry Romeike at 110 5th Avenue (home address Sheepshead Bay, Long Island), with an advertisement (p. 1161) "Romeike: Furnishes cuttings, on any subject, from any newspaper in the U. S., etc. Cuttings from all N. Y. dailies since 1884. 110 Fifth Ave (Judge Building)".
  60. The Down Town Association private club was established in 1859, and its present clubhouse opened at 60 Pine Street, Lower Manhattan, in 1887.
  61. The Chickering Hall opened in 1875 on the corner of Fifth Avenue and 18th Street, but was ultimately supplanted by Andrew Carnegie's new Music Hall. It was demolished in 1901.
  62. Sir Charles Santley (1834-1922), renowned English baritone.
  63. Henry Theophilus Fink (1854-1926), music editor of the New York Evening Post since 1881.
  64. Approximately equivalent to $120,000 at that time. In comparison, Tchaikovsky's conducting fee for his four concerts at Carnegie Hall was only $2500.
  65. In January 1890 Tchaikovsky had previously declined a request from the German pianist Franz Rummel (1853-1901) to conduct a concert in Brussels that winter, on the grounds of poor health.
  66. The New York Symphony Orchestra, conducted by Walter Damrosch, performed the hymn My Country 'Tis of Thee (also known as "America"), set to lyrics by Samuel Francis Smith (1808-1895), and the tune of the British anthem God Save the Queen. The song The Star-Spangled Banner was not adopted as the official national anthem of the United States until 1931.
  67. Henry Codman Potter (1835-1908), bishop of the Episcopal Diocese of New York from 1887 to 1908.
  68. Leonora Overture No. 3, Op. 72b (1805-06), by Ludwig van Beethoven.
  69. Tchaikovsky's Coronation March in D major (1883), under the title Marche solonelle, was being performed for the first time in the United States.
  70. The Te Deum, Op. 22 (1849) by Hector Berlioz was receiving its New York première, with tenor soloist Italo Campanini, and the chorus of the Oratorio Society of New York.
  71. Tchaikovsky was quoting from the article 'Music crowned in its new home' in the New York Herald, 6 May 1891.
  72. Presumably Tchaikovsky meant "Baltimore" instead of "Boston".
  73. Mendelssohn's oratorio Elijah, Op. 70 (1846) was the only item at this second concert of the opening week's festival, performed by the New York Symphony Orchestra and Oratorio Society of New York, with Walter Damrosch conducting.
  74. George Frederick William Holls (1857-1903), American lawyer, author, and music patron. In fact Tchaikovsky did attend dinner with Andrew Carnegie on Sunday 28 April/10 May, and his visit to Holls' home took place on Tuesday 7/19 May 1891.
  75. This was Tchaikovsky's birthday.
  76. Antonia Mielke (1852-1907), German soprano, whom Tchaikovsky knew from her visit to Saint Petersburg.
  77. The programme for this afternoon concert consisted of the Overture and Act II finale from Mozart's La Nozze di Figaro (1786); Tchaikovsky's Suite No. 3, Op. 55 (1884); an aria from Massenet's L'Esclarmonde (1889), with the soprano Clementine de Vere; the aria "Ich liebe dich" from Heinrich Marschner's opera Hans Heiling (1833), with the baritone Theodor Reichmann (which was sung instead of the scheduled aria from Le roi de Lahore by Massenet); and the Prelude and Liebestod from Wagner's Tristran und Isolde (1857-59). In all items except for Tchaikovsky's suite, the New York Symphony Orchestra was conducted by Walter Damrosch.
  78. John P. Jackson (1848-1897), English-born reporter for the New York Herald.
  79. Ernest J. Knabe (1837-1894), who managed the firm founded by his father.
  80. Martinelli's restaurant was at 136 Fifth Avenue. This is possibly the same "Italian restaurant" mentioned in other diary entries.
  81. Tchaikovsky did successfully manage to bring his figurine of the Statue of Liberty through Russian customs, and it now sits in the Klin House-Museum.
  82. Varvara Nikolayevna MacGahan (née Elagin, 1851-1904), who wrote under the pseudonym of "Vlad Kashirin". In 1876 she became the Russian correspondent to the New York Herald, and four years later joined the staff of the New York Times. She also wrote for the Sydney Herald and the Saint Petersburg newspaper The Voice (Голос), and translated the works of Mark Twain and Edgar Allen Poe into Russian. Her husband was the American reporter Janarius Aloysius MacGahan (1844-1878).
  83. William Basil Neftel (1830-1906) and his wife Nadine (1828-1908), who both emigrated to the United States in 1865.
  84. Eugene Weiner (1845-1903), German-born flutist, president of the New York Philharmonic Club. No letters from Tchaikovsky (who visited Tiflis every year between 1886 and 1890) to Weiner have yet come to light.
  85. The programme for this concert consisted of the cantata Da Jesus an dem Kreuz stund, SWV 478 (1657), by Heinrich Schutz; Tchaikovsky's choruses "Our Father" (1885) and Legend, Op. 54, No. 5 (1889); and the cantata Sulamith (1882) by Leopold Damrosch, with soloists Antonia Mielke (soprano) and Andreas Dippel (tenor). The Oratorio Society of New York and New York Symphony Orchestra were conducted by Tchaikovsky and Leopold Damrosch. The first three works were receiving their American premières.
  86. Gustav Dannreuther (1853-1923), violinist and concertmaster of the New York Symphony Orchestra. His brother was the pianist Edward Dannreuther (1844-1905), who had given the first performance in England of Tchaikovsky's Piano Concerto No. 1 in 1876, and suggested a series of alterations which the composer adopted.
  87. Tchaikovsky struck out ten lines from his diary entry at this point.
  88. John C. Rietzel (1852-1911), American violinist.
  89. No. 3 of the Six Romances, Op. 6 (1869). The singer was C. Katie (Katherine) Alves (1862-1927), whom Tchaikovsky heard singing this romance at rehearsals the previous day.
  90. The afternoon concert consisted of Beethoven's Symphony No. 5, Op. 67 (1808); the songs 'To Sleep' by Walter Damrosch and 'Bitterly and Sweetly' by Tchaikovsky, sung by C. Katie Alves; Tchaikovsky's Piano Concerto No. 1, Op. 23 (1874-75) with Adele aus der Ohe, conducted by the author; and the Prelude and Flower Maiden scene from Act II of Wagner's opera Parsifal (1881), with the women's chorus of the Oratorio Society of New York. Except for the concerto (performed under Tchaikovsky's baton), the New York Symphony Orchestra was conducted by Walter Damrosch.
  91. The Manhattan Club was a private social club formed in 1865. At the time of Tchaikovsky's visit they occupied the former mansion of Alexander Turney Stewart (1803-1876) on the north west corner of Fifth Avenue and 34th Street (see also Wikipedia).
  92. Actually Frank Valentin Van der Stucken (1858-1929), American pianist, conductor and composer.
  93. Francis (Ferenc) Korbay (1846-1913), Hungarian violinist and composer, and a godson of Franz Liszt.
  94. Rudolph E. Schirmer (1859-1919), who in 1907 would later succeed his father and older brother Gustave, as president of the Schirmer music publishing company.
  95. Julius von Sachs (b. 1854), older brother of William von Sachs.
  96. Carl Schurz (1829-1906), former U. S. Secretary of the Interior (1877-1881), who at this time was representative of the Hamburg American Steamship Company.
  97. Lajos Kossuth (1802-1894), Hungarian lawyer, journalist, politician and Governor-President of Hungary during the 1848-49 revolution.
  98. Aleksandr Ivanovich Herzen (Герцен, 1812-1870), Russian author and socialist.
  99. Giuseppe Mazzini (1805-1872), Italian politician journalist, and campaigner for the unification of Italy.
  100. Bruno Oscar Klein (1856-1911), German-born composer and organist, who had emigrated to the United States in 1876.
  101. Alvina Friend, later Sinsheimer (1863?-1915), a student of Raphael Joseffy in New York and Teodor Leszetycki in Vienna.
  102. Theodore Sutro (1845-1927) and his wife Florence Edith (née Clinton, 1865-1906).
  103. Presumably the assistant architect of the Music Hall, Waldemar R. Stark, whom Tchaikovsky had promised to visit on 18/30 April. His address at 177 Allen Street was approximately four miles from Tchaikovsky's hotel.
  104. The passenger manifest for the La Bretagne includes "Mr Reynaldo Paris", described as a 28-year old merchant from Columbia. See New York, Passenger Lists, 1820-1957http://www.ancestry.com (accessed 25 April 2015).
  105. Prince Yegor Ivanovich Gruzinsky (d. 1886), writer and translator.
  106. For more on the Russian nihilist movement, see Wikipedia.
  107. Theodore (Fyodor) Kamensky (1836-1913), Russian sculptor, who emigrated to America in 1873.
  108. Louise Carnegie (née Whitfield, 1857-1946), was Andrew Carnegie's second wife, whom he married in 1886.
  109. The Hotel Kaltenbach had been founded in 1878 by German-born Andreas Kaltenbach (1828-1913).
  110. Tchaikovsky would appear to be describing the second Falls View Suspension Bridge, constructed in just 38 days in the spring of 1889 to replace its predecessor, which had collapsed during a storm on 10 January the same year.